Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
В адмиралтействе Василий Михайлович работал со всей энергией, стремясь не только отвоевывать кредиты и закладывать корабли, но и ежечасно и всемерно побуждать ближайших сотрудников к действию.
Уже в первый год были заложены новые линейные корабли и фрегаты и, что было ново и смело, начата подготовка к строительству паровых военных судов. До Головнина никто в адмиралтействе даже не помышлял ставить паровую машину на больших кораблях, хотя бы в помощь парусам.
Моряки-парусники встречали в штыки «грязнуль», «угольщиков», закрывали уши при доказательствах преимущества силы пара, и в первую очередь независимости паровых судов от погоды. Старое обычно сдается с трудом. Новое должно пробиваться сквозь рутину.
Молчаливый и упорный Головнин долго был загадкой для чиновников своего ведомства. Они склонны были считать его храбрым деловым капитаном на море и кабинетным ученым, писателем, составителем сложных проспектов и исследований – на суше. Ждали, что всю практическую деятельность он оставит многочисленным чиновникам, для которых адмиралтейство было полем почетного бездействия и... наживы. Но эти ожидания оказались напрасными.
На первом этапе своей адмиралтейской деятельности Головнин решил объединить существовавшие порознь отделы: кораблестроительный, комиссариатский и артиллерийский. Такое решение было дальновидным и разумным, но невыгодным для дельцов и чиновников и потому задерживалось без особых оснований. С разных сторон были пущены в ход хитрости и изощренное бумагомарание. Но вера в перемены, в лучшее будущее поддерживала Головнина в его трудной работе. Он писал в дневнике:
«Действуя, нельзя исходить только из нынешнего положения вещей, как нельзя вечером не думать о том, что неизбежно придет утро».
В 1822 году вернулся с Камчатки верный друг Василия Михайловича Петр Иванович Рикорд. Он получил назначение комендантом Кронштадта.Рикорд сиял, он действительно был рад. Рад и за Головнина, и за флот.
– Но я что-то не пойму – сам-то ты доволен? Нет? Мне, правда, не нравится твое производство в генерал-интенданты. Лучше бы в контр-адмиралы.
– Меня это тоже не порадовало. Не хочется кончать жизнь по интендантской линии. Но, в конце концов, это не так уж важно. Важно другое: буду ли я стоять во главе живого дела или только подписывать бумажки. Как всегда, я поставил вопрос ребром.
– Обещали? Успокоили?
– Обещали, но не успокоили. Не так уж я наивен, чтобы довольствоваться обещаниями. Я оговорил себе возможность подбирать сотрудников, а это уже многое. Я, разумеется, не собираюсь взорвать изнутри департамент...
– Я знаю твою манеру. Ты будешь поворачивать его на оси с настойчивостью часовой стрелки.
Головнин промолчал.
НА СЕВЕР
Федор Литке был удивлен, когда узнал, что своим назначением на бриг «Новая Земля» он обязан Головнину. Но, поразмыслив, решил, что иначе и быть не могло.
Вспомнился разговор с Василием Михайловичем в гостеприимном доме Рикордов на Камчатке. Речь шла о трехтысячеверстном путешествии Головнина с Филатовым по полуострову, чуть не окончившемся гибелью Головнина. Литке в душе сомневался: неужели так уж необходимо было, рискуя жизнью, мчаться на нартах нехожеными тропами по неисследованным горным хребтам этого дикого края? И кому? Моряку, командиру судна, у которого все будущее – это плавание, а под старость почетная работа в адмиралтействе. Когда он робко намекнул об этом, Головнин спокойно, но с обычной настойчивостью сказал:
– Корабль и сани там, где вместо берегов льды, всегда будут в тесном содружестве.
А затем, задумавшись, словно увидел что-то пока далекое и неясное, добавил:
– Нас, русских, ждут великие испытания и великие подвиги на далеком Севере, у берегов Сибири и Аляски. Наши кровные национальные интересы лежат в закованных во льды, пока еще недоступных землях. Не следует ли нам, российским морякам, помнить об этом ежечасно?
Обрадованный мыслью Головнина, Литке заговорил с несвойственным ему пылом:
– Я убежден, что эти земли станут доступными и будут изучены еще нашим поколением!
– Совершенно с вами согласен, – поддержал его Головнин. – Первейший интерес для нашего народа изучить и освоить эти земли Севера. Это было бы равносильно открытию нового материка.
