Текст книги "Пуля многое переворачивает в голове (СИ)"
Автор книги: Александр Гор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
– Ты чего вчера до Райки докопался? – проворчала Ольга, когда я закончил переписывать в дневник расписание уроков на неделю и домашние задания.
– Я??? Докопался??? Да у меня просто настроение хорошее было, когда я вас обеих увидел! Уж нельзя и пошутить при встрече с симпатичными девчонками. Тем более, так давно вас не видел…
– Ну, а чего ты тогда начал её смущать? Втрескался, не втрескался…
– Оль, ну начнём с того, про «втрескался» она первая начала. А во-вторых, ты-то чего завелась? Ревнуешь, что ли?
Глаза Богдановой прищурились.
– А если в морду?
Девушка она пока вспыльчива, резкая. Это со временем её судьбинушка помнёт, и характер станет помягче. А в этом возрасте и впрямь может кулаком приложить, если её действительно достать.
Господи! А кого из нас судьба не помнёт? Ни одного одноклассника не знаю, у которого жизненный путь будет устлан ковровой дорожкой.
– Не, меня по морде бить нельзя, – захохотал я. – Помнишь, как Колобок с Чебурашкой побоксировать решили? Чебурашка говорит: «Чур, по ушам не бить», а Колобок добавляет: «По голове тоже». Морда – это голова, а она у меня с заплаткой.
– Как это? – отреагировав на детский анекдот усмешкой и, кажется, чуть «отмякнув», удивляется Ольга.
– Во-первых, пуля в черепушке дырку оставила, а во-вторых, когда пулю доставали, эту дырку расширили. И чтобы мои мозги не выпадали при физических воздействиях, прикрыли эту дырку титановой пластинкой на скобках. А если говорить про ревность, то для меня не секрет, что в твоих глазах я Штирлицу не конкурент.
Эти слова ей тоже не нравятся: пусть она и чуть старше меня, но пятнадцать лет – всё ещё тот возраст, когда «положено» скрывать чувства. Так что молчит Оля. «Держит морду» и молчит.
– Слушай, а ты не можешь на майские Райку к себе в гости позвать?
– Ну, ты, Карасик, точно в неё втрескался! – переходит она в контрнаступление.
– Втрескался, не втрескался, какая разница. Уж и позаигрывать ни с кем нельзя! Да и чего плохого в том, чтобы уделять внимание симпатичным девчонкам? А у нас в классе таких хватает: Райка, ты, Ленка Стафф, твоя сестричка Танька, Ирка…
– А ты очень сильно изменился. Какой-то очень взрослый стал после больницы…
Пришлось повторять афоризм из будущего про пулю и задницу…
Фрагмент 3
5
Всё воскресенье, практически не поднимая головы, я просидел над учебниками и тетрадками. Учёба мне всегда давалась очень легко. Хоть по гуманитарным предметам, хоть по точным наукам, хоть по техническим вопросам. Вот только почти за полвека, прошедшие после окончания школы, многие формулы, даже довольно простые, выветрились из головы совершенно. Так что пришлось серьёзно напрягаться, в качестве отдыха переключаясь на историю, географию и биологию. Мама даже пыталась выгнать меня «поиграть с ребятами». Вот только мне это совершенно не интересно: в прошлой жизни мой возраст перевалил за шесть десятков, и все эти догонялки-бегалки, самодельные «арбалеты», стреляющие скобками из кусочков алюминиевой проволоки, как-то не вдохновляют. Исключение сделал лишь возне с магнитофоном, на который у меня тоже имеются кое-какие планы.
Нет, не на нашу монофоническую четырёхдорожечную «Сонату-304» с её максимальной выходной мощностью полтора ватта и очень скромным качеством воспроизведения. Скоро всё будет намного солиднее! Но пока мне нужно вспомнить, что я писал на катушки. Преимущественно – с телевизора, с программы «Утренняя почта». Боже, какое убожество! Не по тематике, хоть и она тоже не восхищает, а по качеству звука. Сколько там телевизор выдаёт на выходе? Шесть с половиной килогерц? Мдя… Музыкальным слухом я не обделён, хоть в прежней жизни и лень было научиться играть на каком-нибудь инструменте, хотя бы гитаре, поэтому убогость звукозаписей ощущаю буквально на физическом уровне. Нет уж! Пусть «Сонатой» балуется брат-второклассник Славка, который второй день вертится вокруг меня: тоже соскучился и переживал.
