Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
ЛЕГЕНДАРНОЕ ПЕРУ
Воздух теплел. Великий океан становился более гостеприимным. Виды птиц и водоросли свидетельствовали о приближении тропиков. Чтобы не потерять устойчивый пассат, дующий вдоль берегов Чили и Перу, Головнин решил приблизиться к материку.
– Делаю это с некоторым сожалением, – сказал он офицерам, собравшимся вокруг него на палубе в ветреный, но погожий день. – Романтические острова Хуан Фернандес останутся в стороне.
Он сделал паузу. Офицеры молча переглянулись. Первым не выдержал Феопемпт.
– А чем они знамениты?
– На одном из них жил Робинзон, – поспешил ответить Литке.
Головнин посмотрел на молодого офицера со всей лаской, на какую был способен.
– Поэма мужества и разума, которую читали, вероятно, все...– Ну конечно! – Это уже хором.
– А я думал, что этот остров где-то в Индийском океане, – вполголоса растерянно сознался Ардальон Лутковский.
– А почему эти острова называются Хуан Фернандес?
– В 1574 году их открыл португалец на испанской службе штурман Хуан Фернандес.
Ближайшей стоянкой Головнин наметил Кальяо – порт Лимы, столицы Перу. «Камчатка» стала приближаться к берегу. Ветер был слаб, все побережье было окутано густым туманом. Головнин шел с осторожностью, боясь натолкнуться на камни.
Туман и отсутствие лоцмана заставили Головнина стать на якорь у самого входа в бухту.
Молодые мичманы горели нетерпением посетить таинственное Перу, страну легенд. Эта часть Южной Америки была менее известна европейцам, чем Бразилия. А все неизвестное притягивает. Головнин еще в Англии запасся литературой о Чили и Перу. Он сделал офицерам сообщение о стране и народе, с которым теперь предстояло им познакомиться самим.
Выждав, пока ветер разогнал туман, «Камчатка», лавируя, прошла в глубь бухты Кальяо и наконец бросила якорь.
В трубу был виден весь порт и стоящие на якоре корабли.
– К нам шлюпка, господин капитан, – доложил Головнину вахтенный начальник. – Должно быть, портовые власти.
Шлюпка несла военный испанский флаг.
Старший на шлюпке не знал никакого языка, кроме испанского. Путем сложных переговоров на так называемом «международном наречии» русские узнали, что здесь недавно побывали суда Российско-Американской компании «Суворов» и «Кутузов», шедшие в русские владения в Северной Америке.
Еще узнали, что здесь неспокойно: порт Вальпараисо в руках повстанцев.
– Всюду зреют мысли о свободе, о национальной независимости, – сказал младший Лутковский, когда испанская шлюпка отошла от борта «Камчатки».
– Вам всюду грезится революция, – пробурчал Литке.
– А разве вам не кажется, что всюду звучит призыв к борьбе с тиранами?
– Вы, конечно, говорите о Французской революции, но забыли, чем она кончилась.
– Она не кончилась.
– Господа офицеры, – раздался голос лейтенанта,– я прошу от подобных разговоров воздержаться.
– Но мы же говорим об Америке, – нашелся Лутковский.
Мичманы и гардемарин, вытянувшись, откозыряли.
Филатов скрылся в капитанской каюте.
– Как бы то ни было, сейчас у нас перед глазами будут поучительные картины, – заметил Литке.
– Я прошу вас, барон, – говорил Головнин вызванному в капитанскую каюту Врангелю, – съездить на берег. Договоритесь с командиром порта о салюте. С вами поедет Савельев для закупки провизии и зелени. Главное – добейтесь разрешения проехать в Лиму к вице-королю для передачи ему этих документов.
Головнин передал мичману пакет, полученный в Рио-де-Жанейро.
Врангель был горд поручением и немедленно отправился на шлюпке в порт.
– Будете ходить по улицам Лимы, не запачкайтесь в золотой пыли, – напутствовал его Литке.
Врангель вернулся на «Камчатку» поздно вечером, выполнив все поручения капитана. Вице-король принял его весьма учтиво, обещал содействие, но говорить с ним было трудно, так как вице-король, кроме испанского, не знал никакого иного языка.
