Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
КАЗЕМАТ ПЕТРОПАВЛОВКИ
Когда Завалишин, закованный в кандалы, остался в камере один и до конца постиг, что иллюзиям и надеждам нет места, он впервые ощутил всю искусственность былых своих представлений о собственном месте в жизни.
Он думал о близких ему прежде людях. Об этих обитателях дворцов, о титулованных вельможах, об этих разодетых дамах, прочивших за него своих дочерей и племянниц.
Они останутся безмолвными и равнодушными. Они не подумают использовать свое влияние, свои связи, свою светскую ловкость, чтобы снять с него эти железные цепи, извлечь его из этой жуткой камеры, которая стенами своими, их тупой нерушимостью напоминает гроб.
Сперва были допросы – один, другой, третий... Предъявленные обвинения Завалишин упорно отрицал. Тогда ему прочли показания «раскаявшихся». Устроили очные ставки. Перепуганный насмерть мичман Дивов повторил свое показание: первым, кто рассказал ему о тайном обществе и внушил мысль о ниспровержении и истреблении царствующей фамилии, был Завалишин.
Он больше не стал таиться... И вот теперь он здесь...
Боже, это, кажется, опять крыса! Ему хотелось неистово кричать, протестовать, возмущаться. Как может идти своим чередом там, за стенами, за Невой, за каналами, жизнь, если рядом существует этот каземат с грязным полом, крысами, запахом плесени!
Но тут же к нему вернулось трезвое ощущение действительности. Да, он больше не сын заслуженного генерала, не пасынок богатейшей помещицы, не желанный гость аристократических салонов. Он – государственный преступник, покушавшийся на цареубийство. А такому могла быть только одна кара – смертная казнь.
Сколько же силы понадобится еще для последних шагов, чтобы, не падая, переступить этот трудный порог?!.
Головнин приехал домой необычно поздно. По тому, как разговаривал он с Григорьевым, как несколько раз откашливался, как быстро прошел в кабинет, Евдокия Степановна поняла – муж не в духе, чем-то расстроен и, следовательно, надо дать ему успокоиться.
Была подана закуска. Борщ дымился на столе, но хозяин не выходил из кабинета.
Евдокия Степановна подошла к двери, раздвинула драпри, прислушалась. Муж ходил по кабинету, что-то искал по шкапам, что-то перекладывал, бросал на диван какие-то книги и папки.
Наконец Василий Михайлович вышел. Сразу подошел к жене и нежно и долго целовал ее руку. Когда он поднял голову, она прочла в его глазах печаль и затревожилась:
– А где Феопемпт?.. Взяли?!
Таиться, тянуть дольше не было смысла, и Головнину оставалось только кивнуть головой.
Евдокия Степановна замерла, схватилась за сердце...
– Ты, Дуня, особенно не беспокойся. Я Феопемпта знаю. Ничего за ним нет. Поспросят и отпустят.
Она смотрела на мужа в упор, и в глазах ее легко было прочесть, как боролись в ней естественное сомнение с привычкой доверять словам мужа.
– За тебя боюсь очень. У нас дети...
– За меня не бойся. Могло быть. Миновало. Царь ко мне внимателен. Я ему нужен.
Пообедав, Василий Михайлович ушел в кабинет. Евдокия Степановна осталась у стола. Она сидела, положив руки перед собою на скатерть, смотрела в одну точку, и мысли ее были за Невою, за низкими тяжелыми стенами, мимо которых она равнодушно проходила много раз и которые только теперь приобрели в ее глазах особое значение. Такой веселый, такой живой и отзывчивый брат ее брошен в эту страшную крепость-тюрьму. Как жесток злой и мстительный царь! Недаром его так ненавидят и еще больше боятся. Как должно быть тяжело мужу. Ах, сколько раз говорила она Феопемпту – надо держать язык за зубами, надо помнить, что и стены имеют уши. Безумный, неосторожный мальчик.
Наверху заплакал ребенок. Она пошла в детскую.
На другой день в адмиралтействе предстояла закладка линейного корабля. Головнин подумал: вот случай переговорить с царем о Феопемпте. И тут же мысль: не повредит ли это шурину? Он, конечно, ни в чем серьезном не замешан. Лучше переждать.
