Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Александр Лебеденко
ШЕЛЕСТЯТ ПАРУСА КОРАБЛЕЙ
Роман
А. Г. Лебеденко
ШЕЛЕСТЯТ ПАРУСА КОРАБЛЕЙ
Одесса, «Маяк», 1989 г.
Серия: «Морская библиотека», кн. 56
ISBN: 5-7760-0026-2
Обложка: твердая
Формат: 84х108/32 (130х200мм)
Страниц: 232
Художник: Е. И. Садовский
ЧАСТЬ I
«ДИАНА»
БАЛТИЙСКИЙ ФЛОТ НА СТРАЖЕ СТОЛИЦЫ
В Зимнем дворце переполох. С русско-шведской границы прискакал гонец. Шведы превосходящими силами атаковали пограничные русские заставы. С часу на час надо было ожидать известий о продвижении шведского флота к Кронштадту – порогу Петербурга.
В наглом ультиматуме Густав III требует, чтобы Россия ушла с берегов Балтики. Это море навсегда должно стать внутренним озером Швеции. Полтавская битва – это только эпизод в исторической борьбе двух народов. Воинственный герцог Зюдерманландский намерен силой вернуть Россию ко временам Ивана Грозного. Он требует, чтобы Россия отдала Турции Крым.
Екатерина II не предполагала в Густаве III такой решительности и должна была признать, что шведы выбрали удачный момент. Армия России на юге. Флот Ушакова в Средиземном море, а силы Балтийского – рассеяны: часть в портах Дании, часть у английских берегов, и только небольшая эскадра Грейга курсирует где-то между Кронштадтом и Свеаборгом.
Честолюбивый брат Густава III, герцог Зюдерманландский, командует шведским флотом. Он торопится использовать благоприятный момент, – даже несговорчивый шведский парламент признал: «Теперь или никогда!» Он мечтает быстрее встретиться с русскими, разбить малочисленную эскадру Грейга, высадить в Ораниенбауме сильную армию и походом на близкую русскую столицу навсегда покончить вековой спор между Россией и Швецией. Полтавская битва в этом споре – лишь преходящий эпизод. Россия должна уйти с берегов Балтики. Здесь будет господствовать Швеция!..
Екатерина потрясена дерзостью ультиматума. Все складывается как нельзя хуже. Григорий Орлов далеко на юге. Даже загнав десяток лошадей, гонец разыщет Светлейшего только через несколько дней, а то и недель. А опасность так близка – у самого порога! Очень смело было со стороны великого царя строить столицу на этой холодной Неве, так близко от границы. Смело и очень опасно.
Императрицу пробирает зябкая дрожь при мысли, что ее славное царствование может закончиться позором – потерей всего, что приобрел Великий Петр. Но она владеет собой. Никакой паники! Она женщина, но она уже не раз доказала, что решительность ей свойственна мужская.
Она продиктовала приказ Грейгу:«Следовать вперед. Найти неприятельский флот и оный атаковать».
Великая Семирамида Севера окружена блестящей толпой придворных. Они склоняются перед ней в поклонах, в их речах то грубая, рабская, то тонкая, щекочущая сердце лесть. Но как только грозит опасность – они, эти льстецы, съеживаются, тускнеют, как осенние листья, или, того хуже, пристают с глупыми советами, которые только раздражают. Что есть власть? Это грубая сила, и когда этой силе противостоит другая, столь же грубая, все кажется призрачным и ненастоящим.
Она отдала приказ: фельдъегерей и курьеров с Запада и Севера проводить прямо к ней, минуя бесчисленные канцелярии и даже кабинет-секретаря.
Гремя сапогами и амуницией, они проходят роскошными залами дворца – с паркетами наборного дерева, статуями, зеркалами, колоннами, потолками, расписанными кистью мастеров, – чтобы сообщить ей о том, что к столице придвинулась война.
Ложась спать, она оставляет наказ будить ее при малейшей тревожной вести. Она долго не засыпает, мягкая постель кажется неудобной, а когда статс-дама Перекусихина шепотом докладывает, что явился «тот», поразивший царицу и ростом и блеском глаз гренадер, государыня тоскливо машет рукой – может быть, в другой раз, но не сегодня.
