Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
ПЕТР ИВАНОВИЧ РИКОРД
Мичманы Мур, Филатов и Рудаков, а еще больше совсем юные гардемарины Картавцев и Якушкин в часы, свободные от вахтенных и иных обязанностей, любили беседовать с Петром Ивановичем Рикордом.
Известно, что у старшего офицера дел много. Но в свободные часы Рикорд охотно делился с молодежью воспоминаниями. У него был талант рассказчика. Даже самые обычные случаи в его передаче приобретали остроту и давали повод посмеяться.
Десять лет странствовал он в скромном чине мичмана, а потом лейтенанта на судах английского и российского флотов. В его рассказах то и дело упоминались Мальта и Мадейра, Марокко и Португалия, Дания и Ямайка. Он умел передать в своих повествованиях и восхищение красотами берегов и просторами океана, и знакомство с людьми разных наций, и бесчисленные приключения моряков, которые всегда и всюду находятся на грани таких опасностей, какие и не снятся горожанину или жителю занесенных снегом сонных деревень и помещичьих усадеб.
Особым успехом пользовался рассказ Рикорда об испанских миллионах, захваченных англичанами. Сам Рикорд плавал в те годы на английском фрегате «Амазонка». Участвуя в блокаде испанских берегов, «Амазонка» крейсировала на широте Кадикса. Блокада была только что объявлена и привела в возбуждение английских капитанов, решивших, что настал час удачи. В те времена мексиканское и перуанское золото завоеватели переправляли в Кадикс и Мадрид.
– И вот, – рассказывал Рикорд, – как-то вахтенный «Амазонки» заметил на ясном горизонте среди купеческих суденышек большой корабль под испанским флагом. Услышав такую новость, все молодые офицеры фрегата высыпали на палубу и впились в окуляры подзорных труб. Начался обычный спор о размерах и назначении корабля. Каждый старался выказать опытность бывалого моряка. «Господа, – сказал старый мореход, штурман «Амазонки», – надо смотреть не на такелаж, а на борт корабля». Молодежь перевела трубы на ватерлинию, но там ничего интересного не заметили. «А морскую траву у ватерлинии видите?» – «Видим... Но что из этого следует?» – «А то, что судно идет из Мексики, и мы будем богаты, как банкиры».
Испанский корабль был остановлен. Лейтенант, посланный для захвата груза, сразу по возвращении был осажден толпой офицеров. «Господа! – провозгласил он громко. – Поздравляю вас. Мы все богаты! На судне полмиллиона испанских талеров. А трюмы набиты индиго и кошенилью». Взрыв восторга, дикого, хищного, безудержного. Пошли в ход карандаши, начались расчеты, препирательства. Что может быть уродливее дележа легкой добычи! Кажется, больше всех волновался капитан. Он носился по своей каюте, внезапно бросался к столу, что-то считал, пересчитывал, ломал перья и карандаши. Наконец выкрикнул: «Семь тысяч фунтов!» Он уже не походил на сдержанного, чинного англичанина. В этот момент в капитанскую каюту ввели шкипера испанского судна. «Между Англией и Испанией объявлена война! Вы – мой законный приз!» – бросил капитан испанцу. Лицо испанца позеленело. Он едва устоял на ногах. «Еще никто не знает о войне. Где же законность? Это грабеж». Но капитан, не входя в споры, велел всем выйти из каюты. Было ясно, что легче вырвать добычу из пасти тигра, чем свалившееся с неба богатство из рук этого человека. Узнав, что я русский, испанец в поисках сочувствия разразился взрывами негодования против англичан: «Меня захватили врасплох. Разве я не мог уйти от этого тихохода? А я даже обрадовался, увидев английский флаг. Злодеи, грабители!» А между тем уже шла деятельная перегрузка ящиков с золотом с испанца на «Амазонку». Золото решили делить на «Амазонке» немедленно. До ночи в капитанской каюте шел дележ. Звенели дублоны. Матросы в шапках уносили свою долю.{1}
– И много пришлось на долю матросов? – спросил Мур.
– По пятьсот талеров – целое состояние.
