Текст книги "Пуля многое переворачивает в голове (СИ)"

Автор книги: Александр Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Пуля многое переворачивает в голове

Фрагмент 1

1

Ощущения? Хреновые ощущения. Самое яркое – сводящая с ума головная боль. Тупая, нудная. И туман перед глазами. В общем-то, оно и понятно: такая травма плюс последствия общего наркоза. И тошнота. А ещё – то, что называют «вертолёт». Если когда-нибудь допивались до такого состояния, что у вас кровать качается, когда вы на неё улеглись, то поймёте.

Нет, я не алкаш. И алкоголь переношу отлично: за всю мою долгую жизнь всего раза три случались небольшие выпадения памяти. Но по молодости пару раз «ловил» и этот самый «вертолёт», который, как вы понимаете, запомнить можно только в том случае, когда ты именно в памяти. Кстати, и «лекарство» от него знаю. Правда, уже узнал о нём в те времена, когда уже почти перестал пить: с пары бокалов вина раз в полгода, которые я мог позволить себе в последние лет пятнадцать, до такого состоя уж точно не напьёшься. Лекарство? Говорят, надо просто опустить с кровати одну ногу и поставить её на пол. Как рукой снимает!

Мыслей в голове тоже ноль. Помню, после операции в больнице бывшего 4-го управления в Киеве, когда мне кололи наркотики, такая же ситуация была: лежу, всё соображаю, а в башке ни единой мысли. Целые сутки. Потом мысли появились.

Нет, я не напивался. Я в больнице, о чём говорит повязка на голове, белые стены и специфический больничный запах, который ни с чем не перепутаешь. Левая рука привязана к кровати, а в локтевом сгибе ощущается что-то постороннее. Капельница? Пытаюсь скосить глаза, чтобы не шевелить головой. Она, родимая! Значит, скоро явится медсестра, чтобы проверить, не пора ли перекрыть клапан, и увидит, что я после операции пришёл в сознание.

Именно после операции. Потому что там, на площади Белорусского вокзала, я очухался ещё до приезда «скорой». И хорошо помню, как санитары сначала переваливали мою тушку на носилки, потом грузили в новенький «Рафик», который под вопли сирены куда-то помчался. Потом меня бегом-бегом тащили в приёмный покой, перекладывали на каталку и в том же темпе везли в операционную с яркими лампами. Маска на морду, несколько вдохов и… И вот я в палате под капельницей, с затуманенными зрением и мозгами.

Там, на асфальте площади, я пытался пошевелить руками и ногами, несмотря на ужасную боль. Тогда получилось. А сейчас? В башке-то моей после этого доктора покопались. И, не дай бог, что-нибудь лишнее зацепили. Вот обидно-то будет! Хоть генерал мне и говорил, что всё должно завершиться благополучно: они, видите ли, всё просчитали, смоделировали и даже перестраховались на случай непредвиденных случайностей. Ага! Смоделировали, просчитали… Достаточно пары миллиметров, и всё пойдёт не так, как они считали и моделировали.

Нет, шевелятся пальцы рук, шевелятся пальцы ног. Глаза косятся и в одну сторону, и в другую, а уголки губ кривятся по моему желанию. Значит, предварительно будем считать, что никакого паралича не случилось. Попробовать бы ещё язык поставить на ребро, но для этого нужно чуть опустить челюсть. Значит, натянуть кожу на голове. А это больно. Ладно, потерплю, когда швы начнут срастаться.

Бедная Зинаида Корниловна! В прошлом году она возила наш класс в Волгоград, и мы показали, что вполне можем соблюдать дисциплину, не разбегаться, не теряться в незнакомом городе. Да и сложно ей не подчиняться: женщина она суровая, жёсткая, педагогического опыта ей не занимать. Вон, ещё у наших с Рамилькой отцов она была классной руководительницей. Ну, а поскольку наш класс в прошлом году себя «зарекомендовал», на нынешние весенние каникулы она отважилась свозить нас по куда более сложному маршруту. Москва, Минск, Брест, снова Москва. Москву, правда, нам толком посмотреть не удалось. После высадки из поезда на Казанском вокзале Береговая где-то «поймала» грузовое такси ГАЗ-51 с откидными лавками в кузове, обтянутом тентом, и на нём наша толпа в восемнадцать юных рыл переехала на Белорусский вокзал.

