Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
НА ВОЛГУ
Завалишин пришел через час-другой после обеда. Евдокии Степановне показалось – он чем-то озабочен.
– Что-нибудь случилось? – спросила она со свойственной ей непосредственностью.
– От вас ничего не скроешь, – кисло улыбнулся Дмитрий Иринархович. – Случилось... Вот пришел проститься.
– Надолго?
– Не знаю точно...
– Опять кругом света?
Завалишин рассмеялся:
– Для вас, уважаемая Евдокия Степановна, кругосветное путешествие стало чем-то вроде загородной прогулки. Нет, теперь я на Волгу.
Услышав голос друга, в комнату вошел Феопемпт.
– Все-таки решил ехать?
– Решил ехать. Дисциплина у нас, сам знаешь... – продолжал он, понизив голос и отводя Феопемпта в дальний угол комнаты. – Не мне же показывать образец неповиновения. Задание почетное... Что мы знаем о настроениях в провинции? Ровным счетом ничего. И такая поездка, как моя, в отдаленную губернию – это свежий ветер, а может быть и больше.
– Ну, ты им покажешь штормовую погоду! – Во взгляде Феопемпта возбуждение, юношеский восторг. Как жаль, что мне нельзя с тобой!
– Почему нельзя? Хочешь, возьму с собой?! – воскликнул Дмитрий Иринархович и похлопал Феопемпта по плечу. – Если это серьезно...
– Нет, нет! – заторопилась Евдокия Степановна.– Пожалуйста, Дмитрий Иринархович, не соблазняйте его никакими поездками. За вами он, известно, куда угодно...
– Евдокия Степановна, вы правы, – сразу же согласился Завалишин. – А Василий Михайлович скоро будет?
– С минуты на минуту.
Головнин, оказывается, уже знал о предстоящем отъезде Завалишина. С легкой улыбочкой, когда полные губы его чуть поджимались, а в углу правого глаза образовывался темный добродушный уголок, он спросил Завалишина – очень ли он доволен этой поездкой на восток? И почему выбрал такое время?
Завалишин пожаловался, что ему вовсе не хочется уезжать из столицы.
– Впрочем, – сказал он, – я имею одно почетное и приятное поручение. Я везу в Москву и Казань рукопись комедии Грибоедова «Горе от ума».
– Вы, конечно, в восторге от этой комедии?
– В ней есть страницы большого блеска. Они убийственны для сторонников старых порядков. И, знаете ли, в Москве я буду читать пьесу в доме сыновей самой княгини Марьи Алексеевны.
– Ну что же, поезжайте. Но мне жаль, что вы покидаете нас.
Простившись с Головниным, Завалишин, сопровождаемый Феопемптом, направился к себе. Он размышлял – откуда стало известно Головнину о том, что он едет на Волгу? Одно из двух – либо Василий Михайлович состоит в обществе и это скрывают от него, Завалишина, либо нескромность членов управы дошла до таких пределов, когда, в сущности, тайны уже нет и, может быть, даже списки членов общества ходят по рукам, не минуя, конечно, Аракчеева и его клевретов.
– Все это никуда не годится! – вырвалось у него вслух.
– Что не годится? – спросил Феопемпт.
– Ах, тебе бы мои заботы!.. Когда имеешь дело с такими людьми... Чтобы довести состав тайного общества до нескольких тысяч, сохраняя тайну, по расчетам управы, надо два-три года. Но при таких порядках за три года даже намек на тайну исчезнет сам собой.
– Разумно, – согласился Феопемпт.
– Была бы моя воля, – продолжал Завалишин,– я бы поставил дело иначе...
Придя домой, Завалишин стал готовиться к отъезду. Итак, впереди Москва, затем Казань и Симбирск. Интересные встречи. В провинции его, безусловно, ждет успех.
...Долог путь до Москвы. Три дня. Есть время подумать без помех обо всем наедине с собой.
Бегут сосны, ели. Справа и слева сугробы, снежные поля. Сон не приходит. Не до сна беспокойной голове... Все же не следовало сейчас уезжать из столицы... Южная управа, Северная управа, Пестель, Рылеев......