Николай благодарил Василия Михайловича.
– Сам-то ты доволен?
– Ваше величество! Я рад бы каждый день закладывать и спускать на воду все новые и новые боевые корабли флота России.
– Я уверен в тебе. Работай спокойно.
О Феопемпте ни слова.
Головнину дано было не только много видеть, но и сравнивать, оценивать, чувствовать и познавать меру вещей. Бравада, бессмысленный риск были ему несвойственны и даже противны.
То, что случилось четырнадцатого декабря, не было для него неожиданным. Эти люди шли на риск. В случае неудачи они приносили себя в жертву. Лучшие из них считали, что такая жертва нужна и благородна. В сущности, и он согласен был с ними. Только никогда это не было ни записано, ни сказано.
А позже он понял: царю надо было обезглавить молодежь. Ни Мордвинова, ни Сперанского, ни Сенявина, ни Ермолова он не тронул. Без молодежи они ему не опасны...
Тревожные думы владели Головниным после ареста Завалишина. Прошли месяцы беспокойного ожидания неприятностей, а может быть, и ареста. Что происходит там, за стенами Петропавловки? Что говорит о нем на допросах этот частый посетитель его семьи? На словах лейтенант был смел и решителен. Но слишком он молод, несдержан и избалован.
Шли слухи, что царь сам руководит следствием и теперь неистовствует на допросах, что подследственных по его приказу заковывают в ручные и ножные кандалы, содержат в ужасных условиях, что допросы идут и день и ночь, что одного из подследственных император ударом по лицу свалил на пол.
Размышляя о характере подсудимых, из которых многие были ему знакомы, Головнин понимал, что они поведут себя по-разному, как разны были они и по характеру, и по степени участия в движении, и по стойкости убеждений, и по роли, какую играли в тайных обществах. Разве можно сравнить спокойного, серьезного и уже немолодого, с большим опытом службы и плаваний, Торсона с юным Завалишиным? Или умного, деятельного Пестеля с пылким и несдержанным Каховским?
Так день за днем, в приступах тревоги проходили для Головнина недели, долгие месяцы.
Сам он, с присущей ему стойкостью, не подает виду, что на душе у него неспокойно. Он погружен в работу, которая с воцарением Николая приобретает все больший размах. За работой он забывается. Требования к нему растут. Нужны не только деньги и материалы. Нужны люди, много знающих, опытных людей. Их надо искать. А кто поможет в этих поисках? Головнин собирает старых строителей, знающих, где можно найти конопатчиков, медников, столяров и других мастеров сложного судостроительного дела.
Очень часто он опаздывает к обеду, ест подогретый суп, стараясь смешинкой, лаской к детям внести в семейную атмосферу былую легкость и спокойствие. Наблюдая за женой, он видит – нет-нет, да и слезы блеснут, и тяжелая капля побежит по щеке.
Стало несколько спокойнее, когда узнали – Феопемпт отделался дешево, переведен на Черноморский флот.
ТАКОВО БЫЛО НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ
Двадцать четыре головы должны были слететь с плеч под топором палача. Пять человек присуждено было четвертовать. Но приговор царь изменил. Четвертование заменил виселицей. Плаху – бессрочной каторгой. От двадцати четырех, в том числе и от Завалишина, смерть отошла в сторону.
Его долго пугали смертью... Сознательно заставляли много раз с трепетом представлять, как его голова под топором палача отделится от туловища и покатится по плитам пола или по булыжнику площади, оставляя кровавый след...
Новый приговор суров, но после смертного он уже не кажется страшным...
Завалишина бросали из камеры в камеру, одну хуже, грязнее, темнее другой. После нового приговора провели какими-то внутренними ходами, из коридора в коридор, и тюремщики-гвардейцы сдали его инвалидам, обслуживающим равелин. Ввели в камеру с довольно большим окном, с кроватью, столом и стулом.
Здесь тоже были красные муравьи и черные тараканы, по полу пробегали мыши, но все же жизнь приобрела размеренность. Молчаливые люди убирали камеру, приносили обед, чай, ужин, зажигали ночник. А потом стали выводить на прогулку в крохотный дворик, который назывался садиком, потому что там кроме пыльных кустов было одно чахлое дерево.