– А вам досталось? – полюбопытствовал Филатов.
– А как же...
– Сколько же вам перепало?
– Как волонтеру – тоже пятьсот. И тут же англичане разыграли спектакль великодушия. Испанского шкипера спросили – были ли на судне его личные деньги? Он сказал – тридцать тысяч. Ему отсчитали эту сумму и часть приза. «Дорогого гостя» кормили и поили на убой. Но самое интересное произошло позже... По приходе в Гибралтар испанец подошел ко мне и попросил передать капитану его желание секретно побеседовать с ним. В каюте были только мы трое: капитан, испанец и я. «Я хочу открыть вам одну тайну, – заговорил испанец. – До прихода в Гибралтар я еще мог надеяться, что испанские крейсеры смогут отнять у вас мое судно. Теперь эта надежда утрачена. Вы обошлись со мной великодушно. Я не хочу остаться в долгу перед вами. Так вот. Приз, взятый вами в золоте, ничтожен в сравнении с ценностями, какие скрыты в недрах судна. Но не зная места тайника, никто не найдет сокровища». Капитан вскочил, схватил испанца за плечи и долго пристально смотрел ему в глаза. Испанец не дрогнул. «Поймите меня, – продолжал испанец. – Я не хочу, чтобы сокровище, достойное короны, погибло или досталось тому, кто случайно купит это судно. Я готов сообщить вам, где находится тайник». – «Что же вы хотите в награду за это сообщение?» – обратился к нему капитан. – «Отпустите меня на слово». – «Хорошо». Попросив лист бумаги, испанец начертил кильсон и отметил место, где, по его словам, был врезан в дерево ящик с бриллиантами. Шкипера отпустили на берег, и капитан дал ему от себя тысячу талеров.
Экипаж «Амазонки» был охвачен буйным восторгом. Не было матроса, который не строил бы «замки», не покупал бы усадьбу, не видел бы себя окруженным счастливой семьей, детьми, внуками. Один только офицер морской пехоты заявил вслух, что все это вздор, никаких бриллиантов на судне нет. Но ведь это был пехотный офицер, «пустая бутылка» на презрительном языке моряков. «Что ж, господа, – предложил пехотный офицер с расхожей фамилией Смит, – предлагаю пари. Двести талеров ставлю за то, что никаких бриллиантов нет». – «Видно, у вас двести талеров лишние!» – воскликнул какой-то подвыпивший лейтенант. Недоверчивому пехотинцу досталось. Сообщили Нельсону о находке и принялись рубить в указанном месте, разбрасывая, а то и выбрасывая за борт мешавший груз.
– И сколько же там нашли бриллиантов? – не выдержал Якушкин.
– В указанном месте нашли лишь большой медный гвоздь.
– И только? – недовольно произнес Филатов.
– Вот видите, даже вы недовольны, а что же чувствовали англичане?.. «Какая-то ошибка, – крикнул один из них. – Рубите правее!» – «Нет, надо рубить левее!»– возразил другой. Перепортили груз. Изрубили чуть ли не все судно. Экипаж был охвачен бриллиантовой лихорадкой. Но сокровище так и не нашли. Его просто не было. Всеми овладело бешенство. «Пустая бутылка» оказался умнее всех.
– А что сталось с испанцем?
Рикорд минуту помолчал, вызвав долгую, томительную паузу. Потом сказал:
– Где золото, там и кровь... Испанец купил судно и стал корсаром. Попадавшихся к нему в плен англичан он предавал мучительной смерти.
– Расскажите еще что-нибудь, господин лейтенант.
– Поздно уже. Разве только то, что в том же году мне довелось встретиться с маршалом Ланном, бывшим в то время французским посланником при португальском дворе. Я попросил его освободить одного попавшего в плен англичанина. Маршал сказал: «Русские известны своим благородством». И отпустил пленника. Мне рассказывали, что Ланн, происходивший из бедной крестьянской семьи, на вопрос, кто были его предки, гордо ответил: «Я сам себе предок»... Заболтался я с вами, господа. Довольно... – И, добродушно улыбнувшись, Рикорд ушел к Головнину.
