Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
ВНОВЬ РАЗЛУКА
Торжественно прошла церемония переноса останков английского мореплавателя Чарльза Клерка, сподвижника Кука, в центр города.
Это было решение Рикорда. И Головнин одобрил его.
– Кто, если не мы, может по достоинству оценить труд и подвиг морехода?
В торжественной церемонии участвовал весь Петропавловск. Рикорд сказал речь над могилой. Собравшиеся камчадалы что-то говорили между собой, окружив старика, помнившего приход английской экспедиции и смерть Клерка. У себя дома Людмила Ивановна читала стихи, навеянные событиями этого дня. Матюшкин говорил о будущей дружбе народов.
Приближалось лето. Головнин хотел как можно раньше уйти на Аляску, чтобы успеть выполнить все задачи экспедиции еще до наступления холодов и поскорее вернуться на родину. Но расставание с Камчаткой, со старыми и вновь обретенными друзьями было грустным.
– Опять надолго, – сказал Рикорд, когда они остались вдвоем. Один – губернатор края, другой – капитан военного корабля с грустью смотрели друга на друга.
– Теперь уж до Петербурга, – согласился Головнин.– Думаю, в третий раз кругом света не пошлют. Пусть уж молодые... – И опять: – Не думаешь же ты засесть здесь навечно?
Рикорд будто вздрогнул.
– Скажи, Петр Иванович, ты доволен своей деятельностью? Уверен ли ты, что именно здесь твоя судьба? Что именно здесь ты всего нужнее родине, флоту?
Рикорд долго молчал. Головнин ждал.
– Что-то сделано. И врачи, и больница, и школа, и забота о жилищах, о тысяче самонужнейших вещей... Но этого мало. И это малое добывалось с таким трудом!.. Что тебе сказать, Василий Михайлович! Я не жалею, что поехал сюда. Только здесь за эти два года я понял, какие задачи стоят перед всеми, кто хочет добра своей земле... Но наше дьявольское бессилие!.. – внезапно взорвался он. – Эта тупость местных властей, эта жадность и своекорыстие приезжих искателей. Из рубища они намерены соткать себе багряницу. А сколько доносов!
Рикорд замолчал, а потом заговорил еще горячее:
– Мне жаль Людмилу. Она хлопочет, лечит, учит, пишет письма... Она радуется, когда ее в глаза называют самыми теплыми именами, и сразу впадает в отчаяние, когда узнает, что ее кто-то обманул. И все-таки она молодец!.. В общем, Василий Михайлович, – продолжал Рикорд,– нам не избавиться от трудных ответов перед самими собой.
Головнин раздумчиво покачал головой:
– Все, что мы делаем, мы делаем во имя нашего народа, во имя России. И другого пути у нас нет!
Друзья обнялись и пошли к ожидавшей их шлюпке.
ИЗ АЗИИ В АМЕРИКУ
Из-за тумана «Камчатка» простояла в Авачинской губе еще четыре дня. Только девятнадцатого июня на рассвете Головнин дал команду поднять якорь и, выведя судно на простор океана, взял курс к Шипунскому мысу.
Середина июня. В России лето. А здесь тепло все еще борется с порывами холодного ветра. На берегах островов виден снег.
– Чувствуете, мы начинаем вторую половину перехода? – говорил приятелю Литке. – Я одинаково люблю и уезжать и приезжать.
– Трудно покидать эти места Федору третьему. У него здесь столько событий! Первый морской чин. Первая любовь...
– Ему предлагали остаться.
– Да, я знаю. Я наблюдал за ним. Он был великолепен! Это была торжественная клятва в верности морю!
– Странный все-таки человек наш капитан, – перешел на другую тему Литке, – за год ни разу не обмолвился, что в его обязанности входит обследование Российско-Американской компании и даже посещение испанских владений...
«Камчатка» прошла южнее островов Беринга и Медного и направилась к самому западному краю Алеутских островов – острову Атту.