Проходят дни и ночи. Дни деятельные, полные забот и стремления скрыть снедающую тревогу. И вот, наконец, желанный фельдъегерь. Грейг, герой Чесмы и Архипелага, всеподданнейше доносит: шведский флот разбит у Гогланда и укрылся под защитой батарей Свеаборга.
Весть всколыхнула Зимний. Значит, шведские фрегаты не войдут в Неву. Можно спать спокойно. Подражая императрице, фрейлины и статс-дамы стали добрей к придворным кавалерам. Женский щебет, звон шпор стоит в коридорах дворца. Царица стала милостивей.
Война не окончена. Она стоит у порога. Но теперь не только Кронштадт, но и победоносный российский флот охраняет столицу с моря.
Победоносный флот – наследие великого царя. Тот, кто считает, что России флот не нужен, – или безумец, или предатель.
МОРСКОЙ КОРПУС
Двенадцатилетний мальчик и его неразговорчивый провожатый выехали еще затемно из Петербурга на наемной лошади. Только к ночи добрались они до Ораниенбаума. В большой, пропахшей мокрым сукном и навозом, прокуренной комнате заезжего двора было неуютно. Переночевав кое-как на холодной лежанке и умывшись из промерзшего колодезного ведра ледяной водой, двинулись к морскому берегу.
Мальчик в волчьей шубенке казался медлительным и нескладным. Но это только казалось. Не требовалось особой наблюдательности, чтобы заметить, с какой силой притягивают его внимание и это огромное, никогда им не виданное ровное пространство замерзшего залива, и забросанные снегом постройки на берегу, и вмерзшие в лед большие лодки с голыми мачтами, и люди в мундирах матросов и солдат кронштадтского гарнизона.
У берега шла небойкая мелочная торговля съестным – пахучей, жаренной на постном масле рыбой, сдобными пышками, патокой и наливаемым из обернутых парусиной жбанов горячим сбитнем.
Не переставая осматриваться кругом, мальчик с деловитой простотой выпил кружку сбитня, закусил ломтем ситного хлеба, учтиво поблагодарил спутника и встал со скамьи, всем видом показывая, что готов к дальнейшему путешествию.
Остров Котлин туманной массой виднелся за морским проливом, скованным плотным льдом с широко разбежавшимися грязными колеями санного перевоза.
На розвальнях до самого Кронштадта ехали молча.
В Кронштадте спутник мальчика спросил у прохожего дорогу, и оба двинулись к Морскому корпусу.
Только теперь старший нашел нужным произнести несколько фраз, обращенных к мальчику:
– Смотри, Василий, новую жизнь начинаешь. Помни – ты старшой в семье. Родителей у вас нет. На то была господня воля. – Не снимая мехового малахая, он перекрестился. – Пока станешь на ноги, братьев прокормим. А там только на тебя надежда. Учить тебя уму-разуму не стану. Парень ты разумный. Гордый только очень... Чуть что – волчонком смотришь. Старшему и бьющему руку лизнуть не грех. В корпусе учат и, разумеется, драть будут. Стерпи. А с товарищами за себя постоять сумей.
Провожатый – дальний родственник, взявший на себя обузу провезти мальца зимой через пол-России, а в Петербурге добиться зачисления его в корпус, – продолжал вычитывать короткими фразами всю усвоенную на службе в гвардии житейскую мудрость, а подросток, пропуская ее мимо ушей, жадно рассматривал обширный, стоящий на голой, усыпанной снегом площади диковинный дом Морского корпуса.
Для мальчика дом был знатно велик и необычен строением. В каждом из трех этажей Василий успел насчитать по двадцать три окна. Но особенно восхитила его угловая затейливая башня. Над тремя этажами выведен был куб с тремя окнами. На кубе возвышался барабан, на барабане еще куб и на нем, на самой вершине сооружения, обнесенный резным барьером, вовсе засыпанный снегом открытый балкон.