Отбой сегодня – сразу после программы «Время». Из-за того, что завтра – в школу.
«Счастливые школьные годы»… Подъём – в пять тридцать. Потому что в шесть пятнадцать уходит автобус. И мой дед ждать опоздавшего не будет: мало того, что ему надо нас, школяров, довезти в Атлян, так ещё и на обратном пути забрать рабочих из Урал-Дачи, чтобы они успели в восьми нуль-нуль на завод. Вечером – в обратном порядке: после пяти увозит рабочих и едет за теми, кто не остаётся в интернате, а решил переночевать дома. Чтобы наутро снова подняться в пять тридцать… Чаще всего, я именно из-за этого подъёма и остаюсь в интернате: всё-таки в интернате можно на полтора часа дольше поспать.
Интернат… «Инкубатор», как мы его называем. Его организовали при школе, когда я учился в пятом классе. Сначала – в паре классов, расположенных рядом со школьной столовой. Но уже на следующий год перенесли на первый этаж двухэтажной кирпичной пристройки к основному деревянному зданию школы. Два классных кабинета переделали под спальни для мальчиков в девочек, один – для «продлёнки» (для выполнения домашних заданий), из бывшего гардероба сделали небольшую кухню и столовую с длинным-длинным общим столом. Так что, высадившись из «Уральца», шагаем в «инкубатор» на завтрак.
Питание для тех, кто не ночует, трёхразовое: завтрак, обед и полдник, после которого надо бежать на автобус. Остающимся ночевать положен ещё и ужин. Вся эта красота обходится в месяц в десять рублей с человека плюс… ведро картошки. В семьдесят пятом и семьдесят шестом случились два года засухи, в городе на базаре картошка резко подорожала, и кое-кто из родителей начал ворчать, что стало дорого. Потом умолкли: с собственного огорода картошка «бесплатная», её все выращивают. Все – буквально! От самого распоследнего работяги до директора.
Время семь утра, можно успеть не только позавтракать, но и «побросать» захваченные из дома вещи и даже сделать что-нибудь неотложное. А минут за пять-десять до звонка – вперёд, за знаниями!
Первые два дня недели – бесконечная череда «интервью». Одноклассники, учителя, ученики других классов, просто атлянские знакомые из числа взрослых. Просто снова почувствовал себя этакой медиаперсоной, как после возвращения в Миасс в марте 2014-го! Ответы на бесконечные вопросы о здоровье и «врастание» в школьный режим.
Рая? Держится подчёркнуто высокомерно и равнодушно. Но остаться после уроков, чтобы разобраться с алгеброй, не отказалась. Разумеется, в присутствии Богдановой. Будь я прежним, четырнадцатилетним Мишкой Карасёвым, я всё воспринимал бы за чистую монету и переживал. А теперь – едва удерживаюсь от того, чтобы не перейти грань в шуточках и подколках. Мне она теперь просто приятна как симпатичный ребёнок, едва начавший взрослеть. Анекдоты, приколы, каламбуры. Не выдерживает:
– Ты такой весёлый стал.
И тут же:
– А ты правда хочешь, чтобы я на праздники к Ольге в гости приехала?
Тон равнодушный-равнодушный! И Богданова ехидно на меня поглядывает.
– Очень рад буду, если приедешь. Ты же у нас на Зелёной Роще ещё не была, мы тебе много чего интересного показать можем. Если отец разрешит, даже по окрестностям на мотоцикле покатаемся.
– С Ольгой вместе? Втроём? У вас мотоцикл с коляской, что ли?
– Да нет, обыкновенный «Восход». Но что-то мне подсказывает, что ей тоже будет, с кем покататься, – смеюсь я. – Так что, скорее всего, вчетвером.
