Текст книги "Пуля многое переворачивает в голове (СИ)"
Автор книги: Александр Гор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Фрагмент 8
15
С разучиванием аккордов песни «Избит гитарой жёлтой Певец Олег Митяев» я торопиться не стал. Пусть сначала Олег споёт её на «Ильменке», а потом уж этот шедеврик можно будет исполнять открыто. Но и на дворовой «штирлицовский» репертуар про «самых сипатишных во дворе» решил не размениваться: каждому своё. Ну, если только когда-нибудь, в качестве пародии… Лучше уж отрепетирую «Лирическую» Высоцкого. И ещё одну песню для «мини-выпускного».
С этими мыслями и ехал в «инкубатор», где задержусь до субботы. И с планами купить нужный номер «Красной Звезды» в Миассе, где я ещё и побегаю по нужным магазинам в поисках подходящих причиндалов для пайки.
Магазинов, торгующих радиотоварами в городе немного. Если брать с севера на юг, то «Юбилейный» на Машгородке, в районе стадиона, машгородовский торговый центр, «Мелодия» в начале проспекта Автозаводцев, универмаг «Миасс» в самом центре города и «пятнадцатый» универмаг в Старом Городе. Времени у меня будет немного, часа четыре, поэтому придётся ограничиться Машгородком и Автозаводом. Да и выбор товаров там лучше.
Но… облом имел симпатичное личико и смущённый вид.
– Миш, ты проводишь меня сегодня домой?
– Знаешь, я сегодня хотел в город по делам съездить.
На личике мелькают обида и разочарование.
– Но ради этого могу отложить поездку на завтра.
Да, и хрен с ним, что пролечу с обедом в интернате. На обратном пути куплю в магазине каких-нибудь печенек и конфет. В общем, забросил свой портфель в «инкубатор», отобрал у Раи её «баул» и задал вопрос:
– Какой дорогой идём? Короткой или длинной?
Короткая выводит на середину Центральной улицы тропками и задворками через небольшой мостик над речкой Атлян. Длинная делает крюк до автомобильного моста через речку, с которого и начинается Центральная. Разница в том, что на длинной у нас больше шансов «спалиться» перед любопытствующими.
– По длинной, конечно!
Мдя… Девочка решила «застолбить объект внимания», намекнуть соперницам: этот парень мой, на него – не претендовать! Хотя, конечно, можно и добиться обратного результата: если она начала с кем-то гулять, значит, непременно надо отбить. А вот и первая «соперница», одноклассница младшего брата Гуля Гиззатуллина. Мне уже в пятидесятилетнем возрасте «слили страшную тайну»: была, оказывается, эта второклашка в меня жутко влюблена.
– Жених и невеста, тили-тили-тесто!
Под смех Муртазаевой показываю «Гульке-Гиззатульке» язык. На детство окружающих пеняю, а сам разве лучше? Но с детьми надо только по-детски. Особенно – с такими мелкими.
– А ты не боишься, что про тебя всякую всячину теперь начнут болтать?
– Да и пусть болтают. С тобой гулять не стыдно, как с некоторыми другими. Ты в девятый класс идёшь или куда-то поступать будешь?
– Иду, конечно! Это даже не обсуждается.
– И я тоже. А песен ты уже много выучил?
И так далее. Теряться при разговорах с женщинами я перестал только после армии, а после Украины, где я влез в политическую деятельности, вообще приучился «трындеть, как Троцкий», хоть на митингах, хоть на всевозможных конференциях. Например, как-то больше двух часов рассказывал молодым социалистам о содержании 900-страничного Соглашения о Зоне свободной торговли с ЕС, имея на листке-«поминальнике» лишь пять строчек о том, какие именно разделы документа надо не забыть осветить. Но школьные оценки, кто из одноклассников про кого и что сказал, как «придираются» учителя, для меня – скучно. Поэтому заливался соловьём про достопримечательности, какими богата наша округа. Эта тема у меня тоже от зубов отскакивает, а Рая ничего о многом даже не слышала.
В общем, добрели, «нога за ногу» до её дома, расположенного почти у самой трассы М5.
– Зайдёшь?
– Твоих родителей смущать не хочется.