Прошла весна, наступило лето. Становилось жарко. Дворик просох. Нужно было много воображения, чтобы представить себе, что за глухими стенами, за каналом и рекой по-прежнему шумит, волнуется столица.
Десятого июля в полночь Завалишина разбудили и предложили переодеться в морскую форму – ему вернули офицерский мундир. Затем вывели в тюремный двор, полный солдат, окружавших толпу осужденных. Узники бросались друг к другу. Объятия, поцелуи, слезы были так трогательны, что даже наиболее жестокие тюремщики, наблюдая эту картину, присмирели.
Потом морских офицеров – а они, как и Завалишин, тоже были в мундирах – отделили от прочих, увели и погрузили на закрытое арестантское судно, сейчас же двинувшееся к устью Невы и дальше, к Кронштадту.
К шести утра это судно прибыло на большой рейд Кронштадтской крепости. Здесь его подвели к трапу адмиральского линейного корабля «Князь Владимир», стоявшего под флагом адмирала Кроуна.
На палубе корабля царило молчание. С глубоким волнением смотрели осужденные, как на крюйс-брам-стеньге «Князя Владимира» взвился черный флаг и раздался пушечный выстрел.
На других кораблях Балтийского флота, стоявших рядом, матросы и прислуга забирались на реи, чтобы лучше видеть все, что происходит на палубе «Князя Владимира».
Тяжелым, трудным шагом поднимались туда во главе со старшим офицером один лейтенант, один мичман, несколько матросов – от каждого корабля Балтийского флота. Таков был приказ царя, который лично выработал сложный, томительный ритуал гражданской казни.
В молчании все заняли предписанные места. Старый, испытанный в боях адмирал Кроун, не раз неколебимо стоявший под градом пуль и ядер, несмотря на все усилия, не мог овладеть собой. В руках у него дрожал пергамент приговора.
После прочтения приговора сорванные с осужденных мундиры с орденами и эполетами бросили на палубу – они подлежали уничтожению. Вынесли груду солдатских шинелей.
Один из осужденных, получив шинель, вдруг взмахнул ею над головой, как знаменем.
– Господа! – страстно звучал его громкий голос. – Придет время, когда мы будем гордиться этой одеждой более, чем какими бы то ни было знаками отличия!
Многие офицеры были не в силах подавить охватившее их волнение, скрыть сочувствие к осужденным товарищам. У иных по щекам катились слезы.
Вопреки замыслу коронованного владыки гражданская казнь, рассчитанная на позор и унижение осужденных, превратилась в торжество их мужества и чести.
Старый адмирал поспешил окончить предписанный ритуал.
К борту «Князя Владимира» вновь подошел тюремный пароход, и осужденные, на этот раз в солдатских шинелях, перешли на него. Там их ждал обильный завтрак, присланный на пароход офицерами «Князя Владимира».
– Господа, – раздался чей-то голос, – а где же наши осужденные на казнь товарищи?
– Я вам скажу по секрету, – полушепотом сообщил плац-майор Подушкин. – Когда вам скажут, что их повесили, – не верьте. Все было сделано, как в самом деле. И виселицы соорудили, и палачей привезли. Но нам по секрету сказали, что казнь была отменена. И повесили не людей, а чучела. Отправят их или в Соловки, или в Шлиссельбург.
Но когда осужденные прибыли в крепость, стоявший на пристани артиллерист сказал, что пятерых повесили. И не на Волновом поле, как было объявлено, а на гласисе крепости. Никто из них помилования не просил.
Таково было начало нового царствования...
КОРАБЛИ СТРОИЛ ГОЛОВНИН
Рикорды при всяком удобном случае посещали Головниных. Петр Иванович, раздеваясь в передней, обычно предупреждал:
– Не пугайтесь, я на минуту. Только душу отвести. Двадцати четырех часов едва хватает на дела. А нужно еще время на сон да на споры с женой.
– Что вы с Людой не поделили? – удивлялась Головнина. – На такую жену молиться нужно.
– А муж у нее чем плох? – расправлял плечи Рикорд.– Смотрю на себя в зеркало, не налюбуюсь. Чем не молодец? А жена вечно недовольна. То щеки пожелтели, то похудел, то кашель какой-то появился. Вот уйдет эскадра на Средиземное – вспомнит тогда.