Экскурсия посвящена памяти о Великой Отечественной войне. Поэтому после того, как сдали вещи в камеру хранения, помчались в Александровский сад, к могиле Неизвестного Солдата и тумбам с названиями городов-героев. А потом – на экскурсию в Кремль. Времени у нас было немного, потому успели только побродить, попялиться на Царь-пушку с Царь-колоколом. Соборы и дворцы – только снаружи: в Грановитой палате «неприёмный день». А там уже и на поезд пора собираться. Шикарный, «Москва-Варшава»…

В Минске выгрузились под утро. Снова вещи в камеру хранения: ночёвка в столице Белорусской ССР у нас не запланирована, вечером опять в дорогу. Так что мрачное, серое утро встречаем на центральной площади города (больше сорока пяти лет прошло, название уже не помню), у экскурсионных касс. А когда Корниловна вернулась от открывшихся наконец-то касс, грузимся в «мягкий» автобус и долго-долго (в нашем подростковом представлении) катимся куда-то по шоссе, слушая рассказ экскурсовода. Заняться в дороге нечем, пялимся в окошки на серый весенний лес, низкие облака, время от времени начинающие сыпать мелким дождичком. Единственное развлечение – на выезде из Минска автобус обогнал трейлер-танковоз с незачехлённой боевой машиной.

Цель нашего автобусного путешествия – мемориальный комплекс в Хатыни. Впечатляет. Особенно – рассказ экскурсовода о том, как всё происходило. Правда, в соответствии с политикой партии, нам «дуют в уши» о том, что карательную операцию проводили немцы, а не шуцманшафт-батальон, сформированный из оуновцев, как было на самом деле. Искажают правду, «чтобы не испортить межнациональные отношения в советской стране».

Снова вечер, снова поезд, на этот раз более «простенький». Но на вокзале в пограничном Бресте с гигантским количеством подъездных путей мы высаживаемся среди ночи. Кемарим до утра в креслах зала ожиданий, а утром классная руководительница ведёт нас в какую-то спортивную школу, где нас размещают в восьмиместных «номерах». Здесь, вернувшись из Крепости, нам можно будет поспать, чтобы следующим утром выехать в Москву.

Часа за четыре, пока мы шастали по Крепости (сначала группой, с экскурсоводом, а потом маленькими компаниями или вообще поодиночке), где мы только не побывали! Некоторые даже умудрились сходить к советско-польской границе за Тереспольским укреплением. Но после этого было уже не до осмотра города: в «нашу» спортшколу и СПАТЬ!!!

По планам в Москве значилось посещение Мавзолея, потом ГУМа, а после этого – погрузка в поезд Москва-Челябинск. Вот только не «срослось» именно у меня. Как всё должно было случиться, я знаю только со слов генерала, готовившего меня к этому. Открываю глаза, а я лежу в луже на асфальте, вокруг меня суетятся какие-то люди, башка болит и кружится, по морде течёт кровь, одноклассники глядят на меня бешеными глазами, бледное-бледное лицо Береговой, явно пребывающей в предынфарктном состоянии. Извините, Зинаида Корниловна за такой «подарок». И вы, пацаны с девчонками, извините, что я обломал вам поход в «главный магазин страны».

– Очнулся? Как себя чувствуешь?

Медсестра «старая», ей чуть за тридцать.

– Я себя ещё не чувствую, – хриплю я пересохшим горлом.

В глазах женщины пробегает волна беспокойства.

– Что именно не чувствуешь? Руки? Ноги? Что-то ещё?

– Шучу я. И руки, и ноги и всё остальное чувствую. Себя ещё не чувствую. Туман в голове.

– Ты не пугай больше так, шутник! – с облегчением произносит она и, убедившись в том, что капельница ещё не опустела, уносится в коридор: видимо, сообщить, что чудом выживший после попадания пистолетной пули в голову юный пациент пришёл в себя.