– Я бы назвал эти острова «островами русских Робинзонов»,– сказал, провожая глазами остров Медный, Головнин. – Здесь прожил зиму, после крушения, Беринг. Потом семь лет прожили здесь одиннадцать человек, находившиеся на службе у Российско-Американской компании. Спасший этих несчастных штурман Васильев рассказывал, какая радость обуяла их, когда они увидели паруса его судна.
Головнин рассматривал Атту в подзорную трубу, все время справляясь с картой Сарычева. Затем добавил:
– Вы недавно перечитали «Робинзона» Дефо. Думаю, герою прославленного романа пришлось куда легче, чем этим морякам. Сравните климат южного острова, на котором жил Робинзон, и условия суровых берегов Аляски. Можно было бы писать книги не менее яркие, чем роман Дефо, о приключениях русских поморов Тихого океана. Вот вы, мичман, – обратился он к Матюшкину, – написали бы российского Робинзона. Поразите мир новым литературным шедевром.
По лицу Головнина трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.
– Если бы я обладал талантом Пушкина, – ответил Матюшкин, – сегодня же засел бы за работу. Но я запомню ваши слова, Василий Михайлович. Я запишу все, что увижу и узнаю.
«Камчатка» скользила к востоку вдоль гряды островов. Всякий раз, когда солнце и ветер разгоняли туман, сам Головнин и штурман Никифоров не отрывались от подзорных труб и карт. Головнин установил в иных случаях разницу в десять минут и даже до двух градусов.
Удивляться этому не приходилось. У Кука был всего лишь один хронометр. А другим исследователям мешали непогоды, туманы и недостаток времени. Головнину впервые удалось установить, что остров, названный Ванкувером по имени первооткрывателя островом Чирикова, и остров, помеченный на карте Сарычева как Укамок, на деле один и тот же.
Офицеры и команда «Камчатки» с интересом рассматривали высокие, скалистые острова. Множество птиц охотилось за рыбой. На берегу грелись на солнце стада котиков.
Утром восьмого июля открылись острова Ситхунок и Тугедок, а за ними и большой остров Кодьяк с гаванью Павла – центральным пунктом Кодьяка.
У входа в бухту «Камчатку» встретило множество китов.
– Ничего подобного не видел, – сказал Головнин.
За ночь стало пасмурно, и если бы не подобный маяку остров Угак, трудно было бы найти вход в Чиниатский залив.
Перед «Камчаткой» неожиданно встали рифы, кои на карте не были помечены, но Головнин вел судно очень осторожно, команда все время была на местах, и вовремя удалось сделать спасительный поворот.
Тремя пушечными выстрелами вызвали лоцмана, и он благополучно провел шлюп в Павловскую гавань.
В течение пяти дней проводили промеры глубин Чиниатского залива.
– Ну, это история надолго, – разочарованно тянул Филатов.
– Сидеть нам здесь и сидеть, – согласился с ним в этом Лутковский.
Предложение адмиралтейства и правления Российско-Американской компании дать отзыв о состоянии здешнего края было лестной, но и нелегкой задачей для Василия Михайловича.
Отписываться и скрывать суть за канцелярскими оборотами, из которых каждый может извлечь то, что ему угодно, Головнин не умел. Он видел перед собой прежде всего живых людей, которые связывали с ним какие-то свои надежды.
Василий Михайлович не сообщал товарищам по плаванию о своих полномочиях ревизора. И тем не менее слух об этом просочился в среду работников компании. К Головнину пошли жалобщики. Сперва это были одиночки. Сбивчиво, многословно сообщали они о фактах самоуправства чиновников.
Василию Михайловичу были известны нравы столицы. Он понимал, что не эмоции, а точные конкретные факты должны содержаться в его отчете.
Головнин записывал показания работников компании, сопоставлял их, связывал в общую картину, систематизировал и самой системой как бы подсказывал средства исправления неполадок и уродств.
Слух о том, что важный российский офицер внимательно выслушивает жалобщиков, проник в самые отдаленные углы. Первоначальный страх ослабел, и поток просителей увеличился настолько, что Головнину пришлось призвать на помощь мичмана Литке.