– А как насчет пыли? – спросил Литке.
– О, пыли много.
– Золотой?
– Увы, самой обыкновенной!
Днем то и дело подходили к борту «Камчатки» шлюпки с гостями. Приехал одетый, как попугай, адъютант вице-короля, приехали несколько дам и с ними фактор Филиппинской компании кавалер российского ордена Анны второй степени. К вечеру, когда спала жара, визитеры буквально осадили фрегат. Из Лимы подъехали придворные вице-короля. Офицеры «Камчатки» сбились с ног.
На другой день к десяти утра к берегу была подана карета вице-короля. Она была огромна, вся в зеркальных стеклах и бархате. Ее везли шесть одномастных мулов, запряженных цугом. По прямой дороге, усаженной с обеих сторон высокими перуанскими ивами, путешественники направились в Лиму.
Головнина сопровождал полковник Плато, который воевал в Европе, побывал в плену у французов и говорил по-французски.
Путники подъехали к величественным воротам, за которыми можно было ожидать увидеть столь же величественный город. Но ехали они мимо одноэтажных домов и, сделав несколько поворотов, выехали на обширную городскую площадь. Здесь размещались и вице-королевский дворец, и собор, и присутственные места, и магазины, и рынок. Шум, суета, пыль, грязь делали эту центральную площадь перуанской столицы местом своеобразным, но далеко не привлекательным.
– Я же вас предупреждал, – говорил Врангель, видя вытянувшиеся лица товарищей.
– Вот так столица золотого Перу! – качал головой Литке.
Лутковские находили, что все это в порядке вещей: в Испании и испанских колониях огромные богатства и крайняя нищета соседствуют всюду. Лима не представляет исключения.
Во дворце вице-короля все било в глаза золотой и золоченой роскошью. Всюду блеск: яркие тона материй и украшений, шитье на мундирах чиновников, пышные эполеты военных, орденские ленты... И, наконец, – обширная тронная зала, где встретил гостей сам вице-король.
Затем гости были приглашены к вице-королеве.
В богато убранной комнате восседала первая дама Перу. Она была в довольно простом шелковом платье, но вся увешана жемчугами и драгоценными камнями, коих хватило бы на витрину ювелирного магазина.
В два часа пополудни гостей попросили к столу. Русских моряков угостили обильным обедом в испанском вкусе, то есть разнообразно, жирно, с обилием чеснока.
После обеда вице-король проводил гостей через несколько залов, и они вновь оказались на шумной и грязной площади.
Лима не знает дождей. На центральной торговой площади десятилетняя пыль, иссушенная солнцем, смешанная с брошенными лохмотьями, с отбросами, собачьим и птичьим калом. По улицам, как всюду в мире, носились детишки подобно вспугнутым птичьим стаям или ютились у стен, погруженные в непостижимые для взрослых размышления.
– Василий Михайлович, – спрашивал Феопемпт Лутковский, – откуда же легенда о золотом Перу?
На этот вопрос дал исчерпывающий ответ господин Абадио. Этот просвещенный и деятельный человек, коммерсант и чиновник одновременно, сопровождал их при посещении монастырей и храмов, а затем пригласил к себе в дом.
– Вас, вероятно, поражает нищета, какую вы видите на улицах, и роскошь вице-королевского дворца? А если я скажу вам, что Лима высылает в Мадрид ежедневно на десять тысяч пиастров серебра? Конечно, это не тот поток золота и драгоценностей, какой шел в Европу в прошлом столетии. Но и сейчас, – с гордостью заметил господин Абадио, – наш монетный двор, с помощью закупленных мною новых английских машин, выпускает монеты из драгоценных металлов с изображением испанских королей на миллионы пиастров.
Сейчас Лима, Кальяо и все вице-королевство переживает трудный момент. В Вальпараисо – шеститысячный отряд инсургентов. Вся Южная Америка бурлит. И кто знает, что сулит нам грядущий день.
– Неужели же могущественная и богатая Испания боится каких-то шаек бунтовщиков? – удивился Филатов.
– Инсургенты – это не шайка, это организованная армия. У них энергичные вожди. Их поддерживают. Северо-Американские Соединенные Штаты тайно, а иногда и явно шлют им помощь и укрывают под своим знаменем их боевые суда.