– Туда бы забраться! – вырвалось у мальчика непроизвольно, хотя как раз в этот момент следовало особенно внимательно прислушиваться к речи старшего, старавшегося внушить мальчику, на какие труды и расходы пришлось решиться, чтобы устроить племянника в корпус.
– Два, а то и три года будешь один. Нам ездить к тебе не с руки. Как закончишь корпус, сам к нам приедешь гардемарином или даже мичманом. Тогда о младших братьях подумаем.
Но внимание Василия опять переключилось. Распахнулась дверь высокого здания, и на плац, ломая строй, выбежала группа кадетов. Раздался голос воспитателя, и строй был восстановлен под звуки горна. Еще команда, и началось учение, захватившее все внимание мальчика. Старый вояка тоже заинтересовался зрелищем военных экзерциций.
– Помни, Василий, – произнес он взволнованным голосом, – род Головниных – древний род. Предки наши стояли на охране рубежей Российского государства. Ведем мы счет от боярина новгородского Никиты Головни. Задал он перцу московскому войску князя Василия Дмитриевича. Ну, как воссоединилась русская земля, стояли Головнины на страже ее, служили ей правдой и кровью. Жалованы были и Грозным, и Тишайшим...
– А почто обедняли? – неожиданно спросил мальчик.
– Родители твои рано скончались, присмотреть было некому.
– А вы, дядя, почто не помогли?
– Ну ладно, много будешь знать – скоро состаришься. Гляди: поясок с бляхой набок сбился. Перед инспектором стой навытяжку, как учил тебя. Старайся понравиться.
Но до инспектора было еще далеко. Приехавших в корпус сначала записывали в канцелярии. Потом их осматривал дядька из старых моряков. Потом Василий Головнин, двенадцати лет, унтер-офицер гвардии, был принят помощником инспектора классов Прохором Игнатьевичем Суворовым. Он подошел к мальчику, провел мягкой ладонью по его непокорным волосам и стал задавать вопросы из русского языка и истории.
Василий отвечал спокойно и уверенно. Суворову понравились его решительные ответы, в том числе и «не могу знать» в тех случаях, когда другие старались бы делать вид, что только что помнили, да забыли.
Лекарский осмотр, краткая проверка подготовки, цирюльник и, наконец, прощание с родственником заняли все время до вечернего сигнала. И когда дядька привел Василия в дортуар и указал постель, глаза его слипались от усталости. Едва голова коснулась подушки – он уснул.
Дядька, хорошо понимавший состояние мальчика, проделавшего зимний путь от Рязани до Кронштадта, сердито пресек попытки соседей нарушить отдых новичка:
– Дайте выспаться ему. Успеете еще покуражиться.
Так кончился первый день самостоятельной жизни Василия.
В древнем роду Головниных были люди знатные и заслуженные. В молодости родители Василия тоже мечтали о столице или хотя бы о губернии. А потом, порас-считав да пораздумав, махнули рукой и погрузились в сонную уездную жизнь. Отец Василия дослужился до коллежского асессора, вышел в отставку и переехал в поместье.
И отец и мать были грамотны и грамоту уважали. Своего первенца Василия начали обучать с семи лет. Мальчик прочел все книги, какие были в доме. Память у него была липкая – все оставляло в ней след.
С рождения Василий был зачислен в Преображенский полк. Это звучало громко и навевало ласкающие дворянское воображение мысли. Но и подростку были понятны вздохи и унылые на этот счет размышления родителей, а потом родных: дворянину без средств гвардейский мундир, да еще в золотой век Екатерины, был не по плечу.
– А раз не гвардия, то что еще? – вслух размышлял отец.
Мать, болезненная женщина, с трудом сводившая в хозяйстве концы с концами, гладила непокорные кудри своего старшего и не вмешивалась в размышления супруга.
А мальчик рвался во двор, на берег речонки, где его ожидал друг, рыбачий сын Иван Григорьев, рассудительный философ, у которого голова никогда не была свободна от беспокойных мыслей и мелких, но всегда занятных затей.