Еще на Камчатке Головнин заметил стремление молодого офицера изучить условия жизни местного населения. Литке посещал поселки камчадалов, заходил в их убогие жилища, пытался беседовать с ними и даже помогал особенно нуждающимся.
Выбор польстил Федору первому. Он добросовестно занялся разбором и перепиской жалоб и ходатайств. Свойственный ему скептицизм помогал отобрать серьезные и обоснованные жалобы из массы мелочных, а иногда и сутяжных заявлений. А доброе сердце его чутко откликалось на чужое горе и несправедливости.
– Мы с вами, – говорил Василий Михайлович своим помощникам Литке и писарю Савельеву, – разворошили муравейник. Пусть же в наших донесениях в Петербург будет все точно и убедительно. Если наши усилия хотя бы немного помогут местному населению, я скажу: мне не жаль этих трудов.
Литке склонил голову в знак молчаливого согласия.
До Головнина доходили слухи об умном, деятельном и добром монахе Германе – Гедеоне. Больше всего подкупали Василия Михайловича рассказы о его попытке сеять на низменном Елоховом острове ячмень и пшеницу. Пшеница не вызрела, но ячмень привился. Это дало толчок развитию скотоводства. Сеятель слова божьего не гнушался своими руками сеять злаки и овощи и тем самым заслужил у местного населения если не любовь, то уважение.
Гедеон прибыл на Кодьяк с дальневосточной экспедицией Крузенштерна-Лисянского. Еще не было в Павловской гавани ни одной крупной постройки, как уже была заложена деревянная церковь с колокольней.
Невиданное до тех пор сооружение с тянущимся к небу крестом вызвало любопытство у местного населения. Предложение креститься тоже не оттолкнуло их. Но очень скоро выяснилось, что новообращенные, слушая священников, не забывали и шаманов. Это не разочаровало Германа. Он занялся постройкой школы.
Первая встреча Головнина с иеромонахом произошла случайно на берегу моря. Оба присматривались друг к другу.
Капитан не строил иллюзий насчет священника, который, проповедуя братство и смирение, терпел безудержное спаивание местных племен, жестокость и мздоимство чиновников.
Гедеон, в свою очередь, понимал, что флотский капитан в роли ревизора хочет подкрепить свои выводы мнением священнослужителя.Он сказал Головнину:
– Я чувствую в вас человека деятельного, не склонного бросать слова на ветер. Но правду говорят: «До бога высоко, до царя далеко». Что в моих силах, я готов помочь вам.
Головнин, Литке и Гедеон еще раз пересмотрели жалобы. И иеромонах не отказывался ставить свою подпись рядом с подписями Головнина и Литке.
Беседы между Головниным и Гедеоном становились все более откровенными, доверительными. Монах читал Головнину ежегодные свои послания в синод и отдающие особой, заскорузлой канонической формой поучения петербургских синодских канцелярий. В умных глазах Гедеона Головнин читал что-то напоминающее светский скептицизм. Но всякий раз, когда Гедеон, роясь в своей памяти, переходил к воспоминаниям о тревожной жизни первых российских поселенцев, он начинал говорить языком фактов, он был по-деловому рассудителен. Капитан и священник находили общий язык.
МОНТЕРЕЙ
– Попутный ветер! Черт подери такой попутный ветер! – бранился вахтенный офицер, то ставя, то убирая один за другим паруса. – Так недолго потерять мачты.
«Камчатку» поднимало на пенистые вершины волн, чтобы тут же сбросить в зеленую падь, так что бушприт зарывался в воду. На таком ходу стоило рулевому немного зазеваться, и «Камчатка» могла лишиться мачт и палубных надстроек.
Головнин стоял на капитанском месте, следя за рулевым и направлением ветра. «Камчатка» и без парусов шла с необыкновенной быстротой.
Крепость Росс показалась на траверзе, но подойти к ней не было возможности. Обрывистый берег, отсутствие закрытой бухты и удобной якорной стоянки заставили «Камчатку» оставаться в дрейфе.