УПОРСТВО, НО НЕ УПРЯМСТВО
Были два пути к российским владениям на Аляске. Кратчайший – обогнув мыс Горн, войти в воды Великого океана и прямым путем вдоль западного берега Америки подняться до самой Ситхи.
Или повернуть к мысу Доброй Надежды, а затем пересечь Индийский океан и мимо Зондских островов, берегов Китая и Японии подняться к широтам Камчатки и Аляски.
Петербургское адмиралтейство в инструкции оставляло выбор пути целиком на усмотрение Головнина.
– Если бы мы на сей вояж получили судно получше «Дианы», я бы не колеблясь выбрал путь через Индийский океан, Зондский пролив, мимо Японии. Интереснейшие места, древние народы со своим особым бытом и историей. Сознаюсь, это привлекает. Но испытывать «Диану» в таком дальнем и многотрудном плавании – это испытывать судьбу, – говорил Головнин Рикорду.
– Сейчас февраль. А что, если Тихий океан на самом пороге встретит нас штормами? – сомневался Петр Иванович.
– Питаю надежду пробиться. Зато потом спокойный путь вдоль западного берега Америки.
– Путь короче... Но если считать, что от бухты Святой Екатерины и до Камчатки у нас не будет остановки?..
– Мы можем воспользоваться бухтой Кальяо.
Всегда веселый и жизнерадостный, Рикорд задумался. Такие путешествия были в ту пору редки. Опыт вождения судов по дальним морям мал. Карты несовершенны. А главное – судно. Его звучное имя так не соответствовало его мореходным качествам. Еще в Петербурге, осматривая шлюп, Рикорд негодовал. Сколь мало думали и заботились адмиралтейские «боги» о судьбе этой экспедиции, о судьбе экипажа, наконец, о славе Российского флота, отправляя эту скорлупу в дальний опасный путь! И если все же он закончится благополучно, то лишь потому, что «Диана» оказалась в руках Головнина.
Чем ближе узнавал Рикорд своего друга, тем больше уважал и доверял ему. Из всех офицеров шлюпа Головнину приходилось труднее всех. Он, кажется, вообще не спал. Никто его не видел без форменного сюртука.
На вопрос, когда командир спит, его вестовой Иван Григорьев пожимал плечами и говорил:
– Спать им по должности не положено.
Рабочий стол в капитанской каюте всегда был завален картами и книгами, преимущественно воспоминаниями путешественников. На самом видном месте лежал, конечно, уважаемый Головниным Ванкувер.
Медленно, но упорно «Диана» продвигалась по своему маршруту. Однажды вахтенный начальник обратил внимание Головнина на изменение цвета морской воды. Голубые океанские волны потемнели, словно бы загрязнились. Там и тут виднелись сухая трава и пожелтевшие листья.
– Ла-Плата, – сказал Головнин. – Сто пятьдесят верст от устья. Могучая струя!
Другой раз перед «Дианой» открылось обширное водное пространство, изрытое мелкой волной. И вахтенный начальник, и сам Головнин решили, что это мели, хотя на картах в этом месте значились глубины. Приняв меры предосторожности, Головнин все же двинулся вперед. Все дальше входила «Диана» во взволнованное пространство, но лот так и не доставал дна.
Девятого февраля на рассвете встала на горизонте неизвестная земля. В солнечных лучах можно было видеть высокие, обрывистые, поросшие лесом горы. Вахтенный, мичман Рудаков, долго протирал глаза, смотрел в трубу, – никакой земли не должно было быть на пути «Дианы». Но земля блистала на горизонте всеми красками.
– Алексей, – спросил он рулевого, – ты видишь землю впереди?
– Так точно, ваше благородие. Как не видеть.
– А может, это только так... воображение?
Рулевой посмотрел на мичмана, потом взглянул на видневшийся на горизонте горный пейзаж и ничего не сказал.
Рудаков то не отрываясь смотрел в трубу, то, не веря себе, протирал глаза платком.