Ага. Точно для этого, поскольку через пару минут палата заполняется народом. Пара врачей, пара медсестёр. Игла капельницы вынута, смоченная спиртом ватка приклеена лейкопластырем, доктор уже качает «грушей» манжету на правой руке, чтобы померить мне давление, а сестра поит меня с ложечки чем-то сладеньким. Похоже, раствором глюкозы. Очень вовремя! Горло действительно пересохло.

2

– Организм молодой, с ранением справляется успешно. Очень повезло, что от Белорусского вокзала до Бурденко совсем рядом, мгновенно довезли и сразу же начали операцию. Пуля пробила только кость и твёрдую оболочку мозга, серое вещество практически не повреждено. По сути дела, можно с небольшой натяжкой сказать, что ваш сын получил контузию. Если бы он стоял хотя бы на пару метров ближе к стрелявшему или чуть иначе развернул голову, то всё могло бы быть куда печальнее. Повезло! А так – пулю мы вынули, осколки кости тоже. Рана и послеоперационные швы практически затянулись, скоро швы можно будет снимать. Но некоторое время Михаилу нужно будет полежать у нас, а потом пройти обследование в Институте Сербского: психические последствия подобных ранений бывают самыми непредсказуемыми.

– То есть, он может сойти с ума? – хмурится папа.

– Ну, зачем так пессимистично, Виктор Михайлович? Судя по тому, как ведёт себя Миша, как он разговаривает, он в совершенно здравом уме. Другой разговор – со временем могут проявиться… э-э-э… такие негативные последствия как неврозы, спонтанные судороги и даже эпилептические припадки. Может несколько измениться личность. Но это совершенно не обязательно: могут проявиться, а могут не проявиться, может измениться, а может и не измениться. В Москве, например, живёт и активно работает известный художник-мультипликатор, фронтовик, у которого так и не смогли извлечь из мозга немецкую пулю.

В общем, Станислав Эдуардович, мой лечащий врач, успокаивает папаню в духе доктора, которого через шесть лет сыграет Леонид Броневой: «Голова – предмет тёмный и исследованию не подлежит». На то, в общем-то, мы с генералом и рассчитывали: частичная потеря памяти (а вы буквально всё помните из того, что с вами было полвека назад?), резкое изменение характера и «прибавка умственных способностей» как раз последствиями ранения головного мозга и можно объяснить без малейших натяжек. Есть и ещё куча плюсов и преференций, которыми я обзаведусь, получив справки из Бурденко и Сербского. А пока надо набраться терпения, чтобы выдержать непрерывную головную боль и слабость, а потом «пытки» психиатров.

– Много денег пришлось занимать, чтобы ко мне приехать?

Отец досадливо машет рукой.

– Да что те деньги? Дядюшки твои немного сбросились, на работе люди, профсоюз что-то выделил. Расплатимся со временем.

В месяц у родителей выходит по 120–140 рублей, но поскольку есть корова, есть огород, то нам на четверых этих денег хватает. Не шикуем, но живём «не хуже всех».

Господи, как же я рад его видеть! Утро 10 апреля 1983 года, когда братишка явился ко мне в общагу со страшной вестью, стало для меня гранью, разделившей жизнь до и после. И чего мне стоило месяц ходить из заповедника на старый вокзал, перешагивая через следы крови моего отца на обочине дороги. Он с другом накануне вечером возвращался с рыбалки, когда пьяный мотоциклист решил «понтануться» перед девицей на заднем сиденье, пролетев в считанных сантиметрах от идущих вдоль встречной полосы мужиков. Понтанулся, бляха! Отец в морге, он сам лишился глаза и сел на семь лет, беременная девица получила сотрясение мозга. Но до того дня ещё целых пять лет, и я сделаю всё, чтобы мой папа в тот вечер не оказался на том месте!

– Не надо с этим тянуть. Купи мне билет «Спортлото» 6 на 49, я заполню. Будут у нас деньги и с долгами расплатиться, и тебе в Москве пожить. Только маме не забудь телеграмму отбить, что я уже нормально себя чувствую.

Выигрышные номера за все розыгрыши 1978 года я специально вызубрил, так что в ближайший из них мой билет выиграет около тысячи рублей. Сразу привлекать к себе внимание «главным призом» не хочу, но тысяча – тоже огромные деньги.