Директорская дочка из-за намёка на толстые обстоятельства её отношений со Штерном недовольно поджимает губы, но молчит.
– Я подумаю…
Я не сказала «да», милорд. Но не сказала «нет»!
– А ты какие-нибудь стихи в больнице написал?
Я покачал головой.
– Не до того как-то было. У меня ведь позавчера был первый день, когда голова не болела. И не знаю, смогу ли я теперь что-нибудь написать.
Это точно! Строчить детский лепет с рифмами «любовь-морковь» и «пакля-рвакля» меня «не греет», а что-то более серьёзное… Не испытываю ни потребности, ни возможности.
Комментарий «жаль» произносится с таким деланным высокомерием, что меня раздирает смех.
– Я, пока в больнице, решил фантастический роман написать. Про юношу-рыцаря и принцессу.
Эх, придётся мне в пятый или шестой раз переписывать «Сын своего отца»! Или просто распечатать книгу на лазерном принтере? Только, блин, как тогда отмазаться от того что она опечатана «типографским способом»?
– Фантастическую? А причём тогда рыцари и принцессы?
– Ну, понимаешь, там межзвёздный пассажирский лайнер потерпел аварию, люди спаслись, но у них деградировала промышленность, и они скатились к средневековому уровню общества. А рыцарь ещё и немножко колдун…
– Ну, это ты, наверное. А принцесса?
– Если хочешь, могу сделать её похожей на тебя.
Лыбу удержать не получается.
– Вот ещё! – фыркает одноклассница.
И сразу же за этим:
– Дашь почитать?
– Рай, это будет очень нескоро. Я же книжку только-только задумал, а она будет большой, – развожу я пальцы до толщины почти «Войны и мира». – К осени, скорее всего, только примерно четверть смогу написать…
Чего я к ней так прицепился, если воспринимаю её всего лишь как симпатичного ребёнка? Так ведь, блин, и влюбить в себя девочку можно. Вовсе не из-за каких-либо педофильских наклонностей. Мне нужно, чтобы через два года Муртазаева не наделала фатальных ошибок. Даже ценой её разбитого юного сердечка. За счёт молодости сердечные страдания быстро «замаскируются» новыми впечатлениями, новыми увлечениями. И я самоуверенно считаю, что претендентов на новую любовь она будет сравнивать со мной, старым, пенсионного возраста дамским угодником.
В среду всё-таки поехал домой. Чтобы договориться с отцом о пятничной поездке в город. Ему надо предъявить билет «Спортлото» на оплату, а мне – встать на учёт «психа». Ну, и вообще мне с папой надо поговорить о том, как дальше жить будем. По-мужски поговорить. Ему на целый день отпрашиваться с работы, а мне прогуливать уроки. У психиатров ведь тоже за пять минут не обернуться. И это – не считая очередей. Имея на руках «талмуд» моей истории болезни с авторитетнейшими заключениями «светил» из Института Сербского, надеюсь, местные дохтура не станут запирать меня в «дурку» для наблюдения. Тем более, эта самая «дурка» находится вовсе не в Миассе, а аж под Челябинском.
6
– Пап, нам нужно будет переезжать в Атлян.
С «психовскими» делами мы расправились к середине дня. А поскольку время – ни туда, ни сюда, ни ему на работу не успеть вернуться, ни мне на уроки, гуляем по городу. А где самое лучшее место для прогулок? Правильно! Бульварная часть проспекта Автозаводцев. В восемьдесят четвёртом улицу расширят для того, чтобы по ней могли проезжать троллейбусы, чудесные тенистые тополя вырубят, а лавочки вдоль центральной дорожки бульвара снесут. Да, сейчас ещё не лето, смолистые почки на тополях только-только набухают, но сидеть тут всё равно приятно. В том числе – из-за запаха этих самых почек, почти не «разбавляемого» выхлопными газами главной магистрали города. Машин-то в Миассе пока не очень много.
– Это ещё зачем?