На карте, где был проложен курс «Дианы», густо синел Атлантический океан, и до самых Фолклендских островов не было никаких признаков суши.
Рудаков послал гардемарина в капитанскую каюту.
– Ну что там? – спросил, поднявшись на палубу, капитан.
– Земля, Василий Михайлович.
– Какая земля? Никакой земли не должно быть.
– Может, снесло нас?
Головнин был бы не прочь открыть новую землю, но здесь давно все исхожено.
«Диана» легла в дрейф. Бросили лот. Не достали дна. Тогда шлюп пошел прямо на землю. Но чем выше поднималось солнце, тем тускнее становились горы и деревья. Потом они стали таять, и вскоре чистое море лежало до самого горизонта.
На параллели мыса Горн «Диану» встретил умеренный ветер. Двенадцатого февраля шлюп, лавируя, оказался на меридиане мыса Горн. Кончился Атлантический океан. Начались воды Тихого.
Через два дня погода -резко изменилась. Жестокий шторм обрушился на маленькую «Диану». Ветер дул шквалами, то хлестал дождь, то сыпал снег. Приходилось все время менять парусность, так как ветер то и дело изменял направление, обходя весь круг компаса.
Головнин покидал палубу только в редкие часы, когда внезапно наступал штиль. Предательская внезапность! Штиль так же мгновенно сменялся свирепыми шквалами.
Лейтенант Рикорд нес вахту вместе со всеми офицерами. На гардемаринов Картавцева и Якушкина полностью полагаться было рискованно из-за их молодости и недостаточного опыта.
– Любопытно, как назвал бы Магеллан Великий океан, если бы ему пришлось идти вокруг мыса Горн именно сейчас, – сердился Рикорд. Ему, как старшему офицеру, доставалось больше других.
– Можно подумать, что у погоды личные счеты с нами,– нервничал и Василий Михайлович.
– И как это наша посудина не перевернется на этаких волнах? – удивлялся штурман Хлебников.
– А у меня залило каюту, – брюзжал Мур, сдавая вахту. – Пойду сушить сюртук.
Иногда, словно нарочно, наступал полный штиль. Шли дни, а «Диана» не могла продвинуться вперед ни на милю. Почти все время шли под штормовыми стакселями. Поставить другие паруса было рискованно. Внезапный порыв ветра мог сорвать их и разнести в клочья.
Временами «Диану» несло боком. Направление ветра менялось по нескольку раз в день. Шлюп сносило, и он на толчее волн сутками не продвигался вперед. Повороты были рискованны.
В этих условиях труднейшего лавирования создавалась угроза – ураган мог отнести судно на скалистые берега Огненной Земли. Пришлось перейти с левого на правый галс.
Двадцать восьмого февраля поднялся еще более жестокий ветер. «Диану» опять потащило боком. Пушечные порты еще в Бразилии были крепко законопачены и залиты смолой, но, несмотря на такую предосторожность, палубы и каюты заливало. Из офицерских кают ведрами выносили ледяную воду. Не было возможности высушить одежду и белье.
Несмотря на все эти бедствия, Головнин решил упорно дожидаться погоды. Так соблазнительно было, с прекращением бури, пройти какие-то сто-двести миль на запад, чтобы спокойно подниматься вдоль берегов Америки до самой Аляски.
Рано утром к капитану вошел лекарь Брандт, сдержанный и обстоятельный немец.
– Господин лейтенант, – сказал он с порога, – начинается цинга.
Это было страшное известие. Головнину были хорошо известны случаи, когда эта болезнь становилась гибельной даже для крупных кораблей, превращая сильных и опытных матросов в полумертвецов.
Ртуть в барометре стояла низко. Никаких надежд на улучшение погоды не было. Трудно было Головнину решиться на перемену маршрута, но упорствовать было нелепо и даже преступно.
– Как ни печально, – сказал он Рикорду,– но у нас нет иного выхода. От мыса Горн приходится отступить.
Усталый, измученный Рикорд только кивнул головой. Он прекрасно понимал, как трудно далось другу такое решение. Была отдана команда, и «Диана», воспользовавшись минутой затишья, совершила поворот на сто восемьдесят градусов.