– А ты точно себя хорошо чувствуешь? – насторожился папа.

Ну, да. Взял сынуля четырнадцатилетний и объявил, что непременно его билет будет выигрышным.

– Точно. И в голове у меня никакие лишние тараканы не завелись. Тем более, чем ты, кроме шестидесяти копеек, рискуешь?

Доктор не рекомендовал меня расстраивать, поэтому отец предпочёл смолчать.

– Изменился ты…

– Я знаю. Ты же слышал, что говорил Станислав Эдуардович: у меня может несколько измениться личность. И не буду скрывать: она действительно изменилась. Читал я где-то, что пуля многое переворачивает в голове, даже если попала в задницу. А мне она не в задницу попала, а как раз в башку.

«Подставил» меня генерал под какую-то бандитскую разборку, в ходе которой жертва покушения отстреливался от пытающихся «кончить» его «коллег». В кого-то из нападавших промахнулся, а в мою голову – нет. Пистолет малокалиберный, 6,5 с чем-то миллиметров, расстояние достаточно большое, чтобы пуля успела потерять убойную силу, вот и хватило её только на мою черепную кость и твёрдую оболочку мозга. До сих пор не знаю, чем дело для уголовничков закончилось. Милицию, конечно, взуют за то, что допустила не просто стрельбу преступников в людном месте, но и тяжёлое ранение несовершеннолетнего. Так что вы, ребята, меня простите: так было нужно!

– И Зинаиде Корниловне телеграмму пошли о том, что я выздоравливаю. Она же, наверное, уже себя загрызла из-за меня. Не виноватая она ни в чём. Напиши, что беспокоюсь из-за её здоровья.

А билет он мне принёс. И я его заполнил «как надо». До нашего отъезда он вряд ли успеет получить выигрыш. Ничего, в Миассе получит! Заодно и компенсация будет за то, что на заводе столько времени «прогулял».

В Институте Сербского меня мурыжили целую неделю. И уж эти психиатрические «зубры» живенько выявили то, что личность моя таки поменялась: ну, не походят рассуждения пациента на лепет четырнадцатилетнего пацана. Правильная, грамотная речь взрослого человека, очень логичные рассуждения, глубокие выводы. В общем, то, чем я отличался в прежней жизни, перевалив за шесть десятков лет. А в добавок к этому – частичная амнезия. Или, говоря словами Доцента из «Джентльменов удачи», «тут помню, а тут не помню», что заметил и отец. Например, совершенно не помню, что происходило там, на привокзальной площади перед выстрелом. «В прошлой жизни» ничего подобного со мной не случилось, поэтому никаких воспоминаний не осталось, а в этой – сознание перенеслось в те самые двенадцать-пятнадцать минут, пока я лежал без памяти, уже после случившегося.

И вот, наконец, поезд № 182 Москва-Челябинск, нижняя полка купе, моя бледная физиономия с выбритым пятном волос на правой стороне головы отражается в зеркале на двери. А семейная пара «молодых пенсионеров», едущих до Ульяновска, ахает, слушая рассказ отца о моих «приключениях». Поглядывают на меня жалостливо, но я после посадки в поезд своим поведением уже успел убедить их в собственной адекватности, поэтому никаких намёков на страх перед «психом» в глазах попутчиков не наблюдаю.

Домой возвращаемся «на подсосе»: Москва всегда была «дорогим» городом. Так что никаких обедов в вагоне-ресторане, только на крупных станциях папа бегает за какими-нибудь пирожками или пакетиками с варёной картошкой. Ну, плюс соседи подкармливают.

– Да сколько нам до того Ульяновска ехать? Всё равно всего не съедим.

Деньги? Цельная тысяча, но она всё ещё заключена в билете «Спортлото»: выигрыш крупный, и чтобы получить его требуется сдать «корешок» на экспертизу, а она за пару часов не проводится. С отцом договорились, что о моей роли в выигрыше он ничего рассказывать не будет. Типа, купил и заполнил билет сам, чтобы меня порадовать. И оказалось, что действительно порадовал.

– Ты что, на самом деле знал, что это выигрышные номера?