Абадио бывал в Европе и бойко говорил по-французски. Когда он показывал в монастыре Святого Доминика алтарь из серебра, казалось, что говорит убежденный католик. В монетном дворе это был трезвый экономист и инженер. У себя дома – гостеприимный хозяин. Чувствовалось, что этот умный и образованный человек яснее других понимает и переживает падение мировой испанской державы.
– Да, здесь хвастать вице-королю нечем, – после посещения перуанского цейхгауза сказал Литке.
Абадио по тону и гримасе говорившего почувствовал смысл его фразы.
– Да. Сейчас вы застаете нас в трудном положении. Нам день ото дня становится все труднее держать в повиновении эту огромную страну. Туземцы и даже креолы ненавидят нас.
Как испанец, Абадио, конечно, сожалел о распаде испанской колониальной монархии, хотя и видел ее болезни.
Жители Буэнос-Айреса и Чили уже объявили себя самостоятельными. Во всех четырех вице-королевствах испанской Америки шла или открытая, или пока глухая борьба против испанского владычества.
Головнин долго сидел в каюте над дневником. Потом он встал, надел сюртук, вышел на палубу.
Черная южная ночь. В агатовых волнах отражались звезды. В глубине бухты едва светились окна портовых домов и учреждений. В гору карабкались, сливаясь со звездами, редкие огоньки поселка Кальяо.
Размышления Василия Михайловича прервал звон склянок.
Полночь. Смена вахты.
Вахту несут и гардемарины. Вот его любимец Феопемпт Лутковский выходит на шканцы. У Феопемпта глаза Дуни. И голос напоминает ему ее голос.
На палубе тихо.
Из душного кубрика вышел на палубу матрос. Увидел, что на вахте гардемарин, подошел... Вопрос за вопросом... Но, заметив капитана, скорее обратно к койке.
В каюте Василий Михайлович вновь раскрывает книгу записей. Здесь и ветры, и выписки из книг, и рыночные цены, и советы будущим путешественникам, коих занесет судьба к берегам Перу.
НА КАМЧАТКЕ
Только через два с половиной месяца по выходе из Кальяо «Камчатка» вновь увидела берега. Второго мая при легком попутном ветре она подошла к самому входу в Авачинскую губу.
Обычно в это время вход в губу заполнен льдом, но сейчас судно прошло ко входу в гавань и стало на якорь, не коснувшись льдины.
Василий Михайлович подсчитал, что весь путь от Кронштадта до Петропавловска «Камчатка» прошла за восемь месяцев и восемь дней.
– Глазам своим не верю! Такое огромное судно в такое раннее время! И ко всему вы, мой дорогой, глубокоуважаемый Василий Михайлович! – это были первые слова Калмыкова, старого знакомого Головнина, с которыми он поднялся на борт «Камчатки».
– Позвольте прежде всего поздравить вас с благополучным прибытием от имени начальника области, капитана первого ранга господина Рикорда, – сказал Калмыков уже в каюте капитана. – И вот вам от него презент.
Офицер взял из рук сопровождавшего его солдата внушительный сверток. Рикорд знал по опыту, как надоедают сухари и консервы за долгие месяцы морского похода.
– Так, значит, капитан Рикорд – верховная власть на Камчатке?
– Да, уже несколько месяцев.
– И все довольны?
Калмыков замялся.
– Не все? – улыбнулся Головнин. – Представляю себе!
– Еще не все поняли Петра Ивановича...
– Ах, вот как! Оказался загадкой. Это Петр Иванович! – Головнин рассмеялся, что случалось с ним не так часто.– Он один здесь?
– Никак нет! Супруга... Людмила Ивановна...
– Понравилась?
– Все покорены. Воистину такая дама еще никогда не ступала на землю Камчатки.
– Ну, ладно. Насчет погоды... Видимо, нам повезло.
– Да, мы ждали вас позже. Господин Рикорд рассчитывал на июнь, а то и июль.
– Поблагодарите Петра Ивановича. Кстати, как насчет салюта?
Калмыков стал как будто на голову выше:
– Не извольте беспокоиться. Получите выстрел за выстрел...
Пришел черед удивляться Головнину.