Слабы еще корни общества на флоте. Есть там несколько офицеров, на которых можно положиться: Арбузов, Бестужев, Беляев, может быть, Торсон. Все это прекрасные люди, добрые товарищи, но все они мыслят по-разному. Что объединяет их? Ненависть к деспотии? В этом все едины. Искреннее желание служить народу?
Но тут начинаются разногласия. Каждый мыслит будущую Россию по-своему. Одни согласны примириться с конституционным монархом. Других устраивает только республика. Третьи мечтают о добром царе. Наиболее пылкие считают, что для блага народа лучше всего, если голова монарха скатится в корзину....
В среде морских офицеров он откровенен с Арбузовым. Арбузов пользуется уважением на флоте, в морских гвардейских казармах. Еще Михаил Бестужев... Самым осторожным образом он заговорил с Торсоном о возможностях восстания. Торсон выслушал со всем терпением, но, как ушат холодной воды, был его вывод: «Ничего из таких действий не выйдет. Неумная затея. История всех революционных вспышек таит в себе противоречия: порыв и расчет. И то и другое необходимо. Все в свое время, все в меру»... А на каких скрижалях записана эта мера?
На краю небольшого озера, укрытого снегом, стоит станция. Перемена лошадей. Хорошо размять ноги.
Смотритель скребет затылок, разглядывая подорожную Завалишина. Уж он привык по неуловимым на первый взгляд признакам различать чиновничью мелкоту, тароватых бар и настоящих «сильных мира сего». Вот и этот, видно, большой барин. Взять хотя бы дорожный ларец проезжего. Парижской, а не немецкой или крепостной работы. Едет со слугой. Молод, а как держится, уверен в себе.
...И опять дорога, и опять мысли.
...Аракчеев, Магницкий, Рунич, Фотий... Столпы новой политики. Никакой заботы о народе, победившем Наполеона, спасшем отечество. В самых аристократических салонах идут разговоры о царе, о его непристойных связях, о его странных отношениях с сестрой Екатериной, о припадках малодушия, о двуличности, о непоследовательной, неумной политике, лишающей Россию плодов ее побед, о постыдном небрежении славными делами великих адмиралов, и в особенности Ушакова, Сенявина. Этот замечательный флотоводец Сенявин сейчас так беден! Царь лишил его законных призовых денег, и он роздал товарищам по боевым походам все свое имущество. Даже пенсию ему выплачивают половинную.
...Замелькали московские переулки.
Сперва Завалишин решил было остановиться в доме дяди, графа Остермана-Толстого, но передумал и поехал в Армянский переулок к Тютчевым. Выбор оказался удачным. Хозяин отвел гостю весь верхний этаж с особым выходом.
Был период зимних приемов, балов и свадеб.
Двадцать второго ноября был бал у графа Остермана. Завалишина пригласил сесть на диван рядом с собой князь Сергей Голицын, резонер, любитель читать нравоучения. В это время в полуосвещенную гостиную вошел князь Дмитрий Голицын под руку с графом Петром Толстым. Голицын был московским главнокомандующим, а Толстой командовал корпусом.
Оба были явно озабочены. Хозяин дома шутливо спросил:
– Что это вы, господа? У меня в доме – и как на панихиде?
Тогда Голицын шепотом сказал:
– Получено известие... Государь простудился. Только никому, никому... Разумеете?
Через четыре дня был бал в особняке главнокомандующего. Было шумно и бестолково, как всегда на подобных сборищах, и Завалишин уехал домой – писать письма. Незадолго до рассвета к тютчевскому особняку подъехало несколько саней и экипажей. На лестнице раздался шум шагов, звон шпор. Первым вошел Алексей Шереметев со словами:
– Государь умер!
Эту новость сообщил своим гостям Голицын в конце бала.
День двадцать седьмого ноября прошел в совещаниях. Одоевский и Вяземский укатили в Петербург. Из столицы, из Таганрога, из Варшавы и обратно, загоняя лошадей, мчались курьеры.
Завалишину москвичи – члены общества—сообщили, что столица присягнула Константину и что они решили выждать, как покажет себя новый император.
Мучительно было ждать вестей о событиях в столице. И Завалишин, с обычной для него поспешностью, стал собираться в обратный путь, в Петербург.