– Знал, пап. Все шесть цифр знал. И в других розыгрышах знаю. Но не хочу привлекать к нам внимания. Нужны будут деньги – получим ещё. Но не сразу, постепенно, когда это потребуется.

– Это что? Последствия… твоего ранения?

– Можно и так сказать. Позже, ближе к зиме, с тобой об этом поговорим. И об этом, и о многом другом.

Он качает головой.

– Ты и впрямь совсем другим стал.

– Каким?

– Взрослым. Глянешь – вроде бы всё тот же пацан, а присмотришься к глазам – мороз по коже берёт от ощущения, что ты даже намного старше меня.

Чуть больше, чем в полтора раза. Тебе в нынешнем сентябре сороковник «стукнет», а мои годики уже седьмой десяток давно «отщёлкивают». Плюс две «вышки», плюс почти два десятилетия работы политаналитиком, плюс полсотни написанных книжек. И со всем этим багажом очутиться в собственном же четырнадцатилетнем теле в 1978 году…

Фрагмент 2

3

Николай Петрович разрешил деду встретить нас с поезда. Благо, сегодня суббота, дедуле из Атляна возвращаться на завод не надо. Завёз школьников и попылил в город. А если суббота, то и мама с ним увязалась, и дядюшки приехали. Я у них – не то, чтобы любимец. Просто старший племянник, который, в отличие от всех маминых братьев, очень хорошо учится и, скорее всего, «со временем далеко пойдёт». А тут они ещё и испереживались из-за того, что мне пуля «в мозги» угодила. Из отцовых телеграмм знают, что со здоровьем у меня почти всё в порядке, но ведь и самим нужно удостовериться, что папаня не приукрашивал моё состояние, чтобы не расстраивать мамулю.

А она – вся в слезах, глядя, как я аккуратно спускаюсь по лесенке вагона. В слезах точно также, как после той самой аварии от которой у меня шрам на лбу: возвращались из гостей от отцова брата. Две женщины (мама и жена водителя) и водитель в кабине, я, отец и ещё какой-то мужик в кузове грузовика. Все взрослые – очень подшофе. При этом жена водителя решила, что она трезвее муженька, и влезла за руль. 8 ноября, снег уже лежит. Поэтому при резком торможении перед ямкой, Урал-355М заносит, и он опрокидывается в кювет, накрыв двоих кузовом (отец успел выпрыгнуть). Мне даже немного весело было от приключения: сейчас скатимся «мордой» машины под откос, и всё обойдётся.

Обошлось для всех, кроме меня. Ни на ком ни царапинки. И я, выскользнув из-под кузова ничего не почувствовал. Даже, подбежав к маме (ноги выше головы), выползающей из открытой двери, удивился тому, что она выть начала «Ой, Мишенька-а-а!». Почувствовал только, что по лицу что-то течёт. Тёплое. А когда попытался это стереть тыльной стороной ладони, удивился ещё больше: откуда кровь? Боли-то я вообще не чувствовал. Ни когда очутился под кузовом, ни когда выбрался из-под него, ни пока меня перевязывали. Единственный раз кольнуло, когда рану в травмопункте зашивали. Зато наутро я был красавчиком! Левый глаз заплыл полностью, правый превратился в щёлочку, синяк на половину лица… Но водителя «отмазал», рассказав в травматологии, что не в аварию попали, а упал на льду и ударился лбом о камень.

Успокоились все, когда увидели, что держусь я нормально, глаза на каждом шагу не закатываю, в обморок не валюсь. И даже какие-то шуточки в адрес дядюшек отпускаю. Нормально всё у меня с мозгами. Только мама, пока ехали с вокзала, который ещё не носит уточнение «старый» (новый будет запущен в эксплуатацию через четыре, кажется, года) до Сарафановской, где живёт самый старший из маминых братьев, всё прижимала меня к себе. Даже забыла, что её в транспорте укачивает…

Посидели у Герасима, отец рассказал о моих (и своих тоже) мытарствах в московских больницах, «обрадовал» тем, что через полгода придётся снова ехать в столицу на новое обследование, а в Миассе нужно будет вставать на учёт у психиатра. Для наблюдения за моим состоянием. Но это – не на всю жизнь, если никаких последствий ранения не будет, на пару лет. В армию я, конечно, вряд ли уже попаду, да и не рвусь я туда теперь: в прошлой жизни отслужил честно, ничем там меня не удивишь. А морзянку до сих пор помню, и в планах есть задумка сунуться на городскую коллективную радиостанцию уже в 1980 году.