Крепость Росс была основана в 1812 году с добровольного согласия жителей. В ней был русский гарнизон, тринадцать пушек. Отсюда шел торг пушниной с далеким Кантоном. Охота и ловля ценной рыбы издавна велась русскими промышленниками, пришедшими сюда из Сибири много десятков лет назад.
Основатель крепости Кусков вел дело умно. Местные индейцы, по природе мирные и незлобливые, уживались с русскими.
Комендант Кусков прибыл из крепости на алеутской лодке. Он много и увлеченно рассказывал Головнину и его помощникам о богатствах края. Колония быстро разрастается и богатеет. И хотя русских здесь мало, но они располагают большим количеством лошадей, стадами коров, множеством птицы. Поля и огороды приносят обильный урожай. Работает мельница, поставлена выделка сукон и кож.
Головнин побывал у него на ферме. С особым вниманием осмотрел две бригантины, построенные из великолепного местного леса.
Скуповатый на похвалы Василий Михайлович, ознакомившись с постановкой дел в колонии Росс, сказал офицерам:
– Хотел бы видеть всех работников компании столь же деятельными и заботливыми.
От Кускова Головнин узнал, что главный правитель компанейских селений флота капитан Гагемейстер находится в Монтерее. На «Камчатку» на лодках были доставлены необходимые съестные припасы, и при благоприятном ветре она двинулась дальше к югу.
В северной части залива Монтерей они встретились с судном, шедшим под флагом директора Российско-Американской компании Гагемейстера. Суда обменялись салютами. Личное свидание Головнина с Гагемейстером состоялось в Монтерее.
Губернатор и комендант испанского порта маркиз де Сола предложил Головнину и его офицерам верховых лошадей. Они могли осмотреть селения туземцев и духовные миссии испанцев в Монтерее.
В ближайшей миссии русских встретили колокольным звоном. За низкой стеной, окруженная цветниками и пышным садом, стояла высокая, вместительная церковь. Тут же, за стеной, в одноэтажных строениях жили монахи со всей обслугой. Индейцы жили вне ограды в убогих казармах без пола и крыш.
– Это же рассадник эпидемий, – возмущался штаб-лекарь Новицкий.
– И это в такой богатой стране! – качал головой Тиханов.
Монах отец Иоанн сообщил русским, что при миссии осталось около четырехсот индейцев, то есть вдвое меньше, чем тридцать лет назад, в год посещения Лаперуза.
– Вы только посмотрите на их лодки! – воскликнул Филатов. – Здесь по берегам растут великолепные деревья. Даже у нас на Урале нет деревьев с такими стволами – две сажени в обхвате! А на чем они плавают? До сих пор не додумались до простой долбленки!
– Вы, лейтенант, забываете, – как всегда сдержанно заговорил Головнин, – что местные индейцы – кочевники. Что прикажете им делать при переходах с тяжеловесными долбленками? А трава в степи всегда под рукой. Час – и плот готов. И бросить не жаль.
Филатов не сдавался:
– Кочевники! А кто их заставляет?
– А кто заставил их родиться в Америке, да еще индейцами, а не испанскими грандами? – не удержался Лутковский.
– Условия жизни здесь не похожи на Россию, – продолжал Головнин. – Да, они строят себе убогие шалаши. Но зайдите в мою каюту, и вы увидите их изделия, кои я намерен показывать у нас на родине. Их плетеные корзиночки, не пропускающие воду, вызывают удивление. С помощью раскаленных камней они варят в них пищу. Полюбуйтесь их шляпами и головными уборами из перьев, и вы убедитесь в том, что они изобретательны, искусны и тщательны в работе. До прибытия европейцев их жизнь определялась условиями местной щедрой природы. Попадая к миссионерам, они научаются новым ремеслам. Вы видели каменную церковь? Она построена индейцами. При миссии святого Карла есть плотники, столяры, каменщики.
– Говорят, у них урожай сам-семьдесят, – заметил Новицкий.
– Вы правы. Но испанцы ничего не сделали, чтобы улучшить жизнь индейцев. До сих пор они молотят хлеб саженными палками и носят зерно в рубахах.