Надо было проститься с дядей Остерманом-Толстым.
– Но ведь у тебя, кажется, подорожная на Казань и Симбирск, а не на Петербург? – прищурив один глаз, спросил граф.
– Я передумал.
– Ну, если сие не столь сложно, то рекомендую передумать еще раз.
– На этот раз не собираюсь.
– Ну, так я скажу по-другому. Уезжай как можно скорее... и притом на восток, а не на север. Знаешь, что сказал мне не далее как вчера главнокомандующий князь Голицын? «Чего это все прапорщики взбесились, скачут эскадронами в столицу?! Я по сему соображению запретил выдавать подорожные. Хотя кое-кто успел улизнуть». Понял?
– Все же мне необходимо ехать в Петербург, и я прошу...
– А позвольте спросить, молодой человек, зачем это поворачивать обратно?
– По моему соображению, политика должна измениться... Я имею в виду греков. Флот будет необходим, и каждый морской офицер...
– Все это хорошо, – перебил Остерман. – Изволь точно указать день выезда в Казань и далее в Симбирск... если не хочешь, чтобы я выпроводил тебя со своими людьми!
«Значит, как под арестом», – подумал Завалишин.
ПАУЗА
Когда умирал король Франции, герольд выходил на балкон королевского дворца и мрачно сообщал народу:
– Le roi est mort![3]3
Король умер! (фр.)
[Закрыть]
И тут же, не давая пройти ни одной секунде, другим тоном, еще громче возглашал:
– Vive le roi![4]4
Да здравствует король! (фр.)
[Закрыть]
Ни одной секунды Франция Валуа и Бурбонов не должна была оставаться без короля. Это было бы потрясением основ, поруганием порядка и права. Все сдвинулось бы с места. Настал бы хаос. Не просто было умирать королю Франции!
Умер Александр I. Автократ, глава обширной империи. Умер неожиданно, далеко от столицы, на другом конце огромной страны, в маленьком захолустном Таганроге. В черном траурном одеянии, загоняя лошадей, мчался вестник смерти через всю Россию.
Столица узнала о кончине царя последней.
С такой же торжественностью и также загоняя лошадей, мчался в Варшаву другой герольд, спеша сообщить Константину Романову о том, что со смертью брата он становится самодержцем, царем России, Польши, великим князем Финляндии и прочая, и прочая, и прочая...
Русские цари и придворная камарилья не хуже французов знали неписаное правило: ни секунды промедления в вопросах престолонаследия.
Деловая и хищная немка – императрица Мария Федоровна не теряла времени. Она взяла дело в свои руки. Сенаторы, отлично понимавшие опасность промедления, собрались в Москве и Петербурге и провозгласили царем старшего брата усопшего, Константина Павловича, пребывавшего в Варшаве на посту наместника царства Польского.
Гвардия и сенат присягнули новому императору.
Казалось, все идет своим чередом. Но...
Быстро ездили в те времена фельдъегеря. Не жалели ни лошадей, ни собственных сил. И уже на третий день столица знала: Константин от престола отрекся...
Был нарушен закон непрерывности самодержавной власти. Один царь был мертв – другого, здравствующего, еще не было. Возникла пауза, междуцарствие, и от этого мог создаться хаос, национальное бедствие.
Царь был необходим. И таким царем, по петровскому закону престолонаследия, становился третий сын Павла I – Николай.
А следовательно, нужна была и новая присяга.
Рылеев и другие вожди тайного общества решили, что настал момент для действий, – момент, какой может не повториться. Солдатам и матросам надо внушить мысль, что вторая присяга незаконна. Что она против правил, против дедовских обычаев, против бога.
Казалось, сами события подсказывали заговорщикам путь действий, целесообразных и решительных. Наступал исторический момент, упустить который было, по мнению многих, нелепо. Более того – преступно.
ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ
– С вами мечтает встретиться прибывший из Москвы отставной подполковник барон Штейнгель.
Константин Иванович Торсон внимательно смотрел в лицо Головнину. Глаза Василия Михайловича потеплели.