Теперь «Диана» должна была пересечь Атлантику в обратном направлении, пройти по диагонали Индийский океан и мимо берегов Индонезии, Китая, Японии добраться до русских владений.
Над южной Атлантикой бушевали такие же штормы, лил дождь или сыпал снег и град, но ветры в основном были попутными, и «Диана» успешно преодолевала просторы океана.
Погода исправилась. Засияло солнце, и наконец восемнадцатого апреля показались берега Южной Африки.
ГОД ПОЛУПЛЕНА
Во всем великолепии утра на чистом небе стала вырисовываться Столовая гора. Восходящее солнце залило ее ликующим светом всю до подножия.
Радостные голоса разнеслись по шлюпу. Возбужденные матросы высыпали на палубу. Кок сперва робко выглянул из камбуза в иллюминатор, но потом, распахнув дверь и забыв о кипевших на огне кастрюлях, смотрел с трапа на открывшуюся панораму.
Появился Головнин. Он рад был увидеть наконец много раз описанную Столовую гору, но Столовый залив его не привлекал. Открытый ветрам и океанским волнам в осеннюю пору, он не сулил спокойной стоянки. Даже английский флот предпочитал убежище в Симанской бухте. Следовало и «Диане», минуя опасные скалы Вительрок, Ноев Ковчег и Римские Камни, идти туда же.
Двадцать первого апреля при тихой погоде «Диана» на виду у всей английской эскадры уверенно вошла в Симанскую бухту. Наконец-то удобная стоянка, заслуженный отдых, твердая почва под ногами.
На палубе мичманы выстраивали команду. Уже открыты орудийные порты, и канониры заняли места у орудий. Лейтенант Рикорд вышел из каюты в треуголке и парадном мундире. Он спускается в шлюпку и направляется к начальнику английской эскадры, чтобы условиться о числе выстрелов приветственного салюта.
На виду у русских и англичан уверенно и легко поднимается он на палубу адмиральского фрегата «Нереида».
Проходят минуты ожидания. От «Нереиды» отделяется шлюпка. На корме стоит офицер. Шлюпка подходит к борту «Дианы», и Головнин узнает в офицере капитана Корбета, под командой которого он служил на английском фрегате «Сихорс». Но Корбет, не взойдя на палубу шлюпа, задает ряд официальных вопросов и направляется обратно к командорскому кораблю.
Что же случилось? Почему так долго не возвращается Рикорд? Почему Корбет, даже узнав, что шлюпом командует его старый знакомый, не взошел на палубу? Может быть, англичане боятся нарушить карантинные правила? Но эту мысль Головнин тут же отвергает. Ее сменяет другая, более серьезная. Кто сейчас Англия? Друг или враг? Надо быть готовым к худшему.
Все ждут Рикорда. Но вместо Рикорда на палубу поднимается английский лейтенант с конвоем. К «Диане» со всех сторон спешат шлюпки с вооруженными моряками. Большой фрегат, снявшись с якоря, поставил паруса и подходит к шлюпу.
Еще не сказано ни одного слова, но для Головнина многое ясно. Европа вновь переживает бурю. Значит, Россия и Англия теперь враги.
Английский лейтенант, оказывается, прислан командующим эскадрой объявить шлюп, принадлежащий враждебной державе, военным призом.
Но Головнин и теперь спокоен. Лондонское адмиралтейство выдало «Диане» паспорт как судну, имеющему целью мирные исследования Великого океана.
Лейтенант, видимо, озадачен. Минуту помедлив, он сам, а за ним и конвой покидают палубу «Дианы». Через короткое время возвращается на шлюп Рикорд вместе с английским офицером. Корбет поручил сообщить командиру «Дианы» о том, что командующий эскадрой командор Роулей сейчас находится в Капштадте и ему послано туда сообщение о случившемся. А пока «Диана» будет задержана.
– Итак, дорогой Рикорд, – сказал Головнин, оставшись наедине со своим помощником, – после девяностотрехдневного пути этот порт стал для нас ловушкой.