Отец Ивана был отпущен на оброк в город, где пропадал месяцами, не давая о себе знать семейству, и только к зиме привозил платеж помещику. В прочее время старшим в семье был шестнадцатилетний брат Ивана – Яков. Жизнь научила Якова многим искусствам. Все, что он делал, не было похоже на обычное. Удилища у него были покрыты резьбой, крючки он гнул и острил из гвоздей, подаренных ему барином. Стены избы украшал резным деревом. С особой страстью Яков собирал редкие в глухой усадьбе цветные рисунки.
Иван благоговел перед старшим братом. Дружба же Ивана с барчуком льстила Якову и его вечно занятой, не старой еще, смелой на язык и на шутку матери. Потому Ивана отпускали охотно.
– Все равно, подрастет молодой помещик – заберет с собой. Такая уж Ивашке планида, – говорила Федосья.
Ранняя смерть родителей застала Василия врасплох. Жизнь задавала такие загадки, разрешить которые у мальчика не хватало опыта. И если бы не дядя, пошло бы все кувырком. Долго ли распасться помещичьему захудалому хозяйству и дому, в котором остались три подростка, мал мала меньше.
Утром поднялся шум. Кто-то сдернул с Василия одеяло. Он открыл глаза и не сразу вспомнил, где находится.
Большой дортуар был в движении. Где-то во дворе или коридоре гудел рожок. В умывалке, куда за всеми догадался пройти Василий, было грязно. Какой-то великовозрастный кадет хвастался ночной добычей – задушенной хитрой петлей курицей. Когда Василий подошел к умывальнику, кто-то больно щелкнул его по голове. Мальчик быстро обернулся со сжатыми кулаками, но обидчика уже не было.
– Э, брат, я вижу, ты не из трусливых, – сказал ему спокойно высокий кадет, наблюдавший эту сцену со стороны. – Так и надо.
Головнин ничего не ответил.
По новому звуку рожка кадеты отправились в коридор, а оттуда строем в большой зал, уставленный столами и скамейками. Дядька скомандовал встать, дежурный прочел молитву, все сели за столы. Столы были грязные, кружки с молоком и куски ситного хлеба не вызывали аппетита.
Корпус переживал безвременье. Пожар – а пожары в те времена были часты и губительны – выгнал Морской корпус из столицы в Кронштадт, где ему предоставили здание большое, вместительное, но неудобное.
Многие преподаватели, не желая покидать насиженные и благоустроенные дома, подали в отставку. Найти им замену было трудно. Сам директор корпуса, неплохой администратор, автор мудрых корпусных программ и уставов, Голенищев-Кутузов, по множеству занятий и обязанностей наезжал в Кронштадт весьма редко.
Учебная программа оставалась прежней (утверждена самой царицей) и была весьма обширной: закон божий, арифметика, геометрия, тригонометрия, навигация, астрономия, морская эволюция, артиллерия, корабельная архитектура, механика, фортификация, грамматика, риторика, философия, генеалогия, право, история, география, рисование, танцы, фехтование, такелажное дело. Если прибавить к этому языки – французский, английский, датский, итальянский и шведский, – то можно представить, сколь беспомощны были перед такой программой не только юные кадеты, съехавшиеся сюда со всей России, но и с трудом подобранные педагоги.
Но в корпусе все же была и здоровая основа, которой он и держался. Были знающие педагоги, такие, как прослушавшие курс в Эдинбургском университете Василий Никитич Никитин и Прохор Игнатьевич Суворов. Были, разумеется, и кадеты, стремившиеся к знанию. Они держались вместе и пользовались уважением среди товарищей. У знания и стремления к нему есть особая притягательная сила, перед которой невольно склоняются и распущенность, и тупое невежество.
Вася Головнин скоро понял, с кем ему по пути, и, хотя по своему характеру он не был склонен к легкой, неразмышляющей дружбе, чувство полного, отрешенного одиночества уступило место более спокойному состоянию делового ученического товарищества.