Кажется, никогда капитан не говорил с таким волнением.
Лутковский смотрел на будущего родственника, и в глазах его светилось уважение. Вот почему полюбила Головнина добрая и прямодушная Дуня.
– Сан-Франциско может считаться удобнейшей гаванью в мире, – продолжал Головнин. – Все здесь уготовано природой для создания крупнейшего международного порта. Строевой лес для верфи, место для обширного города, природные богатства, климат. Но все это испанцы держат на замке. Правда, их власть в Америке все больше становится парадной бутафорией. Когда у берегов Калифорнии появляется иностранное судно, к крепости по два, по три скачут всадники. Этакая пантомима! Будто последние отстающие солдаты спешат присоединиться к гарнизону.
– А ведь когда-то это были мужественные и смелые завоеватели, – заговорил Матюшкин.
– Избалованное испанское дворянство исчерпало свою энергию. На смену ему поднимаются другие, – заметил Головнин.
– Вы думаете, господин капитан второго ранга, будущее за Англией?
– Не сомневаюсь, – категорически ответил Головнин.– Я видел англичан в деле. Они, как и испанцы, хищники. Но хищники умные, расчетливые и упорные.
– А правда ли, что испанцы до сих пор претендуют на русские земли на Аляске? – неожиданно спросил Врангель.
Головнин обернулся к нему и после короткой паузы сказал:
– Да, испанцы не признают наших прав на Аляску. Но видите, как любезно принимают они нас в Монтерее? По международному праву, у испанцев нет прав на север Америки. Ни один испанский мореплаватель не побывал как исследователь севернее тридцать восьмой параллели. Претензии Испании на Аляску ни на чем не основаны. И лучше всех понимают это сами испанцы.
Вернувшись к себе в каюту, Василий Михайлович записал: «Хотя некоторые путешественники и восхваляют учреждение миссий в Калифорнии и правила, коими отцы миссионеры руководствуются в управлении новообращенной в христианство своей паствой, считая индейцев за несмысленных детей, но я думаю, что при другом правлении Калифорния скоро сделалась бы просвещенною и даже богатой областью».
Трое суток шли переговоры между Гагемейстером и Головниным. Правитель компании торопился к себе на север. На его корабле был хлеб, закупленный для российских колонистов. Его ждали на Кодьяке и на Ситке.
Гагемейстер, морской офицер и друг Головнина, принял сложное наследство. Василий Михайлович не скрыл от него своих впечатлений и сделанные им выводы. Новый правитель поделился с Головниным своими планами оздоровления огромного хозяйства компании.
В Европе происходили бурные события. Создавались и рушились союзы. Менялась власть в Мадриде. На смену династий испанская Америка отвечала сменой губернаторов. Но существо дела оставалось то же. Огромные заокеанские владения только числились за короной католического монарха. Раскинувшиеся во всю ширь материка, но лишенные связующих путей, испанские колонии не складывались в единое хозяйственное целое, жили по инерции своей несложной жизнью, готовые, подобно зрелому плоду, упасть в руки более сильного хозяина.
Пора, когда Испания и Португалия делили весь неевропейский мир, миновала. Происходил передел колоний между другими европейскими державами.
«Камчатка» покинула берега Америки. Для русских началась вторая половина путешествия.
Океан встретил фрегат штормом, но потом погода прояснилась. Гуляла длинная волна, ветер был умеренным.
– Вы заметили, как настойчиво оглядывает горизонт наш капитан? – спросил лейтенант Кутыгин. – Ему хочется открыть в этих просторах новую землю. Час назад на бушприт села птичка из тех, что не улетают далеко от суши.
– И ствол дерева, сбитого бурей, прошел у самого борта, – добавил Матюшкин. – Ужасно хочется открыть хотя бы небольшой островок.
– Господа, – подошел к ним Головнин. – Уже вечереет. Кто на первой ночной вахте?
– Я, господин капитан второго ранга! – ответил, козырнув, Врангель.