– Умнейший и честнейший человек! – сказал Головнин.– У нас с ним много общих знакомых и даже друзей. Поднявшись на большую высоту, он и на посту правителя гражданской канцелярии московского главнокомандующего оставался скромным и дал пример, каким должен быть государственный деятель. Потом его, кажется, убрали?
– Мало сказать – убрали! Его затравили. Ему не нашлось иной деятельности, как должность управителя частным винокуренным заводом.
Головнину уже рассказывали о Штейнгеле.
Тоскуя по просветительской деятельности, этот морской офицер открыл частную школу, в которой юношам внушали передовые мысли. Враги позаботились, чтобы школа была закрыта. Тогда начались скитания Штейнгеля. Упорного, героически твердого человека бросало из конца в конец империи. Где только ни бывал он, всюду сеял мысли о необходимости просвещения, о гражданской доблести, о деловой честности. Его энергия, обширные познания и опыт привлекали к нему внимание самых высоких особ. Но Александр с завидным постоянством на всех ходатайствах о нем писал отказ.
– Вчера я сказал барону о вас, Василий Михайлович. Он оживился и с горячностью воскликнул: «Вот с кем мне необходимо встретиться!»
– Я готов! – сразу же отозвался Головнин. – Когда и где?
– Если не возражаете – у вас, с согласия милой Евдокии Степановны.
– За нее ручаюсь. От эполет и сабель она уже устала. Штатский сюртук спокойнее. И пожалуй, будет лучше, если он придет в такой час, когда мы сможем поговорить без посторонних.
– Думаю, что и он мечтает о такой встрече....
Когда барон Штейнгель явился к Головнину, Василий Михайлович сразу провел его к себе в кабинет и указал на кресло.
– Я польщен вашим согласием уделить мне время для беседы наедине, – сказал гость.
– А правда, это очень показательно. Два дворянина, патриоты отечества, нуждаются в тайной беседе. Отдаю себе отчет – время особенное. Междуцарствие...
– Цари меняются. Отечество остается.
– Но сколь многие надеются на перемены к лучшему!
Оба помолчали.
– Я вижу, – прервал наконец молчание Штейнгель,– у вас на почетном месте висит портрет Платона Яковлевича Гамалеи. Всегда с благодарностью и почтением вспоминаю этого ученого и благородного мужа.
– Так же, как и я, – ответил Головнин. – Я заметил, что благодарность учителям приходит обычно с опозданием.
– Жизненный опыт рассеивает юношеские заблуждения, накапливает доброе, уносит лишнее.
– Наш с вами жизненный опыт во многом сходен.
– Но временами разительно несхож. Я имею в виду...
– Я понимаю. В то время, когда вы, как подобает патриоту и гражданину, деятельно и доблестно обороняли отечество, я пребывал в томительном бездействии...
– И подвергались мучениям и физическим, и нравственным.
– Голландцы распространяли в Японии слухи о наших поражениях, что было самым мучительным. Зато потом наш разум и сердце озарились радостью при вести о победе! Оказавшись в Петропавловске и во время долгого пути в столицу мы были счастливы вдвойне – и свобода, и всенародная радость! Признаюсь, я тогда размечтался – казалось, все пойдет под знаком победы...
– Полагали, что Александр оценит подвиг народа и щедрой рукой оплатит с высоты престола его мужество и страдания? – В голосе Штейнгеля отчетливо звучала нота сарказма. – Но царь крайне испугался. И этого мужества, и этой способности на подвиг. В такой решительный для нашей родины момент на престоле оказался человек неустойчивых взглядов, по своей недоверчивости неспособный даже опереться на мудрость честных советчиков.
– Вы, я вижу, решительный противник единовластия?
Штейнгель отрицательно закачал большой красивой головой.
– Напротив. Единовластие имеет свои достоинства. Престол наследственного монарха венчает сложное построение. Но власть самодержца должна иметь опору и ограничение в мудрости правительства, избранного народом. Поспешный переход к крайнему свободомыслию опасен. Я имел возможность долго и обстоятельно размышлять об этом. Я внимательно прочел все известные сочинения, кои способствуют развитию либеральных понятий. Я штудировал Вольтера и Руссо, Гельвеция, Монтескье и Радищева. Полагаю, все эти источники мысли и знания не ушли и от вашего внимания.