– Я чувствую, ты готов обвинить себя, мой начальник и друг.
– Как странно, что в Атлантике нас не догнало ни одно более быстроходное судно из Европы. Знай мы твердо о ходе событий в Европе, мы пошли бы прямо к Новой Голландии. Там мы достали бы и пресную воду, и зелень.
Наступил ветреный, почти осенний вечер. В бухте гуляла невысокая, но назойливая волна. Английские патрули то и дело сновали вокруг «Дианы», видимо, стремясь убедиться в том, что якорные канаты держат судно на месте. Это значило, что Корбет боится упустить шлюп до прибытия Роулея.
К полудню Василий Михайлович, надев парадную форму и ордена, отправился с визитом на «Нереиду». Он хотел подчеркнуть, что считает создавшееся положение случайным. Нет никаких оснований считать мирную «Диану» военным призом, ведь выданный английским правительством паспорт остается действительным.
Корбет чувствовал себя неловко. Трудно держаться со старым знакомым как с врагом. В конце концов англичанин сознался, что сам не знает, как ему поступить. Случай сложный, и лучше всего дождаться Роулея или даже решения Лондонского адмиралтейства. Пока что надо договориться о частностях.
Зашел спор о военном флаге. Стоять «Диане» под враждебным Англии флагом – это, по понятиям Корбета, было недопустимо. Спустить российский флаг – об этом и слушать не хотел Головнин. Решили, что «Диана» будет поднимать вымпел.
Головнин в тот же день поехал к вернувшемуся из Капштадта командору. Роулей был так же вежлив и столь же уклончив, как и Корбет. Он не намерен был брать на себя окончательное решение. Таковое должно прийти из далекого Лондона, а это означало месяцы ожидания. Но он разрешил Головнину чинить шлюп, запасаться продовольствием и водой, чем команда «Дианы» и занялась со всей энергией. Вместе с донесением Роулея адмиралтейству транспорт «Абоданс» повез и письмо Головнина статс-секретарю лорду Каннингу.
Убедившись в том, что экипажу «Дианы» предстоят долгие месяцы стоянки в Капской колонии, Головнин увел «Диану» в защищенный от ветров угол Симанской бухты. Потянулись долгие, скучные недели, а потом и месяцы полуплена.
Офицеры и команда шлюпа свободно общались с колонистами – голландцами и англичанами, встречая всюду радушный прием. Василий Михайлович почти ежедневно на легкой шлюпке ходил вдоль берега, а с тех пор, как в самом городе была снята комната, часто ездил в Капштадт. Русские свезли сюда хронометры и инструменты для астрономических наблюдений. Здесь же велись переговоры с поставщиками.
Капштадт широко раскинулся в укрытой от ветров долине между Столовой и Дьявольской горами. Чистенькие и даже нарядные домики колонистов окружены были богатыми садами. Прекрасный, мягкий климат позволял культивировать здесь различные фрукты и овощи. Перед домами богатых владельцев красовались ухоженные цветники. Многие хозяева разводили птиц, не только европейских, но и местных, и вывезенных из тропических областей Африки.
Гордостью местного населения был городской сад. Здесь аллеи дубовых деревьев с непроницаемо густой листвой защищали от ветров квадратные огороды. Рикорду это соединение парка и огорода казалось странным, но Головнин считал, что оно вполне соответствует характеру голландцев, привыкших у себя на родине ценить каждый клочок земли.
Первое посещение городской библиотеки разочаровало Головнина. Книги были расставлены не по содержанию, не по языкам, не по авторам, а по размерам томов. За девятнадцать лет существования библиотеки читателями были взяты всего восемьдесят книг. Тем не менее любознательный Головнин нашел в этом оригинальном хранилище немало любопытных изданий, освещавших различные стороны жизни колонии.
В городе имелся единственный на всю Африку театр. Но постоянных спектаклей в нем не ставилось. Лишь иногда на его сцене упражнялись любители. Зато здание театра, вместе с методистской и лютеранской церквами и ратушей, было своеобразной гордостью молодого города.