– Да нету их, на работе они. Заодно и покормлю тебя: ты же из-за меня голодный остался.
Ага! Живот бурчит, соврать мешает.
Домик действительно крошечный, кухня и комната, потому её родители и надумали переезжать. Крошечный, но крепкий, добротный. Такой жалко будет ломать, как значится в моих наполеоновских планах. И от «центра цивилизации» очень далеко расположен.
Ясное дело, обед, который мы уплетали, готовила, скорее всего, раина мать. Но благодарил я за него одноклассницу. Нарочито вычурно шутовствовал.
– Премного благодарен, сударыня, за то, что не дали умереть с голода несчастному путнику! Позвольте в знак благодарности поцеловать вашу нежную ручку.
И, схватив ладонь девушки, дурашливо, со свистом, изобразил долгий поцелуй.
– А почему только ручку?
После моей шутки в глазах Муртазаевой скачут весёлые бесенята, а голова вскинута в излишне для ситуации горделивой осанке.
– Могу и не только в ручку, – аккуратно притягиваю я её за плечи. – Не испугаешься?
Не испугалась. Глаза прикрыла, но не отвернулась. Мой поцелуй – не «взасос», просто пару секунд вожу своими губами по её губкам. Так и не отпуская рук, начинаю ныть:
– Все вы, женщины, такие! Коварные! Заманят к себе домой, накормят, напоят, а потом воспользуются нашим мужским расслабленным состоянием в своих грязных целях. А нам всю жизнь носить в себе эту моральную травму, нанесённую нашей ранимой психике!
А смех у неё действительно приятный. Звонкий, будто колокольчик.
– Карасёв! Ну, нельзя же так! Я стоять от смеха не могу!
– Тогда сделаем по-другому.
Я подхватываю девушку на руки, она взвизгивает от неожиданности, но моё седалище уже прижато к табуретке, а Рая сидит у меня на коленках.
– Не убегай, – мягко прерываю я попытку соскочить. – Тема для разговора у нас такая, что так лучше будет говорить.
Несколько секунд уходит на то, чтобы убедиться, что я не собираюсь ни «наглеть» дальше, ни удерживать её, если она попытается вскочить.
– Ну, и о чём ты хочешь поговорить?
В голосе звучит напряжение.
– Не о чём, а о ком. О нас с тобой, о наших отношениях. Тебе хорошо со мной вместе?
Пара секунд на размышление.
– С тобой очень интересно. Ты… не такой, как все.
Я не сказала «да», милорд…
– И почему-то… не стыдно даже… сидеть у тебя на коленках.
– А целоваться?
– Я с тобой не целовалась. Это ты меня целовал. Даже два раза.
«Не виноватая я, он сам ко мне пришёл!»
– Не «даже», а «всего». А ведь мог бы и больше, да и не так, как сегодня и тогда, а по-взрослому. Но я боюсь, Рай, боюсь испортить тебе жизнь.
– Да? Как так?
– Понимаешь, люди со временем очень сильно меняются. Я же вижу, что я тебе нравлюсь. И ты мне очень нравишься, – поспешил я оборвать возмущение ещё до того, как вылетят слова. – И я боюсь, что через пару лет мы так изменимся, что ты меня возненавидишь за что-нибудь. За ненароком вырвавшиеся слова, за неправильно понятый поступок. Говорят, от любви до ненависти – один шаг.
– От какой ещё любви???
– А вдруг, ты в меня влюбишься? А я окажусь не тем, кто достоин этой любви. Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела.
– И я не хочу тебя ненавидеть, – едва слышно звучит голос после нескольких секунд размышлений.
Её лоб упирается мой, а руки ложатся мне на плечи. Так и сидим. Молча. Ещё не страстные объятия, но и «пионерским расстоянием» это не назовёшь. Но, если это нужно, чтобы с тобой не случилось того ужаса, я готов даже разбить твоё сердечко, девочка!
Губы находят другие, и не просто легонько касаются их, как совсем недавно. Нет, всё теперь по-настоящему. Так, как я умею это делать по предыдущей, относительно богатой подобными ситуациями жизни. Главное, чтобы Райка, затаившая дыхание, не задохнулась.