Людмила Ивановна смотрела на мужа с добродушной улыбкой:
– Вы только послушайте его. У него и наяву и во сне только Греция. Стихи о Греции читает на английском и русском языках. Или во сне с каким-то пашой сражается. Такой воинственный стал!
– Ты, Люда, лучше спроси генерал-интенданта, приготовил ли он для нас корабли, какие способны дойти не только до Гибралтара, но и до Стамбула?.. А кстати, – совсем другим тоном обратился он к Головнину, – как у тебя с царем? Ладите?
– По внешности все гладко. Вышел в адмиралтейств-коллегии новый и довольно резкий с моей стороны спор насчет паровых судов. Воспользовался присутствием царя, пошел ва-банк. Николай молчал. Я уже думал, бита моя карта. На следующий день узнаю – по личному приказу царя мне подчинили все три отдела: кораблестроительный, комиссариатский и артиллерийский.
– Да, тут от тебя требовалось не меньше мужества, чем у мыса Горн, – задумчиво сказал Рикорд. – Новому пробить дорогу трудно...
– Господа! – взмолилась Людмила Ивановна. – Давайте отдохнем от дел. Хотите, почитаю новые стихи?
– Я что-то не уверен, что Василий Михайлович с удовольствием послушает твои стихи.
– Откуда ты взял, что я собираюсь читать свои?
– Значит, Пушкина?
– Дорогой мой муж! Когда ты был женихом, ты с упоением слушал Державина и Жуковского.
– А Жуковского я люблю и по сей день. Баллады, героическая романтика, море, скалы, Греция! А кстати, если пойдем к берегам Пелопоннеса, что дашь нам, Василий Михайлович?
– Семидесятичетырехпушечные корабли «Азов» и «Иезекиил» уже закончены. Они в Архангельске. «Гангут», «Александр Невский», «Михаил», «Фершампенуаз», «Эммануил» тоже готовы – в Петербурге. Да еще с десяток фрегатов. И семидесятичетырехпушечными они только числятся. На деле пушек – восемьдесят четыре. А строим и стопушечные, и больше. Строим теперь не по Моллеру и маркизу. Самое большее – год.
– Словом, эскадру ты нам наберешь. По всему чувствую – идти мне в Средиземное...
– И ты счастлив?
– Он спит и мечтает... Голубые воды... Голубое небо!.. Лавры побед. И притом каких! Благодарная миссия России!
– Я тоже просился. И слушать не хотят. Но от тебя, Петр Иванович, я требую при всякой возможности слать мне откровенное мнение о каждом корабле. Считай, что это входит в долг моряка и друга.
– Будем уходить – произнесу клятвенное обещание. Люда, изготовь, пожалуйста, поторжественней, в стихах...
С полуюта линейного корабля «Фершампенуаз» контр-адмирал Петр Иванович Рикорд обозревал в трубу бухту Ла-Валетты. Жара истомила даже волны. Лениво и ласково покачивали они корабль, как нянька, которая сама готова уснуть над затихшей колыбелью.
Не очень обширная бухта полна военными кораблями российского и английского флотов. Но, глядя на залитую солнцем бухту, трудно думать о войне. И пушки легко покачивающихся на мелкой волне фрегатов кажутся бутафорией.
Матросы и офицеры эскадры Рикорда совершили путешествие от Финского залива до берегов Мальты, преодолев свыше шести тысяч верст. Привыкшие к туманам и холоду финских берегов, миновав Гибралтар, они сперва приходили в восторг при виде средиземноморских красот, а потом, охваченные дыханием африканских песков, ждали с нетерпением ночной прохлады.
Самому Рикорду все еще не утихающая кровь его итальянских предков помогала чувствовать себя и у берегов Африки бодро. Переодевшись в штатский костюм, стройный, высокий, он отправился на берег.
Первые вечерние огоньки, первые звуки музыки. Английские и русские моряки уже завели знакомства с девушками из местных кафе и кондитерских. Стучат бильярдные шары, слышны песни под гитару, веселые голоса юности – картина южного, оживающего после полуденной жары приморского города.