День шел за днем, месяц за месяцем слагались в годы. Жизнь корпуса заполняла все время, кроме сна. Далекая рязанская вотчина отходила в прошлое. Начиналось знакомство с морем, походы на веслах и под парусами. Василий чувствовал себя на воде, под порывами ветра, бодро. Он не страдал морской болезнью. Старые моряки говорили ему, что из него выйдет толк. И он гордился этим.
«НЕ ТРОНЬ МЕНЯ»
В громких командах офицеров корпуса, в движениях кадетов, служителей появилась особая серьезность и живость. Старшие кадеты перебрасывались торопливыми вопросами, лаконичными ответами. Что-то новое вошло в размеренную, расписанную по часам жизнь корпуса.
Неизвестно кем занесенный, пронесся слушок: кадетов старшего курса возьмут на боевые корабли, в поход против шведов. Скептики пожимали плечами:
– Сомнительно! Ну, а если и так? Нас для того и готовят, чтобы мы служили на флоте.
– Да нет, – возражали энтузиасты, – это не на ученье, а сразу на корабли и в бой.
Война со шведами идет уже два года. Шведов били и еще будут бить. Но чтобы до производства в гардемарины, сразу на флот и в бой, – такого еще не бывало...
Ночью поздно не засыпали, ворочались в постелях. Перешептывались. Иные храбрились: давно пора разобрать по кораблям проучившихся два года. За лишние несколько недель много знаний не накопишь.
Под утро все забывались крепким сном молодости. По сигналу горна с трудом раскрывали глаза, и первым вопросом было:
– Что нового?
Слушок оправдался. После молитвы и завтрака тут же в столовой прочли списки. О себе Головнин услышал: назначен «за мичмана» на линейный корабль «Не тронь меня».
Гардемарин Федор Веселаго, на два года старше Головнина, подошел к нему, милостиво и как-то встревожено положил руку на плечо, заглянул в глаза и спросил:
– Ну как? Волнительно? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – Я тоже на «Не тронь меня». Держись вместе. Еще с нами Петр Хаминов и двое старших. Знаешь, наверное?
Головнину льстило: старшие и уже год как гардемарины принимают его в свой круг.
Корпусные офицеры собрали назначенных на корабли сперва в зале, потом вывели на набережную перед зданием корпуса и после взволнованной речи старшего офицера строем повели в порт.
И вот перед ними у стенки «Не тронь меня», большой, заслуженный корабль, побывавший во многих боях.
Молодых людей, назначенных на корабль, принял старший офицер капитан-лейтенант Иван Иванович Экин, служивший на российском флоте с 1783 года. Он указал каждому его обязанности и до вечера отпустил всех в город.
Головнин лучше других владел английским языком, и старший офицер сказал:
– На походе и в бою будешь переводчиком при командире корабля капитане Треверене. Он плохо владеет русским языком.
Шестого мая за отсутствием ветра началось верпование корабля. С баркаса забрасывали вперед верп и подтягивали к нему парусное судно. Так, передвигаясь вперед, «Не тронь меня» к вечеру вышел на Большой Кронштадтский рейд.
С высокой палубы Головнин с интересом разглядывал обширный порт. Кроме «Не тронь меня», еще несколько линейных кораблей и фрегатов готовилось к походу.
Голоса вахтенных, боцманские дудки, стук топоров, скрип деревянных частей, шорох якорных канатов – многоголосье разнообразных звуков. Между кораблями по мелкой волне носились на веслах и под парусами командирские шлюпки. На баркасах подвозили бочки с солониной, аккуратные бочонки с водой, клетки с живой птицей, корзины, чемоданы с личными вещами офицеров. Иногда на легких весельных лодках к бортам кораблей и фрегатов подъезжали жены и родственники офицеров, уходивших в поход.
Когда Головнин явился к капитану Треверену, тот сразу заговорил с ним по-английски. Он расспросил Головнина о семье. Потом сказал, что освобождает его от несения вахты и только требует, чтобы «за мичмана» всегда был при нем на палубе, в особенности во время боя.