– Ты до меня с кем-то уже целовался?
Её подбородок лежит на моём плече, а упругая грудь изо всех сил прижимается к моей. Она восстанавливает дыхание и, при этом шепчет мне на ухо.
– Не в этой жизни, – отвечаю я совершенно откровенно.
– А разве у человека не одна жизнь?
– Ты же помнишь Высоцкого? – начинаю я тихонько напевать. – Удобную религию придумали индусы,
Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.
Стремилась ввысь душа твоя?
Родишься вновь с мечтою,
А если жил ты, как свинья,
Останешься свиньёю.
Вот и я, после того, как мне в мозги угодила та пуля, вдруг начал ощущать, что мне кем-то или чем-то был дан шанс второй раз прожить свою жизнь. Исправить некоторые собственные ошибки, помочь другим не совершить их ошибок.
Пока говорил, одеревеневшее естество (ох, уж это молодое тело, ох, уж этот юношеский гормональный фон!) чуть-чуть пришло в норму. И самое интересное, подружка его прекрасно чувствовала нижней частью бедра, но даже ухом не повела на такую непристойную ситуацию.
– А что было в твоей, как ты назвал, первой жизни, ты знаешь?
– Знаю. Я же тебе рассказывал про мои необычные сны. Но давай, сегодня об этом не будем говорить. Мы же с тобой не в последний раз так… разговариваем.
Сам восхищаюсь своей дипломатичностью! Надо же, как выкрутился, обозвав свидание с элементами эротики разговором!
– И вообще, солнышко, мне, наверное, лучше сбежать, а то кто-нибудь из твоих родителей придёт, а тут мы такие…
Быстрый взгляд на будильник.
– Пять минут ничего не решают.
Вот это страсть! Лишь бы губы после такого не распухли. Но по груди её я принципиально гладить не буду! Иначе мне точно придётся бежать в интернат в мокрых трусах.
16
Ну, Дмитрий Фёдорович! Подвёл ты наши ожидания, сильно подвёл! Не знаю, каким был ход мыслей маршала, но ответа на предложение сотрудничать не последовало.
На территории дачи Устинова в ночь на 2 мая должно было появиться затянутое термоусадочной плёнкой историческое исследование академического характера о войне в Афганистане. Дополненное коробкой с видеоплейером и тремя кассетами, подписанными «Гонки на катафалках», «Меченый» и «Беспалый», а также письмом к маршалу, в котором предлагалось наладить поступление сведений о том, что будет происходить в Советском Союзе в ближайшее время. А если министр решится влиять на ситуацию, то и информацию научно-технического оборонного характера. О согласии можно дать знать публикацией в «Красной Звезде» накануне 9 мая моей старой статьи о Герое Советского Союза Фрице Шмульке.
Солдат вермахта, антифашист, дезертировал в первые недели Великой Отечественной на территории Белоруссии, разыскал партизан и присоединился к отряду. Благодаря ему отряд провёл ряд успешных операций против оккупантов, про него писала советская газета, а боевые товарищи уважительно называли немца «Иваном Ивановичем». Но во время разведки в Минске Фрица выдал предатель, и он попал в лапы Гестапо. Фрицу Шмульке было посмертно присвоено звание Героя.
Статья небольшая, буквально на колонку, с качественно проработанными исходными материалами, полностью соответствующая советским идеологическим установкам, и решить вопрос о её публикации, не привлекая внимания, для маршала не составляло проблемы. Но, похоже, Дмитрий Фёдорович не поверил в подкинутое. Жаль! Придётся идти другим путём.
Радиолюбительская мелочь? Купил я её, купил. Сороковаттного паяльника не нашёл. Но как превратить его в такой, отлично знаю: просто разрезается один из проводов питания, а в разрыв вставляется диод. Всё! А, ну, ещё попрошу папу обточить под меньший диаметр кончик медного стержня, который я заточу напильником так, как требуется. Тонкого припоя в виде проволоки с «залитым» внутрь флюсом тоже в продаже нет. Ничего, обойдусь и «дубовым» оловянно-свинцовым стержнем, диаметром под сантиметр. И куском канифоли, величиной с полкулака. Поскольку деньги были, купил по пяток маломощных германиевых транзисторов серии МП. Приобрёл в «Юбилейном» и катушку миллиметрового эмалированного провода. А ещё в «Мелодии» нарвался на жуткий дефицит – высокочастотные динамики 2ГД-36! Упустить я такое не мог: всё равно пригодятся в какой-нибудь колоночке, которые я наверняка буду делать для друзей-товарищей или знакомых. Провод как раз использую для фильтров колонок. Вместе с проводами из трансформаторных обмоток сломанных телевизоров. Ну, и кило купороса прикупил в хозмаге. Для травления печатных плат.