Мальта лежит на большом пути. Она привлекала взоры всех хищников, для которых Средиземное море, еще со времен Финикии и Рима, – арена торговых и политических состязаний за власть над путями из Европы в Азию.
Жители Ла-Валетты видели легионеров Рима, закованных в железо рыцарей Ричарда Львиное Сердце, турецких мамелюков, смуглых арабов, пронырливых еврейских купцов, венецианцев и генуэзцев, русских и англичан. Мальтийцев уже не удивишь ничем. Им надоели назойливые гости, надоела неуверенность в завтрашнем дне, несущем смену языка, нравов, цен и порядков.
Англичане любят устраиваться солидно. У них здесь и клуб, и театр, и трактир. Они ставят пьесы Шекспира и готовят драму из жизни русских декабристов. Пусть русские офицеры услышат пылкие речи заточенных царем революционеров, какие немыслимо услышать в стране Николая I.
Англичане охотно принимают русских офицеров в семейных домах. Русские умеют себя держать. Иные из них сорят деньгами. Русские матросы держатся строго. Их много, и они решительны. С ними не стоит затевать стычки.
Молодой офицер с эполетами лейтенанта откозырнул Рикорду.
– О! – обрадовался Петр Иванович. – Старый знакомый! Рад вас видеть, Федор Федорович! Как вам понравилась Ла-Валетта? Освоились уже? Впрочем, что я спрашиваю. Слава о ваших успехах гремит по всей эскадре.
Матюшкин смущенно хотел что-то возразить, но Рикорд весело и добродушно перебил его:
– All right, my boy! All right![5]5
Все в порядке, мой мальчик! Все в порядке! (англ.)
[Закрыть] He хотите ли распить бутылочку?
Усевшись за столиком под защитой полотняного навеса и виноградных листьев, Рикорд повторил свой вопрос в другой форме:
– Итак, вам понравилась Ла Валетта?
Окинув взглядом заполненную военными судами бухту, Матюшкин тихо произнес:
– Если угодно вашему превосходительству, я предпочел бы меньше красоты, но больше спокойствия.
– Я вижу, вас смущают соседи, Федор Федорович! Но ведь их всего ничего. С прибытием эскадры графа Гейдена мы превосходим их во много раз.
Матюшкин пододвинул свой стул поближе к адмиралу:
– Петр Иванович! Я бы предпочел, чтобы англичане были поближе.
– Ах, какой остряк! – рассмеялся Рикорд. – А я-то все думал – как бы от них подальше. Кстати, как вам понравился вчерашний приказ по эскадре? Вам не будет жаль покидать Ла-Валетту? Общество прелестных лондонских дам?
Федор часто заморгал глазами. «Значит, уже разнесли флотские кумушки. А что случилось? Всего ничего!»
– Ну, ладно, быль молодцу не в укор. Сегодня Ла-Валетта – завтра Пирей или еще какая-нибудь азиатская или африканская гавань. В путь, в путь! Куда-нибудь...
Матюшкин смотрел вопросительно. «Начал, так продолжай!» – думал он с нарастающим напряжением.
– Вас не интересует куда?
– Я полагаю, к Дарданеллам.
– Делает вам честь, лейтенант!
– Но ведь это же – война?
Рикорд перестал улыбаться. Откинувшись в плетеном кресле, он размышлял вслух:
– И притом воевать будем в одиночку. Кстати, мой друг, вы отчетливо представляете себе, с какого борта вдруг придется открывать огонь вашему «Эммануилу»?
– «Эммануил» всегда готов дать залп обоими бортами!
– Очень хорошо, Федор Федорович! Мы давно и неплохо знаем друг друга. Как вы думаете – зачем пришли мы с вами в Средиземное море?
– Чтобы защитить наших единоверцев, греков, славян...
– Когда я был в Лондоне, посол показал мне рескрипт государя. В нем ясно было сказано: «Наша эскадра посылается в Средиземное море для защиты русских торговых судов, для борьбы с пиратами. Но ни в коем случае не для вмешательства в борьбу восставших греков с их верховным правителем – султаном»... Запомните это. Все, что хотя бы слегка попахивает революцией, даже простым неповиновением верховной власти – ненавистно государю.
– Это мы знаем!