– Место, где я нахожусь во время сражения и даже абордажа, не самое спокойное, но надеюсь, у вас, молодой человек, хватит мужества.
– Вам, сэр, не придется упрекнуть меня в трусости.
Треверену захотелось погладить по голове этого юношу, но, вспомнив, что перед ним «за мичмана», почти офицер, он положил ему руку на плечо и со всей доступной ему мягкостью в голосе сказал:
– До утра вы свободны.
ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ
Жесток бой на море.
Море не сулит бойцам ни защиты, ни убежища.
Оно само по себе – огромная равнодушная могила.Море способно свести на нет все успехи, положить предел нечеловеческим усилиям, броском стихийных сил сорвать уже добытую победу.
Боевой корабль – это большая плавучая батарея, качающаяся на волне. Но волна ломает все расчеты артиллеристов: взлетают и проваливаются неуклюжие орудия, взлетает и проваливается цель.
К цели надо подойти как можно ближе... Ближе, еще ближе. Надо дать залп первым. И этот первый залп должен быть точным. Нужна выдержка, спокойствие. Спокойствие в аду.
Каждый капитан хотел бы первым же залпом вымести огненным шквалом палубу противника, продырявить ему борта или обрушить мачты со всем сложным парусным хозяйством... Паруса – это мускулы корабля, его двигатель, вместе с рулем – направляющая сила. Корабль без парусов – жалкая, неуклюжая посудина. Паруса – крупная, хорошо видимая цель. Но стрелять по парусам надо умело и точно. Поспешив, можно отправить весь залп в небеса.
Деревянные плавучие крепости набиты порохом. Вызвать у противника пожар и сохранить в безопасности собственную крюйт-камеру – вот искусство, вот удача, о которой мечтают и молят небеса и та, и другая сторона.
Морской бой краток и решителен. Экипаж начавшего бой корабля весь в порыве. Некогда раздумывать, некогда бояться, некуда бежать...
Слаженность экипажа в бою приобретает силу неразрывных цепей. И храбрец, и трус стоят перед одной судьбой – либо гибель неприятеля и победа, либо собственная гибель, когда не останется и секунды на последнюю молитву, на крик отчаяния.
Самое страшное в морском бою – пожар. Вода и огонь – что может быть страшнее их объятий. А если огонь доберется до крюйт-камеры... Взрыв!.. Корабль раскрывается жерлом невиданной пушки. Огненный смерч, стометровый веер огня и осколков. Доски, обломки матч, обрывки парусов – все летит в небеса, чтобы черным мусором вернуться на то место, где только что горделиво красовался на волнах увенчанный парусами стройный корабль. Среди этих обломков живые и полуживые люди пытаются удержаться на воде.
Моряки зовут «Не тронь меня» старой посудиной, изощряются в остроумии по поводу его неуклюжего названия. Но все же это грозный линейный корабль. На нем шестьдесят шесть орудий. Василию Головнину он кажется самым лучшим кораблем на свете, а Треверен – самым опытным и храбрым капитаном.
Вечереет. Море спокойно, паруса убраны. Треверен не уходит со шканцев, он то и дело берет у сигнальщика подзорную трубу, кладет ее на плечо матроса и вглядывается в морскую даль. Северная ночь все короче, и спасительная тьма не дает, как прежде, отдыха обоим флотам – и русскому, и шведскому.
На флагманском стопушечном корабле «Иоанн Креститель» командующий флотом адмирал Круз собирал командиров парусных судов и галер. Отправляясь туда, Треверен брал с собой Головнина. Он был доволен своим «за мичмана» и все чаще беседовал с ним.
Двадцатого мая флот Круза перешел к мысу Стирсудден.
Здесь стали ждать ревельскую эскадру Чичагова, которая, соединившись с зимовавшей в Копенгагене эскадрой Козлянинова, представляла собой основную силу русских на Балтийском море.
Треверен внимательно присматривался к Головнину. Что-то было в этом молодом человеке, возбуждавшее интерес англичанина. В глазах юноши всегда можно было уловить особое внимание ко всему новому, но еще больше поражала англичанина настойчивость, с которой он добивался ясности в любом вопросе.