Отец с 1940 года жил в Урал-Даче, куда перебралась семья деда после того, как закончился срок заключения, полученный во врем раскулачивания. По сути дела, просто перевалила с северо-западного склона Главного Уральского хребта на юго-восточный. В общем, если не считать службы на флоте и полутора лет жизни в Миассе, всю жизнь прожил в горной тайге. А тут я предлагаю ему бросить нашу красотищу, чтобы перебраться в большой посёлок.
– Во-первых, обрати внимание на то, что творится в Зелёной Роще. Просто присмотрись: люди ведь потихоньку начали спиваться. Если бы не хозяйство, то всё происходило бы ещё быстрее. Им просто нечем заняться, вот и пьют. И чем дальше, тем больше пить будут. Вы-то с мамой не большие любители этого дела, поэтому вас уже начинают считать белыми воронами. Молодёжь вся уезжает в город. Учиться, работать на крупных предприятиях. Лет десять, и половина населения в посёлке уйдёт на пенсию. Во-вторых, мне через два года заканчивать школу, и тоже поступать. Только с Зелёной Рощи на учёбу в Миасс не наездишься.
– Уже решил, куда поступать?
– Я бы, конечно, в институт хотел, но ведь мама на дыбы встанет, в Челябинск меня не отпустит. Особенно – после случившегося. Вот я и подумал, что лучше будет в Электромеханический техникум на Машгородке. Его недавно открыли, распределение на военные предприятия. Плюс специальность – очень востребованная в ближайшие годы, электроника и радиотехника. А после него можно и в вечерний институт.
– Так может, тогда лучше к тому времени сразу в Миасс переезжать? – задумчиво пробормотал папаня.
– Нет, пап. Тут, понимаешь, какое дело? К тому времени, когда я начну учиться, техникуму станут выделять места в общежитии. Но только тем, у кого не миасская прописка. А по окончании, как молодому специалисту, мне в течение трёх лет могут дать квартиру. Но, опять же, если я не прописан в Миассе. Может, только однокомнатную, а может, если успею жениться, и ребёнок появится, даже двухкомнатную.
Врать родителям нехорошо. Вот только жениться я не собираюсь ни до получения квартиры, ни несколько лет после этого. Да и может так случиться, что к моменту «решения квартирного вопроса» я буду очень далеко от Миасса. Но кое какие «долги предыдущей жизни» отдать я просто обязан! Минимум – добиться того, чтобы мой отец не оказался вечером 9 апреля 1983 года на участке автодороги от миасской улицы Труда до посёлка Ильменского заповедника. И самое простое – сделать так, чтобы наша семья переехала не в тот посёлок, а в Атлян.
– Откуда ты всё это знаешь?
– Интересовался, – пожал я плечами.
– Интересовался… И всё уже спланировал. Даже за нас. Не каждый взрослый так может.
Дык! Не каждый взрослый и будущее знает!
– Только где жить в этом Атляне?
– Так ведь и переезжать не завтра! Я думаю, надо купить какую-нибудь развалюху. Не очень далеко от центра, лучше – не на горе. Снести её ко всем чертям, а на её месте построить большой, хороший дом, чтобы вам с мамой и на пенсии с ним не маяться. С водой, с водяным отоплением, с гаражом, с тёплым туалетом и ванной. Пусть, как ты считаешь, в строительных делах у меня и руки из жопы растут, но ЧТО строить, я соображаю.
– Думаешь, легко дом построить? Вспомни, сколько мы с баней маялись. А дом даже по площади надо рубить раза в четыре больше! Денег-то сколько на это уйдёт!
В четыре раза… Щас! А шестьдесят-семьдесят квадратов вместо девяти или десяти, как наша баня, не хочешь?
– Тебе сколько на него надо? Десять? Пятнадцать? Двадцать тысяч? Сделаю я эти деньги, и нам самим пуп рвать не потребуется – людей наймём. И строить его надо не из брёвен, а из бруса. Это – почти как из кубиков лепить: концы брусков рубить «в лапу», а между ними только мох прокладывать, никакого желобка вырубать не нужно.
– «Сделает» он деньги! Умный какой!