– Но знаете ли вы, что уже первого июля последовал новый рескрипт: «Адмиралу, графу Гейдену следует совместно с флотами западных держав оказывать пособие восставшим грекам».
– Это нам тоже известно, адмирал.
– А что последовало дальше?
– Наварин!
– А известно ли вам, что в это время Россия да и другие державы не состояли в войне с Турцией? И когда рейс-эффенди, клокоча гневом, потребовал объяснения от трех оставшихся в Стамбуле дипломатов, наш посол заявил, что русская эскадра не принимала никакого участия в Наваринском бою. Да, да! Никакого участия!..
Матюшкин посмотрел на Рикорда с изумлением.
– Вы удивлены? – продолжал Рикорд. – Так я удивлю вас еще больше. Когда турецкий флот перестал существовать, флоты Британии и Франции не ушли в свои гавани. Лондон и Париж испугались, как бы наш добрый император не проглотил Турцию со всеми проливами и Стамбулом. Я все это говорю вам, мой дорогой, чтобы вы поняли, почему нам следует держать наготове оба борта, как вы сами сказали.
– Я слушаю вас, адмирал, внимательно и думаю, что я все еще плохой политик.
– Но это, надеюсь, не мешает вам быть добрым моряком и слугой своего государя?
– Мы выполним свой долг, адмирал... И будем осторожны.
– И вот что я еще должен сказать вам, лейтенант!– В голосе Рикорда прозвучала официальная нотка.– Еще о Наварине... Почти весь турецкий флот там был уничтожен нашими судами, построенными Головниным!.. Вам не надо рассказывать, какое испытание в эту зиму выпало на долю «Михаила» и «Эммануила». А они тоже постройки Головнина... Как вы считаете, стоит об этом подумать?
– Какая мысль! – загорелся Матюшкин. – Об этом надо написать Василию Михайловичу. Немедленно, сегодня!
– Я уже писал ему, – улыбнулся Рикорд. – Но вы напишите тоже. Чем больше свидетелей – тем крепче доказательство. Напишите в стихах. Напишите оду!
– К сожалению, я не Пушкин.
– А вы при встрече расскажите Пушкину. Море, корабли, бури! Затем добавьте авансом... – Рикорд многозначительно посмотрел на Матюшкина и лукаво усмехнулся, – Стамбул... Голодный султанский гарем... И... как финал – фирман о мире!
– Черт возьми! – вскочил с места Матюшкин. – Никогда я так не жалел, как сейчас, что не умею писать стихи!.. Я все понял, адмирал...
– Раз поняли все, лейтенант, – вы свободны.
Возвращаясь на свой корабль, Рикорд продолжал думать о Головнине, о предстоящем походе к Дарданеллам. От этих мыслей его не оторвала даже сказочная красота вокруг.
Не много мест на земном шаре могут спорить с Эгейей, колыбелью европейских народов. Есть в ней обаяние и мощь, прелесть и суровость. Кто прошел хотя бы раз от берегов Мореи до Тенедоса или Смирны, навсегда сохранит память о башнеподобных островах, поднимающихся из пучины и вершинами сливающихся с облаками.
Если солнце не бьет прямо в берег и тень залегает у подножий островных гор, паруснику легко стать незаметным в прибрежном мареве жаркого дня. Но стоит обогнуть скалу – откроется гавань с берегами в рощах, цветах и садах.
Нет здесь буйной тропической растительности в путах лиан и давящей, застывшей влажности. Здесь и в самый знойный день от моря идет глубокое, волнующее, бодрящее дыхание. И только в полдень ищет тени дитя, выросшее на берегах Эгейи.
Все здесь исхожено, изучено, занесено в память народов. Еще до того, как из мглы встанет древний Текар, родина Геркулеса, мореплавателю, идущему от Гибралтара, укажут гавань Пилоса или Наварина, где много столетий назад афинский флот уничтожил флот спартанцев, и мрачные Строфары, на которых ютились легендарные гарпии.