Посетили русские моряки и зверинец, пока еще незавидный ни по постройке, ни по числу экспонатов. Но смотритель уверял русских, что губернатор колонии лорд Кларендон намерен собрать в нем всех животных, обитающих в Африке. Если лорд осуществит свое намерение, капштадтский зверинец станет одним из богатейших в мире зоопарков.
Наконец прибыл в Капштадт давно ожидаемый новый командующий местными английскими морскими силами адмирал Барти.
Адмирал принял Головнина со всей учтивостью.
– Мне приходилось встречаться с русскими военными моряками, – сказал он уважительно. – Многие не зависящие от нас обстоятельства осложнили и испортили наши отношения. Из союзников мы волею судеб стали противниками, о чем многие в Англии, в том числе, поверьте, и я, глубоко сожалеют.
– Но, господин адмирал, – заметил Головнин,– «Диана» и вся ее команда находятся в особом положении. Мы вышли в рейс в момент, когда Англия и Россия не только не враждовали, но, напротив, находились в союзных отношениях. «Диана» зашла в порт, считая, что Капштадт – владение союзника. Я представил командору Роулею выданные английским правительством и Лондонским адмиралтейством документы, ясно подтверждающие мирные, научные цели нашего плавания.
– Но ведь вы и не считаетесь военнопленными,– перебил адмирал. – Командор Роулей и капитан Корбет сделали все от них зависящее, чтобы облегчить положение российского судна и его команды. С их стороны была проявлена величайшая снисходительность...
– Сэр, как офицер Российского императорского флота, я вынужден протестовать против такого определения. Я отдаю должное вежливости господ Роулея и Корбета, но «Диана» доверчиво вошла в английский порт, полагаясь на выданные английским правительством документы, не утратившие и сейчас своего смысла и значения. Я самым настойчивым образом прошу вас незамедлительно принять решение, которое может быть единственно возможным, – отпустить «Диану» в предстоящее ей с самыми мирными целями плавание.
Последние слова, а главное, требовательный тон Головнина явно не понравились английскому адмиралу. Он решил закончить беседу.
– Господин лейтенант. Я знаком с положением вашего судна и целями вашей экспедиции пока только в самых общих чертах. Обещаю вам незамедлительно рассмотреть ваше дело и вынести решение.
С этими словами он поднялся, давая понять, что считает разговор оконченным.
Вернувшись на шлюп, Головнин ознакомил с содержанием разговора офицеров «Дианы». В каюте Головнина они сдерживались, но на палубе досталось и коварному Альбиону, и адмиралу Барти.
Отпустив офицеров, Головнин тут же, не ограничиваясь словесным заявлением, сел за официальное письмо к Барти.
– Я прошу тебя, Петр Иванович, – обратился он к Рикорду, – свезти это письмо адмиралу, передать его лично и потребовать скорейшего ответа.
Прошло пять дней. Ответа не было. Сам Барти отбыл в Капштадт. Головнин решил ехать в Капштадт вслед за адмиралом.
Опять последовали учтивый прием и учтивые отговорки. Барти сообщил, что так как и командором Роулеем и им самим все дело уже было представлено на рассмотрение правительства, то теперь он никак не может до получения ответа сообщить командиру «Дианы» окончательное решение.
Оставалось вооружиться терпением и ждать.
Каждый день приходилось разрешать насущные вопросы. Надо было кормить команду, выплачивать жалование. Время шло, ресурсы были далеко не бесконечны. За каждый фунт овощей, за свежее мясо нужно было платить наличными, а деньги были на исходе.
Третьего декабря пришел из Англии конвой и вместе с ним «Рейс Хорс», вышедший из Англии семнадцатого сентября. Но оказалось, что он не привез никакого ответа адмиралтейства даже на официальный рапорт Роулея о задержании «Дианы».
На следующий день на борт «Дианы» прибыл английский офицер. Головнин с дурным чувством распечатал привезенный им пакет. Барти требовал от командира «Дианы» письменного обязательства не покидать порт до получения ответа из Англии. В противном случае адмирал грозил свезти команду «Дианы» на берег и держать всех матросов и офицеров на положении пленных.