– Обращаю особое внимание, барон, мы проходим места, где, в сущности, не бывал никто из исследователей. И Лаперуз, и Ванкувер, и наш Лисянский шли южнее. Если здесь нет больших островов, то могут быть мели. «Нева» едва не погибла в этих местах. На ночь оставить только малые паруса. Впрочем, я сам буду на палубе.
В ПРОСТОРАХ ТИХОГО ОКЕАНА
«Камчатка» подходила к Сандвичевым островам ночью, подходила с севера еще никем не изведанным путем. Гардемарины по очереди напряженно смотрели в трубу, матросы прислушивались – нет ли где роковых опасных бурунов.
Ветер дул порывами. На горизонте сверкали молнии.
Утром восемнадцатого октября показался высокий мыс острова Овайги, а в девять часов, уже при ясной погоде, перед моряками заблистала высоченная снежная вершина Мауна-Роа.
«Камчатка» пошла вдоль берега, и туземцы на легких каноэ то и дело подъезжали к борту шлюпа.
Сандвичевы острова уже посещались европейцами. За последние двадцать лет здесь побывали многие европейские путешественники и предприниматели. Знали здесь и русских. На островах были Крузенштерн, Лисянский и Коцебу. Но над островами все еще витала печальная слава места гибели великого мореплавателя Кука.
Головнин через лоцмана Ждака просил жителей после захода солнца, спуска флага и выстрела пушки не приближаться к фрегату.
Быстро, по-южному опускалась темнота. С борта «Камчатки» было видно, как по берегу бухты двигались люди с факелами. Они пели. Впоследствии моряки узнали, что таким образом жителей оповещали о приказе короля – никому не приближаться к русскому судну ночью.
Наступило утро, «Камчатку» вновь окружили многочисленные каноэ туземцев.
Министр короля сообщил Головнину, что король Тамеамеа не может сам приехать из-за болезни сестры, но дал приказ местным жителям снабжать российское судно всем необходимым.
Русские офицеры и матросы с интересом наблюдали жизнь островитян, посещали их жилища, а те, в свою очередь, с утра до вечернего пушечного выстрела бродили по палубе «Камчатки». Родственники короля и старшины с женами, были приглашены в кают-компанию.
Иные гости были в европейском платье, но надетом прямо на голое тело, другие имели на себе только набедренные повязки.
Офицеры, как гостеприимные хозяева, угостили знатных островитян обедом. Мужчины ели свинину, баранину – все, что им подавали. Женщины не садились за стол и ели то, что привезли с собой, – тесто из муки тары и рыбу. Из европейского меню их соблазнил только сыр. Но вина они пили не меньше своих мужей.
После долгого пути вся эта суета нравилась молодым офицерам. Насмешливый Литке не скупился на остроты по адресу гостей. Филатов высокомерно наблюдал. Тиханов был счастлив. Он делал молниеносные наброски. На фоне голубого моря соседствовали российские тяжелые мундиры, белые тужурки и рядом – жилеты на голом теле, короткие юбочки женщин.
На берегу величественные пальмы, леса, перевитые лианами. Яркие птицы.
– Этакое богатство красок! – восторгался художник.
Литке поднял картон с наброском кокетливой молодой женщины. Он был восхищен экспрессией и непосредственностью изображения.
На следующее утро Головнин с офицерами отправились нанести визит королю. Шлюпка пристала к берегу.
Король Тамеамеа в ожидании гостей стоял у самого большого жилища. Одет он был своеобразно. Европейские зеленые брюки, белая рубашка с открытым воротом, жилетка, на шее платок кофейного цвета. Белые чулки, грубые башмаки. Пуховая шляпа. Все это смахивало на маскарадный наряд. Но Тамеамеа держался с достоинством, заставлявшим забыть необычность его одежды.
Здесь же, на берегу, толпилось множество островитян, вооруженных тесаками и саблями. Некоторые держали ружья со штыками. Несколько человек бросились к пяти небольшим шалашам и потянули их прочь. На месте шалашей оказалось пять чугунных пушек.