Вовсе не сентиментальный человек, капитан почувствовал в своем сердце что-то вроде приязни к этому серьезному, толковому юному моряку.
– Вы думаете посвятить себя морской службе?
Вопрос удивил Василия. Это же само собой разумелось.
– О да! – сказал он убежденно.
– В таком случае должен вам сказать, что боевая обстановка на Финском заливе на редкость поучительна для вас. В ближайшие дни могут произойти важные события. Перед вами два флота – шведский и российский. Оба маневрируют, готовясь к решительному бою. От этой битвы может зависеть исход войны.
Треверен внимательно изучал расположение русских боевых кораблей.
– Посмотрите, что делает адмирал Круз. Его корабли вытянулись в одну линию, от финского берега до русского, по меридиану. Мы перегородили путь к Кронштадту. А гребные фрегаты Круз держит посередине. В любой момент он может бросить их в место прорыва или помешать неприятелю охватить русские фланги. Возьмите, юноша, запасную трубу и следите за моим рассказом.
Головнин вооружился большой подзорной трубой, которую прислонил к вантине. С жадным интересом смотрел он туда, куда направлена была труба Треверена, и слушал его неторопливые комментарии:
– Еще не так давно в морском сражении, словно соблюдая законы дуэли на шпагах, каждый корабль шел в линии баталии, корабль шел на корабль. И большой флот всегда имел шансы победить меньший. Иная тактика считалась недопустимой. Английский адмирал Матьюс был отдан под суд за то, что попытался, маневрируя, оторвать арьергард флота французов. А один из судивших его, адмирал Бинг, позже сам был судим и расстрелян за то, что во время сражения у берегов Минорки побоялся нарушить строй и упустил французов. Даже в Англии в адмиральских кругах царила рутина, но для многих уже было ясно, что морской бой – это высокое искусство и поступать надо не по учебникам, а в зависимости от условий боя. Великий английский адмирал Родней в тысяча семьсот восемьдесят втором году одержал блестящую победу над французами, бросив все свои корабли на часть неприятельского флота.
– Так поступать считает нужным и наш адмирал Ушаков.
Треверен в изумлении опустил трубу:
– Откуда вам это известно?
– Нам рассказывал об этом наш преподаватель в корпусе подполковник Суворов.
– Какой Суворов? Который бил турок?
– Нет, сэр, другой Суворов. Он был в Англии и Шотландии. Он окончил Эдинбургский университет. Теперь он преподаватель Морского корпуса.
– Ах вот что, – протянул Треверен. – России нужно серьезно учиться у европейцев. Ваш народ имеет много способностей, но... Смотрите, смотрите... Мелкие точки. Это целый флот... Кто же это – шведы или Чичагов? Ветер слаб, но корабли явно идут к Кронштадту. Если это шведы, Круз немедленно перекроет им путь. Юноша, вы знаете, кто такой Круз? Он был ранен под Кольбергом в Семилетнюю войну. В бою с турками он взлетел вместе с кораблем на воздух, его подняли из воды без сознания. В Чесменском бою он был тяжело ранен...
Разговаривая, Треверен не отрывался от окуляра, пока не стало ясным, что приближающиеся суда – шведские. Российский и шведский флоты медленно продвигались, не сближаясь для боя. Шведы стремились к Кронштадту. Русские перекрыли им путь.
Двадцать третьего мая произошел кратковременный нерешительный бой. Вечером пальба возобновилась. Утром на «Не тронь меня» были убиты два матроса. Вечером – три. Судно получило повреждения. Головнину казалось, что бой не так уж страшен. Юноше невдомек было, что настоящие испытания еще впереди. Еще три или четыре раза оба флота, испытывая силу друг друга, вели боевые действия. Все они кончались в пользу русских. Но до решительного боя дело не доходило.
После сражений, известных в истории как Красногорские, или Стирсудденские, шведский флот из нападающего стал обороняющимся и, не найдя лучшего выхода, укрылся в Выборгском заливе.