– Четыре или пять лотерейных билетов на одну выигрышную комбинацию, и всё. Только потом придётся эту лавочку прикрыть, чтобы не привлекать к себе внимания. А пока до этого не дойдёт, в каждом розыгрыше я буду по три-четыре номера «угадывать». Чтобы люди привыкли, что мы удачливые. И после этого супер-выигрыша тоже пару лет придётся по мелочам баловаться. Я на два года вперёд все выигрышные номера каждого тиража знаю.
Ворчит. Не верит. Дошло и до моих строительных заявок.
– Туалет тёплый, ванна, водяное отопление… Губёнки раскатал!
Курить он бросит будущей зимой после того, как переболеет пневмонией. А пока нервно затягивается «Беломориной», выпуская при этом густые клубы сизого дыма. На удивление, мне, суперзаядлому курильщику, после трёх недель в больницах, курить совсем не хочется. Никотиновой ломки не испытывал, поскольку Мишка Карасёв до ранения не курил, а с психологической я справился в дни болезни.
– А ты забыл, как это у дяди Данила в Уфе сделано? Бак в печке, трубы по дому разведены. Скважину пробурил и поставил насос – вот тебе и вода в доме. Яму на задах огорода вырыл, щебня насыпал в неё, вот тебе и слив из отапливаемого туалета. Надо будет, и говновозку из колонии раз в год можно будет пригнать.
Есть такая буква. Сортиры в детской колонии обычные, типа «дырка в полу», и из выгребной ямы всё «богатство» периодически откачивается и куда-то вывозится.
– А корова? А покосы?
– Пап, ну я же сказал: это будет через два года. Лучше даже осенью, чтобы мы на Зелёной Рощи успели сена накосить. То есть, у нас на решение этого вопрос целых три года! И работу к этому времени можно будет найти, и всё остальное, вроде получения прав, решить. Я, кстати, к тому времени тоже постараюсь сдать на права.
Ещё одна болезненная тема. Из Зелёной Рощи до Миасса за тридцать пять вёрст не наездишься, чтобы обучиться в автошколе, а потом сдать экзамен. Вот и поддался мой батюшка на авантюру. У дедова двоюродного брата, живущего в соседнем районе, появилась возможность «организовывать» «левые» водительские удостоверения. Не бесплатно, разумеется. Но кто-то троюродного деда «слил», и он «загремел под фанфары». Получил, правда, всего год условно, но все выданные им «права» конфисковали, а их владельцев оштрафовали. В Атлян же, насколько я помню, время от времени приезжает выездная комиссия из ГАИ, и к десятому классу многие мои одноклассники уже спокойно рассекали на мотоциклах, имея на руках заветный документ.
– И не только на мотоцикл, но и на машину. Тебе, кстати, тоже надо будет их получить.
– А ты помнишь, что машину можно водить с восемнадцати?
– Помню. Но можно сдать в шестнадцать, а в правах сделают отметку, когда эта категория «откроется».
– Думаешь, это так просто – рулить на машине? Учиться и учиться надо! Думаешь, сможешь?
Эх, папуля! Ну, не могу я тебе рассказать, что в предыдущей жизни я за рулём «съездил до Луны и обратно». Если по километражу считать.
– Так ездил же уже. Сергей Колосов, когда я на его Урале с полуприцепом половину дороги от Урал-Дачи до Зелёной Рощи проехал за рулём, мне прямо сказал: «Шофёром будешь». Не веришь, так давай, когда дядя Ваня или Герасим в гости к деду приедут, попросим, чтобы проэкзаменовали.
В общем, выложил свои наполеоновские планы. Никакой конкретики в ответ не услышал, но на это я и не рассчитывал: слишком уж смело, пусть обдумает то, что я на его голову вывалил. И пусть привыкает к тому, что мыслю я уже вовсе не детскими категориями. Тезис об «изменении личности вследствие поражения мозговых тканей» – отличная штука!
Фрагмент 4
7
С папой мы расстались в Атляне. Он, зайдя в интернат и выслушав от заведующей, Клары Францевны, отзывы обо мне (положительные, если без ложной скромности) и дождавшись школьного автобуса, укатил домой, а я остался ночевать: надо же навёрстывать пропущенные уроки. А в субботу с улыбкой наблюдал, как в наш «Уралец» грузятся Богданова и Рая, поменявшаяся с подъехавшим на «Москвичёнке» отчимом сумками: она ему школьный портфель, а он ей застёгнутую на замок хозяйственную. А я-то что? Я ничего! Это Ольга подружку в гости пригласила, а та не отказалась от приглашения!