– Разве пушки не лежат по-прежнему в сараях?
И действительно салют удался на славу. А через час Головнин и Рикорд обнялись как старые друзья.
– Сейчас, конечно, ко мне, Василий Михайлович? Людмила ждет.
– Рад бы, Петр Иванович, но у нас на шлюпе беда. Ветер спал, а наши, должно быть на радостях, прозевали, канат не подтянули, и трос от якорного буя попал между рулем и штевнем. Вытащить его пока не удалось. Трос новый, крепкий. В случае ветра исковеркает рулевые петли, а то и весь руль. Прошли два океана, и вдруг авария...
– Я понимаю, – согласился Рикорд. – Но утром жду.
Пока было тихо. Но камчатская тишина... Она знакома Василию Михайловичу.
– Кому-то придется рискнуть, – сказал капитан.
– Позвольте мне, ваше высокоблагородие! – вышел вперед матрос первой статьи Никита Константинов.
Матроса опустили в ледяную воду, к короткому тонкому тросу он привязал двадцать пять пудов балласта. Погружаясь, балласт потянул застрявший трос, и дело было сделано.
Продрогшего смельчака Головнин велел напоить коньяком и уложить в постель под присмотр штаб-лекаря Новицкого.
Наутро Константинов был в полном порядке и шутил, что за такую порцию согласен нырнуть еще раз.
Обычно русские суда приходят в Петропавловск с запада. «Камчатка» пришла с востока. В Петропавловске было воскресенье, на «Камчатке» была суббота. Это породило много шуток.
Визит офицеров к Рикорду по календарю Головнина приходился на воскресенье. Но по дороге разобрались, что воскресенье уже прошло и, следовательно, у начальника края день присутственный.
Начали с извинений.
– Прошу вас, господа, – приветствовала нараспев, по-украински Людмила Ивановна. – Ваш приход сам по себе праздник. Петр Иванович так рад, так рад... Сегодня я не отпущу вас. Вы столько должны рассказать нам.
– А вы еще больше! Чуть ли не год мы ничего не знаем, что творится на свете.
– Новости у нас пятимесячной давности. Правда, генерал-губернатор Иркутска обещал, что почта теперь будет ходить быстрее. Колесных дорог здесь нет.
– Зато колеса мы вам привезли, уважаемая Людмила Ивановна. Настоящая губернаторская коляска!
– Первые колеса на этой земле! Местные ведь никогда не видели колеса.
– Было бы колесо, а дорога будет, – заметил Литке.– Для одной коляски! Да я тогда на нее никогда не сяду.
– Как вам здесь живется? – начал расспрашивать Г оловнин. – Трудно?
– Только не для Людмилы Ивановны, – вмешался Калмыков. – Она у нас особенная.
– Не знаю, что бы я делал без просвещенной помощи Людмилы Ивановны, – заявил молчавший до сих пор средних лет штаб-лекарь Любарский. – Здесь половина населения больна, и Людмила Ивановна готова помогать всем.
– Вот и вы туда же... – покачала головой госпожа Рикорд. – Я здесь одна европейская женщина, и я должна помочь этим несчастным людям. – И она обратилась к морякам: – Не знаю, как благодарить вас за фортепьяно! Как вы добры ко мне!.. Фортепьяно на Камчатке!
– Вы, Василий Михайлович, были здесь несколько лет назад, – повернулся к Головнину Калмыков, – вам будет особенно интересно посмотреть и сравнить. Теперь у нас есть больница и врачи. Сухим путем мы получили лекарства, инструменты и материалы. Да вы еще подвезли. Врача Любарского знают и ценят. Больных в Петропавловск везут за сотни верст. А Людмила Ивановна мечтает изменить природу. Полюбопытствуйте, какую она здесь соорудила оранжерею. Она уверена, что со временем удастся вывести семена овощей и злаков, пригодных для здешнего климата.
– Главное, – сказал Головнин, – и Людмила Ивановна и Петр Иванович сумели вдохнуть веру в успех. Честь и хвала им обоим!
– Совсем захвалили, – улыбнулась Людмила Ивановна и посмотрела на мужа. – Вот я за него боюсь. Бьется нередко как рыба об лед. А сочувствия...