Над всем здесь царит поэтическая легенда. Европейцу не надо закрывать глаза, чтобы вообразить в голубой дали корабль аргонавтов, паруса Агамемнона или Одиссея. Здесь что ни остров, то легенда. Имена богов и героев известны школьникам и поэтам. Вам укажут скалу, с которой бросилась в море, отчаявшись, влюбленная Сафо, остров, на котором родилась Елена Спартанская, и где из вод вышла Афродита. Путями Агамемнона и Одиссея можно пройти к Тенедосу, что стражем залег у входа в Дарданеллы и служил когда-то базой ахеянам. Отсюда в трубу можно увидеть мыс, на котором стояла Троя.
И теперь, укрытые изгибом берега, барьером скал, крохотные бухты служат притоном греческим и арабским пиратам. Здесь надо держать ухо востро, если на борту нет тридцати-сорока пушек и каронад.
И тем не менее ни днем ни ночью море не бывает пустынно. Стамбул и Александрия, Марсель и Фамагуста, Пирей и Неаполь шлют свои товары и фрукты, вино и ткани даже тогда, когда флоты держав ищут друг друга, чтобы пушечными залпами развеять один неписаный порядок и утвердить другой.
Ночная прохладная тьма приняла в свои объятия и море, и горы, и гавань. И над всем широко раскинулся небесный свод с россыпью больших и малых звезд.
В этой тьме белая, стройная фигура на палубе адмиральского корабля – как легкий призрак. Это контр-адмирал Петр Иванович Рикорд вышел выкурить вечернюю сигару и встретить «Соловья» – посыльное судно, которое должно привезти очередную почту из русского посольства.
«Соловей» опаздывает. Конечно, виноват наступивший штиль.
Петр Иванович подошел к борту.
Чуть шевелится тяжелое, мягкое море. В его черноте, на поверхности неторопливой волны, почти у самого борта отражение освещенного иллюминатора адмиральской каюты.
...Сейчас в каюте Людмила Ивановна. Она, разумеется, нервничает. Ей пора возвращаться на берег, но уехать до прихода «Соловья» она не хочет.
Людмила Ивановна не поленилась пересечь всю Россию, чтобы повидаться с мужем – беспокойным и плохо умеющим заботиться о себе.
Теперь она думает, что сделала это вовремя. Разве могут вестовые, денщики заменить женскую заботу? Внешне, пока не заглянешь в мелочи, все в порядке... На флоте, в частности на этом корабле, есть прекрасные врачи. Но спроси их: как ест адмирал, как дышит ночью, как спит?.. А есть ли у него одышка? А как с отдыхом? А нервы! Сколько пришлось ему пережить!
Она читала лондонские газеты... В них Рикорда называют героическим упрямцем. Где это видано – всю зиму караулить вход в эти ужасные Дарданеллы. Да еще и вести какую-то сложную политику.
Конечно, Рикорд делает вид, будто он здоров и бодр. Но она видит, чего ему стоят и молодцеватый вид, и каскады шуток, которыми он пересыпает свою речь.
...Светлое пятно от иллюминатора падало на поверхность моря. Рикорд с высоты палубы задумчиво следил, как это пятно дробилось и мерцало на ленивой волне.
– Ваше превосходительство, – раздался негромкий голос.
Адмирал поднял голову и отошел от борта.
– Ее превосходительство велели вам напомнить, что уже десять часов.
– Скажи – иду. Видно, «Соловей» задержится до утра. Вот докурю сигару.
Адмирал двинулся на шканцы:
– Что же, лейтенант, ничего на горизонте?
– Вот уж четверть часа наблюдаю – то появляется, то исчезает огонек. Вот опять мелькнул. Думаю, что это «Соловей». Я уже хотел доложить вашему превосходительству, да не решался.
Рикорд поднялся на полуют и взял трубу. Он долго всматривался в темноту ночи.
– Смотрите правее недвижного огонька...
– Вижу, вижу. Конечно, это и есть «Соловей».
Вахтенный начальник и адмирал всматривались, каждый по-своему волнуясь. Этот маленький корабль, связывавший их с далекой родиной, может принести радость и горе, обласкать надеждой и причинить боль.
Война кончилась, но мир не наступил. Здесь, на проливах, бушевали страсти. Сегодняшний враг мог стать союзником. Союзник оказаться врагом. Слабость хозяина проливов – Турции – порождала соблазн. Вместо того чтобы держаться единодушно, великие державы готовы были вцепиться в горло друг другу.