Когда офицеры «Камчатки» вышли на сушу, вся эта вооруженная толпа беспорядочно бросилась к гостям. Нужна была добрая доля выдержки, чтобы, сохраняя достоинство, спокойно выйти на берег.
– Этот островной король не прочь поразить нас своим могуществом, – заметил Головнин, твердым шагом углубляясь в шумную, беспорядочную толпу.
– Трудно не вспомнить о судьбе Кука, – пробормотал лейтенант Кутыгин. – Или «Бухту Измены».
– Ага, и у вас разыгралось воображение! – съязвил Филатов.
Кажется, спокойнее всех, зачарованный этой картиной, шел художник Тиханов.
Король протянул руку Головнину и сказал по-английски:
– Good day, – а затем добавил: – ароха, – что поместному значило тоже «здравствуй».
Русских моряков пригласили в большой шалаш. Здесь на полу были постланы искусно плетенные травяные циновки. На стенах красовались дешевые европейские зеркала. У стола несколько стульев, а по углам – большие сундуки с оружием и ящики с королевской утварью. Поодаль пылала чугунная корабельная печка.
Король и офицеры сели на стулья. Прочие и даже министр устроились на полу.
По знаку министра выстрелили пять пушек. Это был салют в честь гостей.
Выпив за здоровье русского государя, Тамеамеа повел офицеров сперва к сыну, а затем к своим женам.
Прием обещал быть продолжительным, но этот островной монарх не думал скрывать, что ему сейчас больше всего хочется играть в его любимую игру. Он уже вооружился длинной тонкой палочкой, которую русские первоначально приняли за скипетр.
Жена сына и наследника Тамеамеа понравилась русским.
– Весьма политичный брак, – пояснил сопровождавший гостей министр короля, шотландец Элиот. – Принцесса из рода более сильного, чем сам Тамеамеа.
– У этого парня губа не дура, – открыто восхитился Филатов. – И держит себя по-королевски.
– А как вам ее наряд? – спросил Литке.
– Да, на наряды женам ни король, ни наследник не разорятся.
– Брак заключен по желанию Тамеамеа, но не может считаться счастливым, – сухо заметил Элиот.
Познакомив гостей со своими женами, король провел русских в адмиралтейство. Он показал им строящиеся небольшие суда и поспешил на двор, где сразу со всем азартом включился в несложную игру. Пять подушек и камешек, который прячут под одну из подушек. Ударяя длинной палкой по подушкам, надо угадать, под которой из них спрятан камешек.
Русские посетили дом господина Элиота. Хозяин рассказал им о местных обычаях и о Тамеамеа, при котором он был чем-то вроде министра двора.
Головнину понравилось то, что этот европеец, не очень просвещенный, но бывалый и деловой, побывавший во многих странах и даже в Архангельске, говорил о Тамеамеа уважительно.
– Сейчас Тамеамеа – полный владыка всех восьми больших и многих сотен мелких островов, протянувшихся более чем на полторы тысячи верст. У него шеститысячная армия.
За время моего пребывания на Сандвичевых островах. – продолжал Элиот, – я узнал и, если хотите, полюбил Тамеамеа. Он бывает наивен как ребенок, он может обрадоваться пестрому лоскутку, восхищаться парой ботинок, но ведь он сумел из рядовых старшин стать непререкаемым монархом. А это немало. Он неграмотен, но по-своему мудр. Я могу рассказать вам два случая.
– Просим! – хором произнесли офицеры.
– Американские миссионеры предлагали ему принять христианство. Они пренебрежительно говорили о шаманах. Тамеамеа слушал их внимательно, потом пригласил главного миссионера и главного шамана, поднялся с ними на высокую гору и предложил обоим прыгнуть в пропасть.
– Чей бог сильнее, тот и спасет своего служителя.
Молодой Лутковский пришел в восторг от этого рассказа. Прочие офицеры молчали.
– А второй случай? – прервал паузу Головнин.