В общем, возвращался в интернат шестичасовым автобусом жутко довольный поездкой.
В школе? А в школе свершилось невероятное. С точки зрения одноклассников. Райка с утра просто выгнала с соседнего со мной места за партой Рамильку Галиулина, того самого, с отцом которого учился и дружил мой отец.
Во-первых, даже до ранения я считался в классе человеком «не от мира сего»: стихи, какие-то заумные рассуждения, огромный (в сравнении со сверстниками) багаж знаний. Во-вторых, наши отношения с Муртазаевой не отличались взаимностью, хоть кто-то и замечал, что я ей симпатизирую. Она демонстрировала полное равнодушие к моей персоне: есть такой пацан в классе, Мишка Карасёв, ну, и ладно. А в-третьих, добровольно вместе садились только «признанные пары», вроде Штирлица с Богдановой. При этом такого «права» добивались пацаны. Если же инициатором такого «переселения» становилась девочка, то обязаны были продемонстрировать недовольство. А я… Я своим видом показал, что одобряю новое соседство. В общем, шокировали класс. И, как мне показалось, заинтриговали учителей: сплетня-то о том, что я провожал Муртазаеву из школы, уже пошла гулять…
Никаких просьб проводить до дома в пятницу не прозвучало: я же ещё накануне объявил, что после уроков еду в город. А суббота – вообще короткий день, нам ехать домой в середине дня. Просьб не было. Была переписка на листочке, который Рая изорвала в мелкие клочки, когда закончили «переговоры».
«Родители не ругались за то, что я их ужин съел?»
«Да ты что? Им тоже хватило».
«А как отреагировали на то, что я приходил?»
«Нормально. Даже рады были, что я тебя покормила. Ко мне же частенько подружки забегают».
Это точно. В «полуголодное и нищее советское время тотального дефицита», как его характеризуют ненавистники всего «коммунистического» (чаще всего, сами не жившие тогда), накормить ораву неожиданно свалившейся в гости детворы (да и взрослых тоже) не представляло проблемы ни для кого. В гости друг к другу все ходили регулярно, зачастую совершенно неожиданно. Гостям практически всегда были рады, на стол им всегда выставляли самое лучшее, что имелось в квартире или доме.
Генерал в пятницу, когда я сходил в будущее из пустой учебной комнаты интерната (ну, типа, я там репетирую после отбоя), воспринял отсутствие реакции со стороны Устинова довольно спокойно.
– Одно из двух: либо воспринял «подарок» как провокацию врагов или конкурентов в борьбе за власть, либо мы не нашли правильных слов, которые могли бы его заинтересовать. Так что, как ты и говоришь, будем работать в других направлениях. Готовься, в следующий визит отправишься в Москву лично.
А чего там готовиться? Инструкции все получу перед заброской.
Дома мне гордо демонстрировать отцу приобретения, к которым я присовокупил несколько пластин фольгированного стеклотекстолита (терпеть не могу гетинакс, дорожки от которого моментально отслаиваются, стоит их чуть перегреть, а без «выхода» на оборонные предприятия в 78-м году раздобыть стеклотекстолит – огромная удача) и кое-какие бэушные транзисторы из чудом сохранившихся моих доармейских запасов. Первой моей поделкой, я уже решил, будут колонки с названием «кубики Салтыкова». Но это уже после поездки в «Самоделкин», где я «куплю» давно приобретённый на «Авито» и тщательно отрегулированный магнитофон «Ростов-102 стерео». Почти 300 рублей на челябинские покупки я выцыганю у родителей после «обналичивания» билетов «Спортлото». На штампе «цена» магнитофона значится «705 рублей». Значит, «уценённым после гарантийного ремонта», как я уже решил, он будет «стоить» две сотни.