В субботу автобус приходит за школярами в середине дня, а не вечером, после того, как дед отвезёт рабочих с завода, так что долго у Герасима не задерживались. Я вообще не хотел «рисоваться» перед весёлой после субботника школотой, но пришлось выходить на улицу, потому что вместе с ребятнёй на том месте, где разворачивается наш «Уралец», увидел Береговую: в крошечном посёлке не скроешь, что я сегодня приезжаю, а кто-то из школьников ей «доложил» об этом. В общем, как мог успокоил Зинаиду Корниловну, пообещал, что наверстаю пропущенное за время, пока я «прохлаждался» в московских больницах.

– Не тяжело тебе будет?

– По предметам, кроме немецкого и физкультуры, не тяжело.

Для классной руководительницы немецкий язык – это болезненно, поскольку она его и ведёт. Но у меня «отмазка» – частичная амнезия, «тут помню, тут не помню». Наверстаю! Попрошу Корниловну дать список слов, которые нужно вызубрить, и наверстаю. Ну, и правила, почитав учебник, вспомню. Я вообще сейчас английский знаю лучше, чем немецкий, да ещё и весьма «подтянул» инглиш, готовясь к «переселению души». Физкультура? Освобождён я от неё до конца учебного года, как минимум. Да и вообще мне пока категорически не рекомендованы большие физические нагрузки, которые, как известно, повышают артериальное давление. Для моего «покоцанного» мозга пока это опасно. Ничего, к концу июля, когда начнётся покос, подтяну здоровье, и можно будет начинать впрягаться в сельский быт.

Пока разговаривал с Береговой (вот кто из-за случившегося переживал, так это она! Постарела, посерела лицом, осунулась), обратил внимание на то, что Ольга Богданова, дочь директора нашего крошечного заводика, подошла к автобусу не одна, а вместе с подругой, Раей Муртазаевой, моей школьной любовью в эти годы. Обе одеты, скорее, «по-рабочему», чем «по-школьному»: сегодня же день рождения Ленина, и, после линейки и пары уроков школу «выгнали» наводить порядок на прилегающей территории.

Красивая девочка с восточной внешностью, как оказалось, с трагической судьбой. И, опять же, строя планы на будущую вторую жизнь, я поставил себе задачей не допустить того, чтобы её судьба повторилась. Чувства? Да не осталось в моём сознании ничего, что испытывал Мишка Карасёв до того момента, как в его башку прилетела пистолетная пуля. Генерал об этом позаботился. Пожалуй, даже Ольга, у которой сейчас роман с Вовкой Штерном по кличке Штирлиц, больше эмоций проявляет, погладывая на меня. Слишком уж подчёркнуто Рая изображает равнодушие.

Господи, какое детство! Впрочем, а чего я хочу? Девочка ведь на шесть дней младше меня, мы с ней самые младшие в классе. Если брать физический возраст, а не умственный. А у неё сейчас и умственный соответствует физическому.

– Привет. Рай, а ты что, к Ольге в гости собралась поехать?

– Да нет, нам просто поболтать нужно было, вот она и задержалась. Может, твой дедушка довезёт её до подсобного хозяйства?

– Оль, так спроси его. Всё равно же мимо едем. Мне, кстати, ваша помощь нужна будет, чтобы пропущенные уроки нагнать. Рай, поможешь?

– А чего это я? – смущается Муртазаева.

– Ну, Ольгу я так и так попрошу переписать домашние задания, а ты… А может, мне просто приятно будет, если ты меня подтягивать возьмёшься? Неужели не переживала за меня? А я очень переживал, как вы перенесёте то, что у вас прямо на глазах случилось. Особенно – за тебя.

– Втрескался, что ли? – подчёркнуто грубовато фыркает порозовевшая от смущения Рая.

– А тебе это нисколько не льстит? Ну, даже вот на столечко? – почти вплотную свожу я большой и указательный пальцы. – Ну, хочешь, я ради того, чтобы ты мне помогала, на колени встану? На твои.