Литке, Врангель и Матюшкин невольно тогда посмотрели друг на друга. И потом, на «Камчатке», в часы ночных бесед под южным небом, мысли о Севере, сперва робко, а затем все ярче и сильнее, занимали их воображение. Мимо Головнина это не прошло. И вот теперь для этих трех спутников Головнина по второму его походу возможность стать исследователями Севера обернулась реальностью, – правда, для всех порознь....
Прибыв в Архангельск, Литке с первых дней понял, какая трудная и своеобразная задача поставлена перед ним.
Встретившись с мореходами Севера, он увидел новых для него людей. Слышанные им не раз рассказы о мореходах русского Севера и легенды о викингах здесь, на берегу Ледовитого океана, приобретали в его глазах новую жизнь.
На берегу встречал он рыбаков, уходивших на лов и возвращавшихся из дальних походов на Грумант и Медвежий. Перед ним проходили волевые люди, воспитанные в повседневной борьбе с морем и стихиями, одновременно вольные и деловые, люди слова и чести, гордые русским именем.
С невольной, тщательно скрываемой робостью он иступил на палубу «Новой Земли». Его встретили вежливо, по чину, но в пытливых глазах людей, с которыми ему предстояло идти в океанский поход, не было ни униженности, ни равнодушия, ни выжидательного опасения, с коим смотрели на него когда-то матросы «Камчатки».
Он почувствовал, что этих людей ему еще предстояло завоевать. Он весь подтянулся внутренне, ища в себе силы и находя их в воспоминаниях о двух годах на «Камчатке» с Головниным.
Но на «Камчатке» он долго был далек от матросов. Он не страдал высокомерием. Ему не чужды были передовые идеи века, понятие «человек» никак не совпадало для него с понятием «раб». Но что-то стояло стеной между ним и матросами. Здесь же он неожиданно нашел путь к людям...
Вековое рабство не придушило север. Помор дышал морозным воздухом смело и уверенно. Он строил свой дом окнами на юг, а флюгер закреплял так, чтобы он принимал ветер всех румбов, и прежде всего с севера. Здесь в окраске ставен и наличников, ворот и крылец на каждом шагу Федор Литке чувствовал любовь к красоте. И когда пылала, охватив три четверти небосклона, северная заря, ему становилось понятным, у какого художника взяты поморами эти краски.
Долгие годы существования Архангельского порта в качестве единственных морских ворот России создали здесь высокую мореходную культуру. Короткое лето, опасные ледоставы Двины порождают в Архангельском порту необычайно напряженное движение. Дельта Северной Двины сложна, извилиста, изобилует узкими местами, кривыми протоками. Сто пятьдесят островов с окружающими их мелями по-настоящему известны только лоцманам-старожилам. Впрочем, все это сложное устье многоводной реки в день прибытия Литке было затянуто льдом и покрыто снегом.
По всему услышанному, по настроению и рассказам опытных людей Литке видел: задача, поставленная перед ним, если и выполнима, то только ценой героических усилий и при большой удаче.
Бриг «Новая Земля» нуждался в некоторых переустройствах. Для этого его следовало перевести из Лапоминской гавани к Архангельскому адмиралтейству. Зимой подобный переход был попросту невозможен. Оставалось ждать тепла.
Литке решил не терять времени и знакомиться с краем, в первую очередь с опытом мореходов, уже побывавших на островах Новой Земли, составлявших цель экспедиции.
Что знал сам Литке о Новой Земле? Очень мало. На картах берега островов были показаны оледенелыми, с неустойчивой линией. Он изучил записи олонецкого промышленника Саввы Лошкина. Этот удивительный герой-мореплаватель еще в елизаветинские времена совершил поход вокруг обоих островов.
Знаток российского мореплавания в северных морях Сульменев посоветовал Федору проштудировать хранящуюся в адмиралтействе опись Маточкина Шара и другие записи и наблюдения энергичного мореплавателя Федора Розмыслова.
Не ушли от внимания Литке и первые по времени записи голландца Виллема Баренца и штурмана Поспелова, давших описания отдельных участков обледенелого побережья Новой Земли.
Но с особенным вниманием знакомился он с печальными результатами состоявшейся всего пять лет назад экспедиции лейтенанта Андрея Петровича Лазарева. Экспедиции так и не удалось высадиться на берег, а цинга свалила половину команды. Трех матросов приняло студеное море.