– Морская служба дает для сего двойное удобство – в штиль предоставляет возможность искать без помех истину в книгах, а в посещаемых портах показывает наглядные примеры претворения в жизнь самых отсталых и самых передовых идей.
– В этом вы правы. Вы долго служили на английских кораблях и посещали порты Англии.
Головнин улыбнулся:
– Англия и английские порядки после Отечественной войны интересовали российское общество. Я много думал о порядках и нравах этого народа. Надо признать одно: из того, что сейчас является взору просвещенного человека, – может быть, это лучшее.
Штейнгель нервным движением поправил очки:
– Я понимаю вас. Наша родина так далеко от желаемого, что даже пример этой меркантильной державы является нам в ореоле. Мы с вами люди взрослые. Жизнь научила нас осторожности. Но, насколько я знаком с нашей молодежью, ей кажется, что можно сразу шагнуть дальше. Для вас, полагаю, не секрет, что именно в кругах нашей морской молодежи зреют мысли о будущем родины. Я читал даже проект конституции, написанный вдумчиво и серьезно. И не только проект, но и замечания на него, также написанные офицером флота.
– Я догадываюсь, о ком вы говорите. Это наш общий знакомый, капитан-лейтенант Торсон.
– Как показался вам этот документ?
– Он вызывает много размышлений.
– Я бы хотел обратить ваше внимание на одну сторону дела, коей проект уделяет, на мой взгляд, мало внимания. Я имею в виду равенство материальных возможностей.
– Дорогой барон, без обиняков могу сказать вам – многое в мыслях и намерениях молодежи разделяю, но поспешность никогда не считал достоинством.
Штейнгель долго молчал, видимо что-то обдумывая. Наконец он решился:
– Бывают обстоятельства, когда перед необходимостью склоняются разумные соображения, и стрелка часов становится властительницей судеб.
– Я чувствую, вы сейчас душевно взволнованы, хотя стараетесь говорить спокойно. Поверьте, мне не чуждо все, что волнует вас.
Головнин поднялся из кресла:
– Я слышу, жена подает сигналы звоном чайной посуды.
Гость послушно встал и двинулся вслед за хозяином.
ТРИНАДЦАТОЕ
В жарко натопленной квартире собрались офицеры гвардейского экипажа. Обсуждалось положение в столице. Уже две недели, как умер император. Была одна присяга Константину, теперь предстояла вторая – Николаю. В народе ходили слухи, будто настоящее завещание покойного царя спрятано, подкинуто другое...
Для членов тайного общества представлялась благоприятная возможность. Даже самые сдержанные члены общества понимали, что настал час для действий.
Настроение собравшихся флотских офицеров было приподнятое. Нервно, коротко переговариваясь, все посматривали на хозяина квартиры лейтенанта Арбузова. Ждали его слова. Но он молчал.
– Господа! – встал старший из братьев Беляевых. – Всем нам известно общее направление мыслей. Я думаю, здесь, среди своих, мы можем говорить прямо, тем более что события не оставляют нам времени на долгие речи. Пришел момент для выступления. Если не теперь, то когда же?! Присяга в глазах народа – дело серьезное. Для солдат – и того больше. Прислушайтесь к разговорам в казармах. Там неспокойно... Нужна ли новая присяга? Кому-кому, а нам известен нрав Николая Павловича...
– Всех бы их в одну яму, – буркнул измайловец Гудимов.
Строгий, сосредоточенный Арбузов бросил в его сторону короткий взгляд.
– Что ты скажешь, Антон Петрович? – обратился к нему Бодиско.
– До сих пор мы только говорили, – поднялся с места Арбузов. – Теперь дело не за словами... Никакой присяги! Завтра окружим сенат и заставим его утвердить и обнародовать новый закон без династии Романовых. – Арбузов помолчал, остановившись взглядом на сделавшем испуганное движение к двери мичмане Дивове. – ...Кому не под силу или не по нраву, отказаться не поздно. Но, соблюдая честь и достоинство офицера, пусть не замедля о том предупредят, во избежание пагубного раскола и хаоса действий.