Эта шутка появится лет через десять, и Богданова хохочет, а «моя любовь» краснеет ещё больше, не зная, что ответить.

– А втрескался я или не втрескался, мы с тобой как-нибудь позже поговорим. Сейчас мне нужно, чтобы ты мне с пропущенными темами по алгебре и геометрии подсобила, – продолжаю я уже совершенно серьёзно. – Поможешь перед годовыми контрольными? Оглянуться ведь не успеем, как их нужно будет писать. А там и экзамены…

Да уж… Первые школьные экзамены, перед которыми все одноклассники трепещут. Фигня на постном масле! Особенно – если говорить о сочинении. После пяти десятков книжек и многих сотен статей, написанных мной. Главное – вспомнить о чём в каждой из книг школьной программы написано. Читаю я очень быстро, за две недели наверстаю легко. А вот с теоремами и формулами придётся повозиться. И ни на какую амнезию незнание не спишешь: нет такой оценки в ведомости. И терять год на повторное изучение программы очень не хочется. Мои планы очень и очень завязаны на людей, о которых я помню по «предыдущей» жизни. Хотя, конечно, есть у меня «резервный» способ удлинить время. Сделать сутки длиной хоть 36 часов, хоть 48, хоть все 72 часа.

Все два километра, пока мы ехали до трассы, известной ныне как М5, Рая сидела на коленях у Ольги: автобус был полнёхонек, учитывая моих родителей и ещё пару женщин, которые ездили в город по делам. А выходя при остановке, сделанной по просьбе Богдановой, мило улыбнулась, помахав ей ручкой и даже на мгновенье не переведя на меня взгляд. Еле сдержался, чтобы не рассмеяться из-за этого.

4

Как там в «Волшебнике из страны Оз»? «Дом, милый дом»! В середине «десятых» Зелёную Рощу снесут бульдозерами, и от бывшей солдатской казармы, где сейчас живёт наша семья, останутся только бетонные плиты пола. А я буду видеть посёлок во сне даже после шестидесяти лет. Приезжать туда, чтобы пожить пару деньков в обветшавших, но всё ещё жилых домах. Или в отстроенных заново. Зачастую – вовсе не в нашей квартире, когда-то, до ликвидации ракетной «точки», бывшей кабинетом командира части.

Оказалось, я совсем забыл обстановку квартиры! Раковину с краном, подведённым от батареи отопления, помню. Очаг со встроенной в его стенку духовкой помню. Дощатую перегородку, отделяющую «кухню» от нашей с братом «спальни», помню. Вид на волейбольную площадку под окном, сараи и одноэтажные четырёхквартирные дома помню. Стол с лавкой возле него, на которой мы с братцем сидели, когда ели, помню. Два кресла и репродукцию картины «Дети, убегающие от грозы» в массивной раме, висящую в комнате родителей, помню. И всё! Остальное выветрилось из памяти за четыре с половиной десятка лет. Цвет стен и пола, лампочки, марка чёрно-белого телевизора, вешалки для верхней одежды, посуда…

Не успел толком переодеться после дальней дороги, как примчалась бабушка. Маленькая-маленькая, если сравнивать с моими метр восемьдесят. Да ещё, кажется, уже с парой сантиметров сверх них. Через год, на военкоматской приписной комиссии мне намеряют 187 сантиметров, а в десятом – на сантиметр ниже, из-за чего однокласснику будут ржать: «наверное, ноги перед комиссией помыл». Маленькая, щупленькая, почти всегда повязанная платком: в это время в деревне «неприлично» ходить с непокрытой головой. Особенно – женщинам. Да и погода ещё отнюдь не летняя.

Опять слёзы… Старший внук попал в беду, и бабуля за меня переживала. Снова вопросы о самочувствии.

– Если не считать, что голова почти постоянно болит, то всё нормально.

Как мне обещал генерал, от постоянных головных болей я избавлюсь только через месяц-полтора.

– Придётся терпеть ради возможности прожить вторую жизнь.

Вот и терплю, если анальгина под рукой нет.