Мама привычно ворчит:
– Тратит деньги на всякую фигню! Вон, тебе уже ботинки маловаты становятся. Лучше бы их купил!
Ну, пусть поворчит. Работа у неё такая – на мужскую часть нашей семьи ворчать.
В понедельник с утра – новость от Раи.
– Родители с тобой хотят поговорить. Просили, чтобы ты со мной после уроков пришёл.
Вот так даже⁈ Похоже, допрыгался, Казанова новоявленный. Промоют тебе сегодня мозги по поводу того, что нехорошо в таком возрасте девчушкам голову засерать и за титьки их лапать. И попробуй докажи, что я этого не делал! Люди-то они взрослые, прекрасно знают, как такое происходит: пока губы в поцелуе слились, шаловливые мужские ручонки по груди шарят. Или ещё где.
На этот раз выпендриваться и нарочито привлекать к себе внимание не стали, довольно быстрым шагом потопали по короткой дороге. Остановились только на пару минут, пока я у речки рвал черёмуху на букет девушке. Жутко смутившейся от такого подарка и всем лицом зарывшейся в цветочные кисти, источающие одуренный запах.
Несмотря на мои опасения, родители Раи встретили меня очень благожелательно. И видели они меня раньше, и знали обо мне со слов дочери, поэтому знакомство было односторонним.
– Меня зовут Манифа, но можно называть и тётя Маша. А это Азат.
– А по отчеству как? Как-то неудобно вас без отчества называть пацану моего возраста.
– А ты выговоришь? – усмехнулся отчим.
– Попробую. Если не получится, буду просто «дядя Азат» обращаться.
– Зякиевич.
– Очень приятно, Азат Зякиевич и Манифа-апай.
Вот и «набрал очки» в глазах родителей подружки, если судить по их довольным улыбкам: мелочь, но людям приятно, когда не перевирают их имена, да ещё и к женщине обращаются по правилам, принятым у башкир.
За столом «тётя Маша» хлопотала, норовя подлить добавку или подложить кусочек, а отчим Раи степенно расспрашивал о моих приключениях в столице, о самочувствии, благодарил за то, что я «взял шефство» над падчерицей, когда она гостила на Зелёной Роще. И так – пока не допили чай. Как положено, «по-башкирски», с молоком.
– Ну, вот, теперь можно и о делах поговорить. Рая, пойди в комнате посиди.
Вот он, восточный менталитет! О делах – ни слова, пока гостя не напотчуют. И женщины за столом переговоров не должны присутствовать.
– Я слышал, Миша, что твои родители хотят дом в Атляне купить. А я вот этот продавать собираюсь: тесноват нам стал, вот и покупаем более просторным. Может, купят этот? Я дорого не возьму.
– Рая мне про ваш переезд тоже говорила. Извините, Азат Зякиевич, но задумка у родителей – купить совсем уж развалюху, которую не жалко будет снести, а на её месте построить новый, просторный дом. Ваш – очень добротный, хороший, его ломать будет жалко. А жить в нём нам будет ещё теснее, чем вам: у меня же ещё и младший брат есть. Вот если вы подскажете, какую халупу купить для родительской задумки, это будет здорово. Вы же наверняка, пока дом искали, узнавали, кто и что продаёт.
– Ну, хорошо. Пусть твой отец как-нибудь вечером подъедет ко мне, и мы с ним поговорим. Думаю, пока автобус за вами ездит, успеем переговорить. А нет, так я его на машине домой отвезу. Раз наши дети дружат, то и их родителям не грех подружиться.
Вот, значит, как! Значит, мы уже и для родителей Раи «дружим».
Фрагмент 9
17
Едва родители, перенёсшие обед ради встречи со мной, разбежались по работам, Райка кинулась мне на шею.
– Я так рада, так рада, что ты им понравился!