В баню я снова первый. А после неё – на лавочку, вкопанную на краю террасы, возвышающейся над плацом бывшей казармы. Там уже Штерн с гитарой и девчонки. Примчались даже минут на пять раньше назначенного времени, и Вовка уже бренчит про самого симпаатишного во дворе парня из сто седьмой квартиры и красавицу Таньку, которую тот игнорировал. Богданова млеет, Райка с интересом слушает. Потом притопали Ринатка, Колька Ванюшин, Танька Никитина. Места на лавочке не хватает, и Татьяна, стреляя глазками в вызвавшегося ей помочь Кольку, принесла из дома скамейку.
Штирлиц, кажется, выдохся с дворовым репертуаром, и я попросил инструмент.
– Дай, я тоже попробую.
– А ты разве умеешь?
– Да чуть-чуть подучился, пока в больнице лежал. Там сосед попался, который вообще, как бог, играет.
Ага! В больнице. Знал ведь, что у меня впереди вторая жизнь, вот и брал перед ней уроки у руководителя студии детских ВИА, широко известного в узких кругах под псевдонимом «Папа Джек». Гитара у Вовки, правда, настроена абы как, а моторика пальцев у меня четырнадцатилетнего, совершенно не наработана. Но аккорды помню отлично. Фальшивлю в музыке, но вытягиваю голосом, хотя мой сочный, «оперный» баритон, от которого балдели многие женщины, ещё окончательно не сформировался.
Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.
Тих и печален ручей у янтарной сосны.
Пеплом несмелым подёрнулись угли костра.
Вот и окончилось всё – расставаться пора.
Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких краях
Встретишься со мною?
Крылья сложили палатки – их кончен полёт.
Крылья расправил искатель разлук – самолёт,
И потихонечку пятится трап от крыла, —
Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.
Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких краях
Встретишься со мною?
Не утешайте меня, мне слова не нужны,
Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны, —
Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,
А у огня ожидает, представьте, меня!
Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких краях
Встретишься со мною?
– Сам сочинил? – неожиданно спрашивает обалдевшая Муртазаева.
– Да ты что⁈ – даже возмущаюсь я. – Нет, конечно. Это автор и исполнить, художник, журналист, киноактёр Юрий Визбор. Тот самый, который Бормана сыграл в «Семнадцати мгновениях весны». А в этом году, как этот мой больничный знакомый сказал, будет сниматься вместе с Высоцким в новом пятисерийном фильме про милицию.
Зацепились языками про Владимира Семёновича, которому осталось жить чуть больше двух лет. Ясное дело, подавляющее большинство его песен никто не слышал. Только то, что изредка передают по радио, крутят по телевизору и продают на синих квадратных гибких пластинках, «нарезаемых» в «студии звукозаписи» на базаре. Наидряннейшего качества, годных к воспроизведению исключительно на не менее дрянных бытовых проигрывателях.
– Ну, его вообще никто другой спеть не сможет! – вздыхает Вовка. – Я пробовал: бесполезно.
– Есть у него несколько песен, которые можно спеть, не портя их, – пожал я плечами. – Могу даже сейчас попробовать. Правда, подыграть не сумею: не выучил ещё аккорды. Со временем куплю гитару и выучу.
Начинаю негромко, даже немного таинственно:
Здесь лапы у елей дрожат на весу,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живешь в заколдованном диком лесу,
Откуда уйти невозможно.
Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,
Пусть дождём опадают сирени —
Всё равно я отсюда тебя заберу
Во дворец, где играют свирели.
Теперь можно чуть-чуть ускорить темп, но громкость прибавлять ещё рановато.
Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света.
И думаешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот.
Пусть на листьях не будет росы поутру,
Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —
Всё равно я отсюда тебя заберу
В светлый терем с балконом на море.