– Сочувствия! – загорелся Матюшкин. – Да на вас надо молиться!
– Эх, юноша! – с горечью сказал Рикорд. – А знаете ли вы, зачем многие дельцы и чиновники едут на Дальний Восток? За наживой. А откуда может быть нажива? Ударишь одного, другого по рукам – жди запросов из Охотска, потом из Иркутска и даже из Петербурга.
– Представляю себе! – мрачно произнес Василий Михайлович. – Но не всегда будут в чести нынешние руководители российского флота, и не вечно же такому моряку, как ты, сидеть на штатском месте.
Литке смотрел на Людмилу из-за чахлой пальмы. Он видел ее профиль, простой узел волос. Гармоничность ее манер, мягких, скупых движений восхищала его. Она была пришелицей из иного, покинутого надолго, но незабытого мира. Людмила Ивановна беседовала с Головниным, и, видимо, разговор был интересен обоим. Василий Михайлович не выглядел, как обычно, суровым. Он склонился к собеседнице, внимательно слушал ее. Временами он поднимал руку, но тут же опускал ее на колено и, не сводя глаз с возбужденного лица Людмилы, так ничего и не сказав, продолжал слушать.
«Чем она его так заинтересовала, – подумал Литке, – эта женщина, добровольно покинувшая петербургский свет?»
Людмила обежала взором всю комнату и, не найдя ничего, требующего срочного вмешательства хозяйки, продолжала говорить. Головнин только покачивал своей плохо причесанной головой. Он, видимо, соглашался со всем, что говорила его собеседница.
«Интересно послушать, о чем они беседуют», – подумал Литке, и в это время заметил Матюшкина, сидевшего в самом отдаленном углу обширной комнаты. Он хотел было позвать его, но тут же передумал и еще глубже уселся в кресле.
Матюшкин сидел неподвижно. Но вся его мягкая, нескладная фигура приобрела определенность, законченность и даже целеустремленность. Его глаза были прикованы к одной точке, к одному видению, и этим видением была, конечно, Людмила Ивановна. Так можно смотреть на первый луч восхода после полярной ночи.
«Бедняга Федор третий! – со всем пониманием и сочувствием подумал Литке. – Такая встреча при его характере – это даже не испытание, это трагедия».
Ему захотелось помочь другу. Но как? Да и следует ли врываться в душевный мир человека, переживающего озарение, какими не часто балует жизнь?
Литке все же подошел к Матюшкину.
– Как спал, Федор? – спросил он.
Матюшкин посмотрел на друга, точно возвращаясь из страны мечтаний
– Спал, ты спрашиваешь? Как всегда. Я ведь вообще сплю крепко. Бессонницами не страдаю. – Он встал и, не глядя в противоположный угол, где сидели Головнин и госпожа Рикорд, продолжал: – Не пойти ли побродить, Федор?
Литке молча взял Матюшкина под руку. Взял так крепко, что Матюшкин посмотрел на друга с удивлением.
Литке же смотрел на него с той серьезностью, которая почему-то напоминала Матюшкину Головнина.
– Я понимаю, Федор! Я все понимаю. Но не бойся за меня. – И, помолчав, тихо, но веско добавил: – Я все понимаю.
Госпожа Рикорд вышла с черного хода. Ее сопровождал пожилой слуга – камчадал. Он нес на согнутой руке, как носят все кухарки мира, вместительную корзину, покрытую белой салфеткой. Шел он сбоку, на шаг отставая от хозяйки.
Людмила Ивановна несколько раз останавливалась, чтобы задать слуге какие-то вопросы. Но, односложно ответив, слуга снова восстанавливал дистанцию. Невдалеке от дома она встретила Матюшкина.
Федор отдал честь, как отдал бы адмиралу, потом снял фуражку.
Людмила Ивановна заметила усердие юноши.
«Милый благовоспитанный молодой человек!» – подумала она.
– Гуляете? – спросила молодая женщина. – Если свободны и если вас интересуют окрестности и коренные обитатели, сделайте честь, проводите меня. Предупреждаю только, что это не так близко и дорога не напомнит вам Невскую перспективу.
– Если позволите... – едва выдохнул он.
– Я прошу вас... Говорят, что я бесцеремонна. Но мне кажется, здесь, на краю света, нет нужды придерживаться петербургского этикета.