Целовались до одури. Сначала, стоя посреди комнаты, потом усевшись на стул. И опять я не позволил себе «ничего лишнего». А потому до самого интерната морщился от тянущей боли в яичках. Опять утром просыпаться с мокрыми трусами! И ничего тут не поделаешь: рано Рае «заниматься этим». И женщину постарше, которая согласится связаться с несовершеннолетним, не найдёшь. Может, попытаться «разрядиться» во время какого-нибудь визита в будущее? Генерал поймёт…
Сегодня надо ехать домой, ковать железо, пока горячо. С Азатом мы договорились, что я через его падчерицу передам, когда подъедет папа. Вот я с порога и заявил папуле, что нашёл человека, который поможет с поисками дома.
– Виктор, может, не надо никуда переезжать? – «захлопала крыльями» мама, но как-то вяло. – Только-только тут обжились, жизнь стала налаживаться…
– Мы же уже с тобой говорили об этом. Прав Мишка: пора уже подумать о том, что будет, когда они со Славкой вырастут. Оглянуться не успеем, как вырастут. Заодно и с родителями его «любови» познакомлюсь.
Вот как, значит! И тут уже про «роман» с Муртазаевой знают. Никак, Штирлиц растрындел про наши «особые отношения»: завидно стало, что не только он с Богдановой крутит, но и я пошёл по той же дорожке.
– Да ладно, не смущайся. Симпатичная башкирочка. И по росту тебе подходит: не клоп какой-то, а росленькая. А по характеру она как?
– Балуют её родители, конечно, но, кажется, ещё не совсем избаловали.
– Да-то бог. А то сложно с избалованными. Хотя в вашем возрасте всё очень быстро меняется: сегодня дружите, завтра раздружились. Редко у кого школьное увлечение во что-то большее вырастает.
Генерал, услышав о моей «проблеме», лишь криво усмехнулся. Вызвал по телефону «прикреплённого» ко мне сотрудника, и когда тот явился, отдал распоряжение:
– Найди Михаилу Викторовичу какую-нибудь не очень потасканную и неболтливую шлюшку.
В общем, вечер и полночи перед «перелётом» в Москву я провёл бурно. «Спустил пар» по полной программе, понимая, что впереди – несколько недель жёсткого воздержания. А наутро, отоспавшись, дождался команды от оператора установки «объект вышел из магазина и направился в сторону дома», шагнул вперёд.
– Ой, простите, Павел Анатольевич!
Судоплатов повернулся ко мне зрячим глазом.
– Мы знакомы?
– Вы меня не знаете, а я вас – да. И простите ещё раз за мою неловкость. Давайте, я в качестве извинения помогу вам сумку до дома донести. Я просто знаю о ваших проблемах с позвоночником, и рад буду помочь такому человеку.
– Интересно, откуда ты… э-э-э…
– Миша.
– Откуда ты, Миша, о них знаешь?
– Из книжки, – постучал пальцем я по завёрнутой в газету книженции, зажатой в подмышке. – Если хотите, я вам её покажу, когда донесу сумку до скамейки у вашего подъезда.
Генерал Судоплатов после смерти Сталина и ареста Берии отсидел в тюрьме пятнадцать лет «от звонка до звонка», ослеп на один глаз, пережил три инфаркта. Значительную часть времени заключения он довольно успешно симулировал помешательство, его пытались уличить в симуляции, делали пункцию спинного мозга, в результате чего возникли проблемы с позвоночником.
– Ну, вот и дошли. Я знаю, Павел Анатольевич, что вам тяжело сидеть, но просматривать книгу стоя будет ещё неудобнее. Поэтому давайте присядем буквально на пять минут.
«Террорист Сталина №1» открыл титульный лист. Потом быстро прочитал пару страниц в начале книги, в середине, в конце. Внимательно изучил выходные данные. На лице – ни единой эмоции. И лишь возвращая книгу, которая выйдет через много лет, вздохнул.
– Мне кажется, молодой человек, тебя, помимо твоей воли, втянули в очень грязную историю. Я пожил и повидал немало, мне уже всё равно, а вот ты подумай, как из этого будешь выпутываться.
– В очередной раз извините, но вы всё-таки ошибаетесь. Я согласился совершенно добровольно. И совершенно осознанно пытаюсь найти способы спасти Советский Союз.
– И знаешь, что в том конверте, который ты «незаметно» подбросил в мою сумку?