Печальная слава обледенелого острова не испугала Литке. Чем труднее дело, тем больше чести.
Он стоял однажды на высокой набережной Архангельска. Уже прошел двинский лед. Мимо по течению реки шли до десятка карбасов с тремя-четырьмя гребцами на каждом. Они буксировали тяжелую барку в сто футов длиной. Литке, не отрываясь, следил за удивительной согласованностью движений рулевых этого сложного каравана. Нет, с такими людьми не пропадешь. Ни во льдах, ни в бурю!
Суровы архангельские берега. Волна бьет в камни, покрытые мхом, засиженные птичьими стаями, бьет с шумом, гневно, даже когда нет бури, и рыбачьи лодки под косым, серого полотна парусом, тяжело покачиваясь, покидают порт, чтобы вернуться с трюмом, набитым рыбой. Дыхание у северного моря могучее, трудное. Низкое небо, высокая волна – таков северный океан.
И люди севера не похожи на южан, ленивых, обласканных солнцем и дарами богатой природы. Они высоки и кряжисты, похожи на героев морских легенд и сказаний. Шершавы их руки с хваткими пальцами, с обломанными ногтями, с потрескавшимися от соли ладонями.
Сухопутному человеку не вытерпеть и малой доли того испытания, какое предлагает северное море архангельскому рыбаку или корабельному матросу. Пеньковый обледенелый канат не поддается слабым пальцам сухопутного. Ему не завязать, не развязать морской узел. Одежда моряка на севере – это щит против неизбывного холода, против дождя и снега, против ветра, способного, кажется, пробраться сквозь железо.
В странствованиях «Камчатки» было всего – и жары, и холода. Гавайи и Филиппины, Камчатка и Аляска. Опыт плавания с Головниным, вдумчивым и предусмотрительным, научил Литке, как тщательно надо готовиться к походу еще дальше на север, к окованным льдом островам Новой Земли.
На поход к Новой Земле было отпущено мало времени. Часть июля, август, часть сентября. После неудачи Андрея Лазарева адмиралтейств-совет был осторожен в определении задач, поставленных перед новой экспедицией. Общее обозрение островов, определение их размеров. Самое главное – обследование Маточкина Шара – пролива, отделяющего северный остров от южного. И ни в коем случае не зимовать! Как только льды воспрепятствуют плаванию – возвращаться в Архангельск. Но ведь зимовка может оказаться вынужденной. На этот случай все необходимое имелось на бриге из расчета на шестнадцать месяцев.
– Смотрите на этот поход как на рекогносцировку,– сказали Литке в Петербурге.
Молодому Литке была свойственна самоуверенность. Про себя он подумал: «Конечно, неплохо иметь развязанные руки, но я буду не я, если не сумею сделать больше, чем от меня ожидают».
Но уже в первые дни похода молодому мореплавателю пришлось убедиться в коварстве северного моря. Еще не выйдя из горла Белого моря, к северу от острова Моржовец, «Новая Земля» села на мель. И только прилив снял судно с мели. В августе «Новую Землю» застиг жестокий северный шторм. Направление ветров не благоприятствовало походу.
Литке понял, что с Северным океаном шутки плохи. Самое досадное было то, что все попытки найти и точно определить положение пролива Маточкин Шар так и не увенчались успехом.
Когда Литке вернулся в Архангельск, он мог похвастать и некоторыми успехами: вся команда была здорова, а на картах Ледовитого океана был сделан ряд уточнений. Зимой в Архангельске он тщательно проработал записи и материалы и только после этого отбыл в Петербург.
С чувством робости появился он у Головниных. Головнин пошел навстречу Литке с распростертыми объятиями.
– С успешным возвращением, с успехом!
– Смеетесь надо мной, Василий Михайлович, – смущенно говорил Литке.
– А я еще раз повторяю, дорогой Федор Петрович, – с успехом! Вы сделали многое. Не погубили судно, не потеряли ни одного человека. Бегло я уже ознакомился с вашим докладом. Правдиво, достойно, убедительно вы показали, какие трудности встретились вам. Мне особенно понравилось, как уважительно вы отнеслись к предшествовавшим попыткам обследовать Новую Землю.
Оба ушли в кабинет, где Евдокия Степановна уже сервировала чай и готовила грог.