– Будь спокоен, Антон Петрович! Мы не дети и честь соблюдем, – отозвался Беляев.
– Тогда разойдемся... И с богом!
Оставшись один, Арбузов снял сюртук, открыл секретный ящик стола и начал разбирать бумаги, откладывая в сторону, что надо сжечь. Он понимал важность грядущего дня и опасность положения. Среди участников заговора могут оказаться и неустойчивые, как мичман Дивов, племянник сенатора. Способен ли он выдержать, если восстание сорвется? Не станет ли он не только жертвой, но и предателем?.. Надо быть готовым ко всему...
Арбузов был беден, не имел ни крестьян, ни поместий. Ему было уже под тридцать. Он побывал в Англии и во многих портах Европы. Знаком был с передовыми идеями времени и не страдал колебаниями и боязливой осторожностью богатых дворян.
...В этот день утром, выслушав рапорт фельдфебеля Боброва, он спросил его:
– Как насчет новой присяги?
– Смущаются люди, ваше благородие... Ходят слухи – незаконная...
– А сам ты как думаешь?
– Не могу знать, ваше благородие, – замялся фельдфебель. – Как вы скажете.
– Ты присягал Константину Павловичу?
– Так точно, ваше благородие!
– Что же теперь – выбросить эту присягу за борт?
– Никак нет, ваше благородие. Никак невозможно!
На лице Боброва легко читались и страх и недоумение. На лбу выступил пот. Фельдфебель не офицер, но и не солдат. Он – звено между ними. Он всегда начеку. Сто раз за день он вынужден спасать если не шкуру, то свое положение. Вот и сейчас он пойдет в экипаж, где его ждут люди, сотни людей, которые уже знают, что предстоит новая присяга и что даже офицеры говорят об этом разное.
В напряженной позе, стоя у порога, ждал Бобров – не скажет ли лейтенант еще что-нибудь. Но Арбузов молчал.
– Разрешите идти, ваше благородие?
– Иди, Бобров, но помни – день завтра особый. Гвардия не раз решала дело. Обкрутить вокруг пальца можно темного пехотинца, а не гвардейского матроса.
– Так точно, ваше благородие! – уже уверенно произнес фельдфебель.
– Помни, завтра на площади соберутся гвардейские полки. Новой присяги не будет!
На сознание фельдфебеля навалилась нестерпимая тяжесть: за многолетнюю службу ничего подобного еще не случалось. Ему легче было бы идти в бой, участвовать в десанте, видеть гибель неприятельских и своих кораблей и галер. Бывало страшно, но он знал твердо – на то царская служба. Прежде все было ясно. Офицеры, священник, командир экипажа говорили одно, согласно и уверенно. А теперь все пошло вразлад.
– Так ты понял меня, Бобров?
– Так точно, ваше благородие. Разрешите идти?
– Иди!
Бобров повернулся, звонко ударил каблуками и быстро вышел.
Теперь, вспоминая эту сцену, Арбузов, человек умный, характера прямого, переживал что-то вроде неловкости.
Весь день в казармах было неспокойно. Приходившие к Арбузову фельдфебель и унтер-офицер смотрели на него спрашивающими глазами, не решаясь задавать мучившие их вопросы.
Днем забегали знакомые и товарищи из экипажей, расположенных поблизости. Наезжали гости из Кронштадта и даже из пригородов.
...И наконец – сегодняшний вечер... Смелые слова, сказанные здесь... Может статься, вечер этот будет последним, который он проводит в своей квартире. Надо быть готовым ко всему. И еще: надо обязательно написать хорошее письмо родным, – другой такой возможности может не быть...
Одиннадцатого декабря, взяв отдельный экипаж, с двумя денщиками Завалишин выехал на восток. Ему хотелось оторваться от дядиного «ока и уха». В Нижний Новгород Дмитрий Иринархович прибыл без наблюдателя, а четырнадцатого декабря, не зная и не ведая, чем эта дата войдет в историю, выехал в Казань.