– Знаю. Краткая хронология событий с настоящего момента и до двухтысячного года. Не забудьте сжечь эти бумаги, когда ознакомитесь с ними.
– Кого ты учишь? – совершенно по-доброму улыбнулся мой визави.
– Простите, забылся…
Ещё бы! Поучать ТАКОГО профессионала…
– Хорошо. Я почитаю. И чего хотят люди, которые стоят за тобой?
– Всего лишь подумать, кто нам может помочь избежать описанного. Полутора месяцев вам на раздумье хватит?
– Может быть, хватит и меньшего времени.
– Увы, но раньше встретиться с вами не получится у меня. У меня же, чёрт их подери, школьные экзамены на седьмом десятке лет.
Теперь взгляд Павла Анатольевича выражает заинтересованность
– Вот и я вижу, что твоё поведение и манера речи не совпадают с теми, что должны быть у подростка твоего возраста.
– До встречи в конце июня. И постарайтесь не болеть, Павел Анатольевич.
– Как тебе кажется, он будет помогать? – перестал стучать кончиками пальцев по столешнице журнального столика Яков Фёдорович.
– Не забывайте, что это умнейший человек. И сумеет самостоятельно соотнести год издания книги, моё упоминание об истинном возрасте и текущий физический возраст. А значит, если отнимет сорок-сорок пять лет даже от начала 1980-х, то получит в результате рубеж тридцатых-сороковых. Его «золотое время». Я, как вы помните, на ваше предложение прожить кусок жизни заново согласился «со свистом». И пусть я ничего такого Судоплатову ещё не обещал, но что-то подобное он может домыслить. Чем он, собственно, рискует? Даже если не вернётся в собственное прошлое, то попытается предотвратить крах государства, становлению которого он отдал молодость и лучшие годы зрелости.
– Твои бы слова, да богу в уши! Наш провал с Устиновым – далеко не первый. Казалось бы, такие преданные советской идее люди. И на следующей встрече с Судоплатовым тебе нужно будет быть очень осторожным.
– Думаете, меня постараются взять?
– Не исключено.
– Ну, тогда придётся заранее включить маячок. Вряд ли меня сразу же бросятся скручивать, постараются предложить «проехать», и для исчезновения мне будет достаточно коснуться ладонью даже дверцы или борта машины, в которую мне предложат сесть. Без грима, даже если будут проверять фотографии всех подростков моего возраста во всём Союзе, меня не узнают. Отпечатки пальцев? Так у меня будет просто железобетонное алиби: в это время я был за две тысячи километров от Москвы.
В наш с братом закуток я вернулся ровно через секунду после того, как коснулся ладонью с надетым на палец маячком деревянной перегородки. На своей кровати посапывал Славка, ночную темень за окном вяло разгонял желтоватый свет уличного фонаря. День был нервотрёпным, и заснул я очень быстро. Чтобы проснуться полшестого от голоса мамы.
– Михаи-ил! Вячесла-ав! Пора вставать.
Господи, за что нам такое наказание! Если до начала каникул родители не успеют купить дом, то сразу же после выпускного переберусь в гараж, чтобы меня никто-никто по утрам не беспокоил.
Нет, не сразу. Я же собирался попасть на «Ильменку». И, похоже, не один. По крайней мере, «моя зазноба», когда я её провожал до мостика через речку (судя по тому, что она в спортзале сидела на скамеечке, а не занималась вместе со всеми, ей сегодня не только не до физкультуры, но и не до поцелуев), поинтересовалась датами проведения фестиваля.
– С шестнадцатого по восемнадцатое июня, в пятницу вечером открытие, в воскресенье днём закрытие.
Что-то прикинула в уме и удовлетворённо кивнула. Я тоже думаю, что шестнадцатого у неё «те самые дни» уже закончатся.
– А ты меня с собой туда возьмёшь?
– А не побоишься? Там ведь нам придётся спать в палатке вдвоём, прижавшись друг к другу.
– Ну-у-у… Ты же будешь себя хорошо вести. Правда? Обещаешь?
Мысленно вздохнув с тоской, киваю:
– Обещаю.