Теперь начинаю ускоряться, выделяя рубленые фразы и, как бы ненароком, поглядываю на Раю.
В какой день недели, в котором часу
Ты выйдешь ко мне осторожно?
Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?
Теперь уже ору почти во весь голос. Нет, не ору, просто именно громко пою, вложив в интонации максимум решительности.
Украду, если кража тебе по душе, —
Зря ли я столько сил разбазарил?
А заканчиваю снова тихо, глядя на одноклассницу и вложив в голос умоляющие нотки.
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял!
– Бли-и-ин! Я даже не знала, что ты умеешь так классно петь!
Это Богданова. Ей согласно кивает Танюха, моя соседка и дальняя родственница.
– А ещё что-нибудь? – спрашивает подошедший Ванька Ванюшин, старший брат Николая.
– «Афанана» точно не смогу, – заржал я, а следом за мной все «зелёновские».
Если Колька невысокий, то Иван вымахал за метр восемьдесят. Но такой же худой, из-за чего парня прозвали Жердяем. До тех пор, пока он не «влюбился» в песню Африка Симона «Хафанана». Не просто «влюбился», а готов был её слушать день и ночь. И даже умудрился вывесить на окошко динамик от какого-то сломанного аппарата, чтобы радовать соседей хрипами и скрипением динамика, включенного на максимально возможную мощность. Исполняющего, разумеется, ванькину любимую песню. С тех пор он стал у кого «Ивана кукарела», а у кого – «Афанана».
Ничего, ребятушки. Недолго осталось до того, как я начну прививать вам хороший вкус к музыке и пению.
– Да песен-то я много разных знаю. Только приятнее их под гитару петь. А я пока, – развёл я руками. – Пока я не волшебник, я только учусь. Кстати, знаете, что в начале июня у нас в Миассе, на Ильменском озере будет проходить уже шестой по счёту фестиваль самодеятельной песни?
– Что значит «самодеятельной»? – не понял Ринат.
– Ну, тех песен, которые поют те, кто их сочинил. Чаще всего – именно под гитару. Не только на сцене, но и у костров, в палаточных городках. Если экзамены не помешают, я обязательно в этом году туда поеду! Хотя бы на одну ночь.
– Как на ночь? – удивилась Никитина. – А там разве люди не спят?
– Заставишь их спать! Там несколько тысяч человек собирается, многие всю ночь булдачат.
– Класс! – загорелись глаза Раи.
– Там просто обалденно! И я даже знаю, какая песня там в этом году займёт первое место, – подпускаю я в голос интриги и начинаю перебирать струны.
Безбожно палюсь, конечно: Олег Митяев свою нетленку ещё не исполнял. Но у меня есть зачётная отмазка: мол, сочил он её на эмоциональном подъёме от прошлогодней «Ильменки». И мало ли, кто про эту песню мог узнать до её конкурсного исполнения? Я ему с ней конкурировать не собираюсь, да и исполнять ни перед кем, кроме поселковских, тоже.
Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно,
Струна осколком эха пронзит тугую высь,
Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный,
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный,
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Как отблеск от заката костёр меж сосен пляшет,
Ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись,
И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»
И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»
И всё же с болью в горле мы тех сегодня вспомним,
Чьи имена, как раны, на сердце запеклись,
Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним,
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним,
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Играть «Как здорово…» намного проще, чем визборовскую «Милая моя», так что я, хоть пару раз и запнулся на аккордах, но «добил» даже аккомпаниент. И тут «на сцену», которой для неё стала площадка под козырьком входа в казарму, вышла мамуля.
– Михаил, пошли домой. Ужин остывает. И тебе таблетки пить пора.
8
Вчера вечером мы устроили посиделки на лавочке, а сегодня нам с Богдановой быть у гостьи экскурсоводами. Ольга бы, конечно и сама справилась с тем, чтобы провести её по посёлку (а что там показывать-то? Четыре дома, не считая казармы, магазин и полуподвальный склад) и даже по заводу. Но Оля заскочила ко мне часов в одиннадцать и потащила с собой.