Рикорд привел к Дарданеллам два линейных корабля и два фрегата. С этими силами он должен был блокировать проливы, чтобы лишить турецкую столицу подвоза продовольствия. Граф Гейден знал, на кого возлагал эту труднейшую задачу. Базируясь то на Тенедос, то на небольшие острова, Рикорд взял на крепкий замок проливы и не пропустил в Дарданеллы ни одного транспорта. Стамбул голодал...
Рикорду показалось, что ветер усилился и теперь «Соловей» пошел быстрее. На нем Феопемпт Лутковский. Он везет приказы и вести из посольства.
– Пусть станет на якорь у нас за кормой, под ветром,– сказал Рикорд, – а командира немедленно ко мне.
– Слушаюсь, ваше превосходительство.
Когда на лицо Феопемпта, поднимающегося по трапу, упал луч фонаря, Рикорд поразился. Даже в призрачном полумраке можно было заметить, как изменился он.
– Что случилось, Феопемпт? Что с вами? Вы больны?
Юноша не выдержал. Лицо его болезненно исказилось.
– Ах, уж лучше бы я!..– Да говорите же! – даже рассердился Рикорд.
Он крепко взял под руку Лутковского и повел к входу в адмиральскую каюту.
У самой двери Феопемпт остановился:
– Людмила Ивановна здесь?
– Да.
– Тогда лучше в другое место. Не сразу.
Рикорд ввел Феопемпта в адмиральскую столовую и молча ждал, что он скажет.
– В Петербурге холера, – с трудом заговорил Феопемпт.– Люди падают на улицах. Ушел от нас и Василий Михайлович...
Рикорд замер. Это был удар неожиданный и жестокий.
После тяжелого молчания Рикорд тихо сказал:
– Как это ужасно и несправедливо. Полон сил и так нужен. Всего три месяца назад мы отмечали его пятидесятилетие... Когда это случилось?
– В июне. На даче. Вот письмо от сестры, – протянул конверт Феопемпт. – В нем подробности... Осталась с пятью детьми...
– Да, адмирал капиталов не нажил, – грустно заметил Рикорд. – Царь его деньгами не баловал, хотя другим раздаривал миллионы. А между тем Василий Михайлович построил более двухсот военных кораблей, которые обеспечили нам победы...
Феопемпт молчал. Непослушные слезы ползли по его щекам.
– За восемь лет – больше двухсот превосходных кораблей, – бормотал Рикорд. – Среди них, впервые в России, десять – с паровыми двигателями. Это подвиг...
Рикорд поднял голову, посмотрел на Феопемпта и, вспомнив, заторопился:
– Пойдем в каюту. Людмила Ивановна, вероятно, волнуется...
Дурные вести имеют свойство распространяться и проникать всюду куда быстрее добрых. Появился на палубе командир корабля, за ним по одному стали появляться и другие офицеры.
Рикорд пошел им навстречу и, не сомневаясь в сочувствии, сказал:
– Нас постигла тяжелая утрата! В Петербурге внезапно жертвой эпидемии пал мой лучший друг, великий путешественник, доблестный мореход, ученый, строитель наших кораблей и чудесный человек Василий Михайлович Головнин.
– Головнин... Головнин... – тихо пошло среди офицеров.
Когда Рикорд и Лутковский вошли в обширную адмиральскую каюту, они застали Людмилу Ивановну в слезах. Она уже знала обо всем.
Людмила подошла к опустившемуся на диван мужу:
– Дорогой мой, представляю, как тебе тяжело!
Он приник к ней всклокоченной головой и так замер.
– Если разрешите, Петр Иванович, я пойду к себе на судно, – прервал тягостное молчание Лутковский. – По дороге я уже сообщил на «Эммануил» Матюшкину.
– Да, да, – поднялся с дивана Рикорд. – Я постараюсь устроить вам поездку в столицу. Надо поддержать Евдокию Степановну. Пошлю с вами письмо министру...
...Проводив жену, отплывшую в шлюпке на берег, Рикорд вернулся в каюту и приказал вестовому зажечь в ней все огни. Спать он уже не мог, в тяжелом раздумье вышагивал от стены к стене.