И даже приложу все силы, чтобы выполнить это обещание. По крайней мере, до секса дело точно не дойдёт!
18
Как утром рассказал братец, папаня вернулся домой вечером часов в восемь, чуть-чуть «с запахом». Его привёз на четыреста восьмом «Москвиче» «какой-то дядька», с которым они очень дружески распрощались: улыбались, хлопали друг друга по плечам, смеялись. А когда Славку домой загнала мама, она была задумчивой, грустно улыбалась и время от времени вздыхала.
– А когда я спать лёг, слышал, что они с мамой что-то про тебя говорят; «Мишка уже совсем взрослый стал».
А перед уроками «отчитался» второй «агент». Вернее, «агентесса».
– Нашли подходящий вам домик. И отец твой моим родителям понравился. Особенно тем, что когда сын той бабки предложил выпить за то, чтобы покупка не сорвалась, он только рюмочку выпил, и больше не стал. Отчим говорит, что если отец выпивкой не увлекается, то и сын должен быть таким же.
Есть такое. К алкоголю я индифферентен. Сейчас мне вообще пить нежелательно, а в «первой жизни» никогда не испытывал потребности напиться. Алкоголь переносил хорошо, «уговорить» мог много, но исключительно за компанию, без цели «наклюкаться»: не особо любил состояние опьянения. С возрастом вообще стал испытывать к алкогольным напиткам лишь гастрономический интерес.
О, как события развиваются! Мне «смотрины» провели, со «сватом» родители «невесты» познакомились. Теперь что, официального сватовства ждать? Да нет! Те времена, когда родители за спиной «молодых» сговаривались, уже, вроде, прошли. Теперь на детей не давят тем, что они «уговорились», выбору детей не препятствуют. Но память-то у старшего поколения осталась о том, что когда-то такое было повсеместно.
Совпали с этим событием ещё два. Точнее, даже не события, а периода. Во-первых, у нас начались годовые контрольные, а во-вторых, похолодало. То самое время, о которой поётся в песне.
Я не поверила в примету давнюю:
Цветёт черёмуха к похолоданию.
Начало такого в нашей местности выпадает на период примерно с 13 по 19 мая. «В среднем» получается 15 мая, хотя год на год не приходится. Благо, хоть просто холодно стало, и снежинки лишь редко пролетали, а не навалили полуметровые сугробы, как случится в 1982 году! Поэтому папуля смог вечером приехать на мотоцикле, чтобы выплатить 500 рублей за халупу бабульки, умершей около года назад. Прорвался лесными дорожками, чтобы избежать возможных и очень нежелательных встреч с гаишниками, забрал из интерната меня: я тоже должен посмотреть место нашего будущего жилья.
Домишко – откровенно «не ахти». Два крошечных окошка «в улицу», одно, с кухонки, во двор, покосившиеся, подгнившие воротные столбы, трухлявые два нижних венца сруба, стропила крытой рубероидом крыши доживают последние годы, полы рассохлись и скрипят на все лады. Миниатюрная банька в огороде годна только на дрова. Надворные постройки – тоже. Сам огород, правда, довольно большой и не запущенный, бабулин наследник даже успел землю вспахать, но не засадить картошкой. По большому счёту, пару лет в домике можно прожить, ничего не трогая, но не больше. Потому и цена низкая: семь лет назад немногим больший дом в Миассе родители продали вдвое дороже. Но в Миассе, а не в Атляне. А папина сестра, тётя Шура, во второй раз овдовев, в прошлом году купила более просторные (хоть и тоже однокомнатные) и крепкие «хоромы» на Центральной за 700 рублей.
Квартирный вопрос уральцев ещё не испортил. Двухкомнатная квартира на четырёх человек считается «просторной», а трёхкомнатная – уже «огромной», «куркульской». Да что там далеко ходить? Вон, на Зелёной Роще даже многодетные семьи с тремя-четырьмя детьми жили в «двушках» бывших домов офицерского состава и «не жужжали». Изба, по сути, однокомнатная, «в два окна» (имеются в виду только выходящие на улицу) считалась «нормальным жильём», «в три окна» – уже хорошим, а пятистенок, в котором комнат могло быть три или даже четыре – вообще богатыми хоромами.