Теперь положение на Финском заливе резко изменилось. В Выборге – русские войска. Все выходы из Выборгского залива закрыты эскадрой российских боевых судов. Выборгский залив стал для шведского флота ловушкой. Ему негде получить пресную воду и провиант. Нет условий для ремонта кораблей и такелажа. Нет доступа к суше: на береговых высотах русские батареи. Русским нельзя упустить такой благоприятный момент для решительной атаки. Надо немедля напасть и уничтожить флот врага. Без флота Швеция бессильна. Авантюра Густава III провалится окончательно, и у России освободятся руки для борьбы с основным врагом на юге – Турцией.
Объяснения капитана Треверена ясны, убедительны, и Головнин с трепетом в сердце ждет этой, предсказанной капитаном, решительной атаки. Но атаки нет...
У адмирала Чичагова, прибывшего во главе Ревель-ской эскадры и ставшего главнокомандующим, свои, иные соображения. Шведский флот в Выборгском заливе долго держаться не сможет и должен либо вырваться на простор Финского залива, либо сдаться. Чичагов убежден, что шведы будут прорываться через основной широкий пролив, и запирает этот проход своими основными силами. Есть еще второй, сравнительно узкий проход, ближе к материковым скалам и острову Рондо. Здесь Чичагов ставит небольшие эскадры Ханыкова и Повалишина. В эскадре Повалишнна – «Не тронь меня».
Тактика главнокомандующего взволновала капитана Треверена.
– Если бы я командовал шведским флотом, я считал бы, что неприятель дает мне неоценимый шанс, – говорит он Экину. – Шведский флот в кулаке, наши эскадры рассеяны.
– Весь вопрос, куда бросятся шведы, – вполголоса роняет Экин. – На главные силы или на Ханыкова, на нас?
– Вот, молодой человек, – говорит Треверен Головнину, в сотый раз осматривая в трубу островки и скалистые берега выходов из Выборгского залива. – Смотрите, если уж не нападать на шведов в глубине бухты, то надо поставить на мысе и на острове Рондо пушки, стреляющие калеными ядрами, и тогда, клянусь, ни один швед не пройдет из бухты в залив.
– Господин капитан первого ранга, – решается наконец Головнин, – разве может командующий не считаться с мнениями других командиров?
Треверен внимательно посмотрел на юношу:
– Мой дорогой друг, запомни слова много видевшего капитана. На флоте и в армии нет ничего страшнее неповиновения и разброда. Бывают плохие начальники. Они могут причинить большие бедствия. Могут даже принести поражение вместо победы. Но нет ничего страшнее падения дисциплины. Самые лучшие солдаты без дисциплины – это только горсть людей. Воины, соблюдающие железный порядок и повиновение командующему, – непобедимы. Когда-нибудь ты будешь командовать кораблем, а может быть, и эскадрой. Пусть твоя внимательность к матросам и всем твоим подчиненным будет равна твоей строгости к ним. Люди поймут тебя и оценят. Слабодушных на флоте не уважают.
Василий задумался над этими словами. Треверен, этот капитан с боевым прошлым, спутник великого Кука, внушал ему величайшее доверие и восторг.
Сражение было неизбежно, и оба флота ждали свежего ветра. И вот двадцать второго июня подул свежий норд-ост, вскоре усилившийся до штормового.
Увидав, что шведы ставят паруса, Чичагов отдал общий сигнал: «Стать на шпринг и приготовиться к бою». Он и сейчас считал, что шведы пойдут на его главные силы и, следовательно, ему удастся принять бой на якоре.
Но шведы не были намерены действовать по расчетам Чичагова – они двинулись на слабый отряд Повалишина.
Здесь их постигла первая неудача. Головной линейный корабль «Финлянд» сел на мель. Но следующий, «Дристигхетен», невзирая на убийственный огонь с близкой дистанции, двинулся мимо отряда Повалишина. За ним шли прочие шведские суда.
Шведские линейные корабли должны были пройти почти вплотную к кораблям Ханыкова и Повалишина.