– Другой случай хотя и не говорит об образованности Тамеамеа, но свидетельствует о его способности рассуждать логично. Когда знаменитый путешественник Ванкувер показал Тамеамеа глобус и сказал, что земля круглая и вертится и, следовательно, англичане и сандвичане ходят, обратясь друг к другу ногами, он долго размышлял, вертел глобус и так и сяк, находил Сандвичевы острова, Англию и опять острова. А когда сели обедать, он взял тарелку, положил на нее большой сухарь, а на него несколько маленьких. Указывая на тарелку, он сказал:
«Это земля, а сухари – это Овайги. Здесь сидим я, Тамеамеа, и Ванкувер, и все вы».
Тут он перевернул тарелку и, когда сухари рассыпались по полу, самодовольно смеясь, сказал:
«Вот сухари рассыпались, а мы сидим на месте».
На Гонолулу вы увидите крепость, защищающую вход в бухту. Там есть пушки и гаубицы. Времена Кука невозвратимо миновали. Голыми руками Гавайи не взять. Конечно, ни англичане, ни испанцы, ни Соединенные Штаты не заинтересованы в том, чтобы кто-либо из соперников захватил острова, так выгодно расположенные.
Тамеамеа оказался незаурядным политиком. Он тщательно избегает давать обязательства или обещания, которые создавали бы какой-нибудь державе особые преимущества. Первое время он держал над крепостью принятый от Ванкувера английский флаг. Но, узнав, что это понимается европейцами как признание их верховной власти, стал вывешивать собственный – семицветный. Прежде иностранные суда пользовались стоянкой на островах бесплатно. Но когда ему сказали, что в Кантоне и Маниле за это берут с каждого судна деньги, он ввел у себя небольшую плату.
Офицеры вернулись на шлюп усталые. Но не прошло и двух часов, как на «Камчатку» буквально повалили гости. Только быстро спустившаяся темнота спасла от них путешественников.
Головнин ответил на салют Тамеамеа равным количеством выстрелов, отправил ему две пары восхитивших короля башмаков и восемь калифорнийских перепелок. В ответ получил десять свиней, немного картофеля и письменный приказ старшине острова Воагу выдать русским десять свиней, зелень и пресную воду.
Двадцать четвертого октября, простившись с Элиотом, Головнин, пользуясь попутным ветром, двинулся к Гонолулу. На третьи сутки «Камчатка» бросила якорь в этой удобной, сказочно прекрасной бухте.
Головнина заинтересовала сооруженная у входа в гавань крепость, о которой рассказывал Элиот. Она была вооружена пятьюдесятью орудиями. Солидные высокие стены были искусно выложены из кораллов и ракушечника. Такого крепостного сооружения русские еще не встречали ни на западном берегу Америки, ни на островах Тихого океана.
– Прошло время, когда выстрелом из ружья обращали в бегство толпы сандвичан.
– Да, туземцы страшились европейского оружия, пока не узнали, что, выстрелив, белые должны зарядить оружие, ставшее после выстрела не опаснее копья или палки, – сказал Головнин. – Иные полагают, что бог и природа создали белую расу расой господ. Но ум и дарования достаются всем смертным, где бы они ни родились. Между дикими есть люди, одаренные проницательным умом и необыкновенной твердостью духа. Если бы собрать несколько сот детей из разных частей земного шара и воспитывать их вместе, то, может быть, из числа подростков с курчавыми волосами и черными лицами вышло бы более великих людей, нежели из родившихся от европейцев.
Матюшкин слушал Головнина с великим вниманием. Его слова напоминали ему незабываемые речи Галича и Куницына, боязливые намеки Энгельгардта.
Литке смотрел за борт. Казалось, его интересует только игра мягких волн в этой закрытой гавани. Головнин все еще оставался для него загадкой. «Так вот что таит в себе этот сдержанный, молчаливый и властный офицер! Он, конечно, не из тех, кто равнодушно проходит мимо людей и событий».
В гавани Гонолулу стояло несколько кораблей. Капитан американского торгового судна Девис был знаком Головнину. Девис пригласил Василия Михайловича с офицерами к себе на корабль.