– Дуня считает, что вас в первую очередь нужно отогреть после севера.
– Представьте, у Сульменевых сестра тоже вела себя так, как будто первой ее заботой было отеплить мое бренное тело.
– В следующую навигацию вы пойдете во всеоружии приобретенного опыта. А это уже многое.
– Назначат ли меня, неудачника? – с искренним огорчением проговорил Литке.
– Официально не уполномочен говорить с вами по этому поводу, но... убежден, что и следующую экспедицию возглавите вы.
– Тогда уж буду я не я, если не разыщу этот таинственный Маточкин Шар. Я бы, конечно, и в этот раз нашел, но уж очень коротко северное лето. И потом эти льды. Год на год не похож. Иногда они идут сплошной стеной там, где год назад было открытое море. Самые опытные мореходы не узнают места, где проходили год-два назад.
– Потребуются десятилетия упорных, беспрерывных усилий, пока создадутся примерные карты, где, кроме очертаний земли, островов, скал и мелей, будут отмечены и течения, и передвижки льдов, и устойчивые ледяные поля. Мы делаем сейчас первые шаги. Вы, Федор Петрович, пионер северного мореплавания. Готовьтесь к великим трудам. Это даст вам удовлетворение. Впрочем, за вас я спокоен.
– Глубоко тронут вашим участием, уважаемый Василий Михайлович. И позвольте мне доложить вам, что в знак моего к вам глубокого уважения я позволил себе назвать вашим именем одну гору на побережье Новой Земли. Это весьма заметная пирамидальная гора, на семьдесят пятом градусе северной широты. Я приблизительно вычертил ее положение.
Литке вынул из портфеля папку с чертежом, передал ее Головнину, и они склонились над калькой.
– Весьма польщен и сердечно благодарю вас.
– И я, – сказала Евдокия Степановна.
– Я слышал, на вас произвели впечатление северные люди? – заметил Головнин.
– Еще бы! – воскликнул Литке и пустился рассказывать о своих встречах с поморами, архангельскими моряками, с рыбаками, которые уходят на все короткое северное лето то к берегам Груманта, то к Карским Воротам.
– Я приглядывался, Василий Михайлович, к работам в Архангельском адмиралтействе и думал, что вам в деле строительства флота понадобятся люди... Там, на севере, настоящие мастера, художники своего дела. Я даже записал имена и фамилии. Авось пригодятся.
– Это по-деловому, – сказал Головнин, принимая от Литке листы с записями и пометками.
– Как-то теперь наши друзья – Врангель, Матюшкин? Слышно что-нибудь?
– Потонули в просторах Сибири. По донесениям, которые приходят не так часто, экспедиция достигла Иркутска; переждав зимние холода, двинулась к Якутску, а дальше Матюшкин двинулся на санях к Нижне-Колымску, а Врангель по льдам и торосам – к Медвежьим островам. Почта в этих местах, сами знаете, случайна. Но пока все благополучно.
В ГОСТЯХ
Евдокия Степановна чуточку завидовала Людмиле Рикорд. Сам Василий Михайлович целыми часами мог говорить с ней о Камчатке, где она с мужем провела несколько лет, о камчадалах, о школах, лечебницах и о многом другом.
Знакомые говорили, что у Людмилы особая улыбка, что ее можно полюбить за одну эту улыбку. В нее был влюблен Федор Матюшкин, влюблен пылко, с первого взгляда.
Людмила все звала Головнину в гости. Евдокия Степановна хотела посмотреть, как устроились Рикорды, да все не получалось. Дети требовали каждодневных забот, старший болел. Не до выездов. Но однажды Василий Михайлович сказал:
– Собирайся к Рикордам. Надо съездить.
Людмила Ивановна приняла Головниных как самых дорогих гостей – шумно, с приветливостью, свойственной украинке.
Головнины переходили из комнаты в комнату. С откровенным восхищением, радовавшим хозяйку, они рассматривали убранство, картины, предметы дальневосточного обихода.
На стенах в умело подобранном соседстве были развешены изображения японских изящных бамбуковых домиков с крошечными нарядными садами, бамбуковыми рощицами, яркими цветами и искусно построенными каскадами и озерцами. Тут же рядом, в резкой контрастности, – изображения чумов и неуютных, овеянных ветрами камчадальских поселков.