Святки в приволжских помещичьих усадьбах испокон века празднуются долго и основательно, со всем уютом и забвением прочих забот. Встречи, приветы, разговоры – в этой праздничной суете прошли для Завалишина дни конца декабря. За это время он успел получить достоверные вести о событиях в столице и отчетливо представить себе и трагическое положение заговорщиков, и свое собственное.
Задерживаться далее в Казани смысла не было, и Завалишин двинулся в Симбирск...
Фельдъегерей не хватало, и за Завалишиным уже мчался артиллерийский офицер, против воли ставший жандармом. Передав губернатору соответствующий приказ, он стал ожидать Завалишина у городской заставы Симбирска.
Завалишин въехал в Симбирск проселком, минуя заставу. Сложным объездом, петляя переулками, он проехал в усадьбу Ивашова, суворовского генерала, друга семьи Завалишиных.
Когда дом затих, в кабинет, где постелили Завалишину, вошел молодой Ивашов – ротмистр кавалергардского полка и адъютант командующего Второй армией графа Витгенштейна.
Усевшись на угол письменного стола, он спросил:
– Что думаете о дальнейшем?
В душе Завалишина царили теперь неуверенность, усталость и страх. Да, самый заурядный страх за свою жизнь и привычное благополучие. Но перед этим офицером, женихом сестры, Дмитрий Иринархович счел долгом принять достойную позу. Он широко зевнул и заявил:
– Утро вечера мудреней. Будет день, будут мысли.
– Вы уверены, что будут и день и мысли?
Наигранная самоуверенность сразу покинула Дмитрия Иринарховича.
– Вы думаете...
– Я думаю, что даже у нас вы можете рассчитывать на недолгий, и притом весьма относительный, покой. Заметьте – относительный. Все, что доходит до нас, неутешительно. Идут аресты. Николай свирепствует. Я хорошо знаю этого тупого, жестокого властителя. Корона упала ему в руки, и он ни за что не выпустит ее. Он туп, но энергичен и мстителен. – Ивашов слез со стола и подошел к Завалишину вплотную. – Примите мой совет. Немедленно, не теряя ни минуты, сожгите все документы, письма, портреты, дневники, если они у вас есть... И немедленно решайте, как быть. Мы можем скрыть вас в дальних деревнях, можем помочь бежать за границу.
– Я не хочу, не могу скрываться, когда мои товарищи арестованы. Нет, честь офицера не позволит мне так поступить...
Ивашов помолчал, уважительно глядя на Завалишина.
Уходя, еще раз повторил:
– Сожгите все... Ну, вы понимаете... И решайте... Я оставляю вас до утра. Моя матушка обеспокоена. Она что-то чувствует. Ах, как все это невесело!
– Мы не дети. Знали, на что идем, – уводя взгляд в сторону, сказал Завалишин.
Но стоило Ивашову уйти, как гостя охватила слабость. Он нервно жег письма, колеблясь и тоскуя над каждым листком записной книжки...
К утру он несколько успокоился, надел мундир и отправился к губернатору, близкому знакомому Ивашовых и Завалишиных.
Губернатор, уже имевший приказ об аресте Завалишина, принял его настороженно. Но Дмитрий Иринархович после официального приветствия сразу перешел к делу.
– Вот, ваше превосходительство, приехал в Симбирск на святки повеселиться, пожить подольше, да видно не придется.
– Почему же так? – прищурив глаз, спросил губернатор.
– Видно, не время... Получил вести из Петербурга – там арестовывают всех, кто был близок или просто знаком с участниками заговора. Ну, а кто же их не знал, кто не был знаком? Так уж я решил для ясности, чтобы не быть запутану в следствие, не лучше ли самому явиться к вам и поспешить в столицу?
Не трудно было заметить, какая гора свалилась с плеч сановника. Он тут же разразился градом комплиментов уму и такту лейтенанта и постарался устроить все так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.
Завалишин оказался на гауптвахте, но доступ к нему был свободен, а обедать узник в сопровождении дежурного штаб-офицера ходил к Ивашовым.
Артиллерийский офицер, исполнявший роль фельдъегеря, успокоился. Он выполнил приказ, узник был покладист, разговорчив и на всю дорогу до Петербурга обильно снабжен всем, что допускалось по регламенту и способствовало быстрому проезду по январским дорогам...