Подавленный и угрюмый сидел Василий Михайлович, когда к нему в каюту вошел Рикорд.
Головнин молча протянул своему помощнику письмо адмирала.
– Какая наглость! – воскликнул Рикорд. – И ты подписал?
– А что сделал бы ты на моем месте?
Рикорд несколько секунд подумал и тихо, но твердо сказал:
– Поступил бы так же.
«Диана» была отведена в еще более дальний угол залива. Потянулись новые недели ожидания. Все труднее становилось с продовольствием. Головнин отправил адмиралу Барти письмо, но лишь в феврале получил ответ, в котором адмирал глухо обещал снабжать команду провиантом, а деньги рекомендовал получить «на счет и веру российского императорского правительства» от частных агентов, имевших конторы в Капштадте.
Прошло несколько дней, но снабжавший «Диану» провиантом агент Палиссер никаких указаний от английского командования не получал. Это было грубым нарушением международных обычаев. Даже захваченным в плен корсарам выплачивались ежемесячно денежные суммы и выдавался провиант по особому рациону.
Слух о затруднительном положении «Дианы» пошел по поселку. Английские и голландские колонисты вслух осуждали адмирала Барти. Один из них сказал Василию Михайловичу:
– Своим поведением Барти освобождает вас от данного вами слова.
Когда Головнин передал эту фразу Рикорду, тот воскликнул:
– Так он же тысячу раз прав!
– И ты бы лично решился...
– Ни минуты не колеблясь!
Рикорд напомнил Головнину об аналогичном случае с английским полковником Паком и генералом Бересфордом, попавшими в плен к испанцам. Оба жили на свободе в Буэнос-Айресе, дав честное слово испанскому командованию. Оба получали от испанского правительства довольствие и деньги. Но стоило губернатору кое в чем ухудшить режим пленных, и оба они сочли себя свободными от данного слова. При первом же удобном случае они оказались на борту английского судна. Английское правительство оправдало обоих офицеров и даже вернуло обоим им чины.
Участвуя в боях с испанцами, полковник Пак попал в плен вторично. Испанский генерал мог отнестись к нему особенно строго, но он по всем статьям уравнял Пака со всеми прочими попавшими в плен английскими офицерами.
– Согласитесь, Василий Михайлович, что наше положение в вопросах чести напоминает случай с Паком, а разница целиком в нашу пользу.
– Дорогой Петр Иванович! Вопросы чести в данном случае меня не беспокоят. Мы вели себя с англичанами корректно, тогда как Барти и лондонские власти ведут себя неблагородно. Барти дошел до того, что пытался даже принудить нашу команду ремонтировать пострадавшие английские корабли. Ты знаешь, я отказал наотрез. Барти не выполнил обещания о снабжении нас провиантом, а продовольствие у нас на исходе. Нет, моя совесть офицера императорского флота спокойна. Но разве просто уйти из гавани, переполненной фрегатами и корветами британского флота?
– Да, трудно, рискованно, но не невозможно...
С присущей ему обстоятельностью и привычкой учитывать все последствия поступков, с обостренным чувством ответственности, Головнин упорно и последовательно обдумывал план бегства из этого почетного, но все же плена. При этом надо было сохранить честь российского флага незапятнанной.
За время годичного плена Головнину пришлось вступить в деловые отношения с рядом негоциантов – англичан и голландцев. Создались взаимные обязательства. За последние недели, во избежание расхода сухарей, «Диана» набрала порядочно муки, зелени, живности. Уйти, не уплатив, неблагородно. Выплатить сразу по счетам – подозрительно.
Посоветовавшись с Петром Ивановичем, Головнин решил оставить письмо господину Сартину, в доме которого они снимали комнату в Капштадте, – с просьбой расплатиться с их поставщиками. На честность этого видного коммерсанта можно было положиться, тем более что сумма, которую он мог бы выручить за оставляемый дорогой хронометр, превышала скромную задолженность командира «Дианы». Найдены были пути к ликвидации и других обязательств. Оставалось достойно объяснить английскому командованию причину ухода «Дианы».