– Никогда не забуду эти годы! – воскликнула хозяйка. – Если мы с Петром сделали на своем веку что-то доброе, то это то, что удалось нам начать... да, только начать, на Камчатке.
– Ну, а теперь, Василий Михайлович, дадим волю нашим дамам. У Людмилы, я знаю, есть какие-то сюрпризы для Евдокии Степановны. Ведь мы только сейчас получили наш тяжелый багаж, шедший морским путем. А мы с тобой перед обедом по восточному обычаю раскурим трубку мира. Нам давно не приходилось поговорить по душам.
Что-то было в голосе Рикорда, заставившее Головнина насторожиться. Это не было похоже на обычную манеру Петра начать с шутки, в шутливую форму облечь выношенные размышления и закончить острой фразой, отточенным bon mot[2]2
Острое словцо (франц.)
[Закрыть], годным и для салона и для дружеской беседы.
– Помнишь нашу последнюю встречу на Камчатке? Я, как апостол Фома, погрузил персты в рану. Порой мне казалось, с пальцев капает кровь. Люда сперва сама звала меня на подвиг, на служение людям, а потом, испугавшись за меня, настаивала на отъезде. И вот – Петербург...
Последняя фраза была сказана упавшим, совсем не рикордовским тоном.
Головнин молча ждал продолжения.
– Не кажется ли тебе, мой друг, что, пока мы с тобой бороздили моря, здесь, на Неве, не все оставалось неизменным?
– Годы есть годы... Прошел большой срок. Произошли перемены, и ты их чувствуешь...
– Но... загляни в Кронштадт! Это огромное кладбище российского флота! Я в ужасе. Я просто не понимаю.
– Поживешь подольше – поймешь.
Рикорд вскочил и резко зашагал по большому полупустому кабинету.
– Аракчеев! – воскликнул он с раздражением.– И это после Петра Великого! Этот солдафон отдает приказы именем монарха... Внутренние заболевания опаснее и труднее наружных...
– Помнишь Китайское море? – тихо спросил Головнин.– Духота навалилась подушкой. Все, кажется, отдашь за глоток свежего воздуха. Но его нет. Неоткуда ему взяться. Затоскуешь по хорошему тайфуну, по буре, по шторму.
Оба замолчали. Потом Головнин продолжал медленно и тихо:
– Вернувшись из второго похода, я все писал. Исписал горы бумаги. В адмиралтействе смотрели на меня и уважительно, и снисходительно. Дескать, чего в нем больше – морехода или писателя? Не думай, я не был наивен. Но опускать руки я не собирался и не собираюсь.
– Завидую твоей настойчивости.
– Да, тихая упорная настойчивость это не в твоем стиле. И тем не менее... Я вспоминаю твою борьбу за мое освобождение, твои три тысячи верст по льдам и сугробам на собачьих упряжках, верхом на некованых оленях...
– Ты хочешь сказать, что мне и здесь...
– Совершенно верно, мой друг! В нашем положении не остается выбора. Либо опуститься в тину, либо бороться... Нам есть за что бороться. Я засыпаю, просыпаюсь и все вижу перед собой освещенное восходом море и бесконечный строй фрегатов, корветов и линейных кораблей. И русский флаг!
– Иногда ты становишься поэтом.
– Заражаюсь от пылкого итальянца.
– Нам надо работать всегда вместе.
– Но ведь мы и так рядом.
– Рядом, мой друг, плечом к плечу!
– А как настроение в твоем экипаже?
– Два полюса, – после раздумья ответил Рикорд. – Застой втянул многих. Пьют, играют, бездельничают. Этих, пожалуй, большинство... Другие живут нервами. Возмущаются. Некоторые уходят с флота. А впрочем, судить не берусь. Еще мало знаю.
– Рекомендую подбирать людей не спеша.
– Вот ты говоришь – не спеша. Я согласен. Но молодежь... Она нетерпелива... Будет ли она выжидать?..
– Поспешность всегда вредна. Но почему ты так говоришь?
– Я пока не хотел говорить. Все это еще... – Рикорд развел руками.
– Генералы, вы закончили свой совет? – ворвались в кабинет жёны. – Пора за стол!
– Необычный случай, Василий Михайлович, жены закончили дела раньше нас!
– Положим, мы еще не кончили. После обеда вы пойдете курить, а мы продолжим.
– Видишь, Петр Иванович, даже дамы считают необходимым делать все во благовремении.