– Зато вас все так любят здесь, – вырвалось у него.
Слова были естественны и сдержанны, но тон выдавал говорившего.
«Бедный мальчик, – подумала Людмила Ивановна, – он, кажется, влюбился в меня».
– Расскажите мне что-нибудь о лицее, о Пушкине...
– Вы знаете Пушкина? Вы знаете его стихи?
– У меня есть список начала «Руслана и Людмилы». Мне подарил его друг нашей семьи...
– Я знаю поэму наизусть.
– На этой дороге, где надо все время смотреть под ноги, читать стихи трудно, но дома, я беру с вас слово, вы прочтете всем... Мы устроим вечер поэзии... При этом изгоним тех, для кого поэзия не является тем, чем она давно стала для меня и, видимо, для вас.
Это «для меня» и «для вас» показалось Матюшкину звоном райских колокольчиков. Зная за собой слабость краснеть, он остановился и повернулся лицом к морю.
– Взгляните, какой вид открывается отсюда!
Госпожа Рикорд остановилась. Она привыкла к этой суровой, но по-своему живописной местности.
– Да, это не Кавказ, не Альпы. Суровый край, суровые, даже устрашающие пейзажи. Но я не рвусь отсюда. Здесь много первозданной красоты. К ней надо привыкнуть. И полюбить этот край, поверьте, можно. Мне кажется, я уже полюбила его. Нам нужно спуститься туда, почти к морю. Там селение камчадалов. Приготовьтесь к еще более суровым картинам. Самбо, – обратилась она к слуге, – с кого мы начнем?
Самбо назвал какое-то имя.
– Правильно, – согласилась она. – Вам, пожалуй, лучше не входить, – обратилась Людмила Ивановна к юноше. – И больную стеснять не стоит, да и вам это не доставит удовольствия.
– А вы не боитесь? Может быть, слуга... – Матюшкину показалось, что во взгляде Людмилы Ивановны промелькнуло острое недовольство. – Хорошо, я буду ждать вас.
– Вот и прекрасно.
Матюшкин подошел к краю обрыва. Было лето, но теплое дыхание, шедшее с востока, перемежалось со струями свежести, не перестававшими пробиваться с гор.
Вот занесло его, жителя приневской столицы, в такие далекие места. Но ведь это то, о чем он мечтал в царскосельских парках. Прошло не так уж много времени, а он увидел полмира. Такой человек, как Головнин, признал его достойным быть моряком. И здесь, на краю света, ему довелось встретить женщину... В этом таится драма. Но разве он хотел бы, чтобы не было этой встречи?..
– Мечтаете? – раздался голос Людмилы.Матюшкин согласно кивнул головой.– И не секрет, о чем?
Матюшкин смотрел на нее молча.Людмила повернулась к Самбо. Она была недовольна собой. Нужно было сгладить неловкость.
– Моей пациентке не стало легче. Я пошлю к ней вашего врача. Рикорд создал небольшую больницу, но здесь так много больных...
Говоря это, Людмила стояла у самого обрыва. Казалось, вот-вот она сделает шаг и сорвется в пропасть. Впрочем, нет, не сорвется... Она будет парить и плавно опустится к самому берегу. Она так легка, почти воздушна.
– Не подходите так близко к обрыву...
– Я не страдаю головокружением... Но что это там? Видите? Там, где ваш фрегат. На берегу.
– Фортепьяно! Ваше фортепьяно! Как же я не сказал, что его сегодня переправят в ваш дом.
Людмила Ивановна обрадовалась как девочка.– Фортепьяно!.. Вы доставили мне такую радость! Я просто счастлива. – Низкие нотки зарокотали в ее голосе. – Это все Рикорд! Я никогда не осмелилась просить о таком одолжении. Первое фортепьяно здесь, на краю земли. Наверное, до самого Иркутска нет другого. Но что же мы стоим?.. Мне же надо быть дома! Побежим! – вдруг озорно воскликнула она, и, взявшись за руки, они помчались вниз.
Самбо, сидевший неподалеку на камне, подхватил опустевшую корзинку, поднялся и подпрыгивающей походкой двинулся за хозяйкой.