У нас тут «коммунизм», никакие производственные помещения не закрываются. Хочешь, заходи, хочешь, выходи. Даже в воскресенье.
– Девочкам печенье, а мальчишкам дуракам толстой палкой по бокам.
Детская дразнилка – настолько детская, что не может не вызвать моего смеха.
– Фу-у! Какая ты грубая! И злая.
В общем, все посмеялись. А дальше пошло: посмотрите налево, там гора опилок, которую уже несколько лет нагребают бульдозером, посмотрите направо, там боксы для заводских машин. Труба – от кочегарки, отапливающей посёлок, вот вход в саму кочегарку, а за ней – двери «общественного» душа, куда вечером намылились девчонки: у Богдановых своей бани нет, поэтому моются либо в этой душевой, либо у кого-нибудь из соседей в их баньке. Правее – пилорама с прочими станками для работы с досками и брусом, прямо – деревообрабатывающий цех, к которому примостилась сушилка. Вот в цехе автоклавы, в них паром обрабатывают те детали, которые надо будет изогнуть: будущие полозья саней, сегменты тележных колёс. Это – сборочный цех. Вот тут собирают сани, вот тут – телеги. А этот ряд станков – хозяйство моей мамы, производящей окончательную сборку колёс. Вот этот станок-гигант сегментами-гидропрессами обжимает деревянную основу колеса, потом на неё надевают железную шину и снова обжимают. Дальше шину вместе с ободом сверлят, скрепляют болтами, после чего ещё одним прессом впрессовывают в ступицу чугунную втулку, и колесо готово.
Профориентация у нас начнётся только в десятом классе. Помню, возили на экскурсию на автозавод, мебельную фабрику, завод резинотехнических изделий (гусары, молчать! На нём производят галоши и войлочные сапоги с резиновой подошвой, а не то, что вы подумали!). Так что для Раи даже такое небольшое промышленное предприятие, как наш заводик – в диковинку.
– Я же говорила, что Мишка намного лучше расскажет, чем я, – объявили Богданова на обратном пути.
А я что? Я и не возражаю. Я же всё, что мне о заводе известно, в более старшем возрасте ещё и переосмыслил.
Скоро сажать картошку, поэтому заводской тракторист, во время Великой Отечественной бывший танкистом, дядя Паша Кирков, возится со своим ДТ-75. Завтра он, конечно, отдыхать будет, а вот второго мая, похоже, поедет пахать оба «коллективные» поля. Отец выбрал под картошку полянку рядом с нашим хлевом, стайкой, как говорят на Урале, поэтому с Кирковым будет договариваться отдельно. А поскольку форма у нашего огорода довольно замысловатая, часть его всё равно копать ручками. То есть, лопатами. Но я пока нахожусь на положении инвалида, и мне это не грозит. Пока не грозит. Недели через две можно будет увеличивать физические нагрузки, и снова здравствуйте, лопаты, мотыги-тяпки, вёдра с водой для бани и поливки грядок с огородной мелочью…
Посидели на лавочке, где вчера «зажигали», потом прогулялись к конюшне с единственной на посёлок лошадью Воронухой, служащей заводским «технологическим транспортом», сходили к Большому пруду. Большой он потому, что больше заросшего Маленького. Аж сотня метров в длину и метров тридцать в ширину! Холоднючий до ужаса, поскольку земляная плотина перегородила ручеёк со студёной родниковой водой. А южный берег пруда – очень крутой склон горы Любви, из-за которой солнце освещает пруд часа четыре в сутки.
Договорились, что по окрестностям поедем завтра: Штирлиц тоскливо ковыряет землю под окошками квартиры Штернов, и пока не закончит вскапывать грядки и клумбы, мать его ни на какие гульки не отпустит. А у девчонок сегодня ещё и банный день.
Полночи ворочался. Психовал перед очень важным для себя днём. Очень важным, поскольку именно с 1 мая начнётся второй этап операции, которую задумали мы с генералом. Это – контрольный срок для получения от него передачи. Поэтому, примчавшись в девять утра на Большой пруд и подбежав к огромному валуну змеевика, я с облегчением выдохнул: на месте!