Деревенское хозяйство сидеть сиднем не позволят, поэтому отец, едва переоделся, помчался носить воду в баню: и мне, и ему надо отмыться после поезда и больнично-гостиничного бытия. Братцу, всю дорогу сидевшему рядом со мной (мама всё-таки ушла сидеть на капот двигателя автобуса, чтобы лучше видеть дорогу), тоже нашли какое-то занятие. Один я остался на растерзание мамы и её матери. Тоже терплю бесконечные вопросы, многие из которых идут даже не по второму, а по четвёртому-пятому кругу.

– Может, спать пойдёшь? – наконец-то замечает мамуля моё состояние. – Устал, наверное, с дороги.

– Устал. Но потерплю, иначе и баню просплю, и ночью спать не смогу. И так с этими больницами весь режим перекрутил.

Баня уже топится, и меня в неё, ещё не совсем прогревшуюся, провожает папа. Бдит, чтобы плохо не стало. Да я и сам понимаю, что пару месяцев никакого паренья до изнеможения мне не видать. Так, чтобы выскочить из бани, поваляться в сугробе и бежать назад, ощущая на плечах не холод от снега, а просто то, что что-то тяжёлое на них лежит. После такого хлещешь себя веником, а жара не чувствуешь. Очень хочется, но нельзя! Да и где вы, сугробы, в которых можно искупаться после парилки? Вторая половина апреля на дворе, если груды снега и сохранились, то в лесу в оврагах или на северных склонах горушек.

Спал мёртво! Видимо, сказались и усталость, и баня. Но когда подорвался в «отдельно стоящее здание, обозначенное на плане буквами Мэ и Жё», мама уже на ногах: вчера корову доила бабушка, чтобы мамуля могла встретить меня у поезда, а сегодня «праздник закончился», и ей нужно было бежать обихаживать Красулю самой. Пока надевал растоптанные башмаки без шнурков, используемые в качестве «дворовых тапочек», и накидывал на плечи куртку, из которой уже вырос, успела меня потрепать по голове: всё ещё переживает. А когда вернулся «с горки» (тот самый туалет стоит на пологой террасе метрах в семидесяти от казармы, и бежать к нему надо, помимо небольшой пологой лесенки, ещё и по тропинке в горочку), тут же со словами «в больнице же такого тебе не наливали» попробовала всучить мне кружку с ещё тёплым молоком. Пришлось отказаться: знает ведь, что я люблю холодненькое. Но парное полезнее, вот и пытается «поспособствовать скорейшему выздоровлению» первенца.

После плотного семейного завтрака (сельская жизнь подразумевает тяжёлый труд, вот и стараются родители с утра запастись калориями) помчался к Богдановой за домашним заданием. Ближе было бы, конечно, постучать в соседнюю с нашей дверь коридора, где живут Штерны, но Штирлиц – тот ещё раздолбай, в учёбе едва-едва тянущий на троечки, вполне мог чего-нибудь не записать.

Николай Петрович возится возле железного гаража с машиной. Ага, «великий директор», у которого даже «тачка» не лучшая в посёлке: пару лет назад купил Луаз. С высоты грядущих лет в голову приходит мысль: а ведь он – честный мужик, не ворует. Думаете, при дефиците в сельской местности телег и саней, которые производит наш завод, нельзя было бы часть продукции пускать «на лево», а денежки за неё класть в карман? В Союзе всего три завода, выпускающих конные сани и телеги, причём один из них находится аж где-то в Закарпатье. Но ведь не делает этого, живёт скромно, пользуется уважением народа, хоть его и «величают» за глаза Князем. Но это, скорее, за манеру держаться: мужик он грамотный, уверенный в себе, волевой.

Привычно ответил на вопросы о здоровье, и дядя Коля махнул рукой:

– Дома Ольга, иди…

«Хоромы’Богдановых – обыкновенная 'двушка» «хрущёвского» типа, только без санузла. С малипусенькой кухонкой и проходной комнатой. Да и все квартиры в четырёх четырёхквартирных домах такие же. Половина однокомнатных, половина двухкомнатных: это бывшие дома офицерского состава зенитно-ракетной «точки». Точнее, запасных позиций дивизиона. А много ли солдат нужно для охраны территории? Соответственно, и офицеров.