Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
«КАМЧАТКА» ПЕРЕСЕКАЕТ АТЛАНТИКУ
Ушли в туман берега Англии. Отступил, растаял в серебристой дымке маяк мыса Лизард.
Стоявший на вахте лейтенант Филатов, указывая на восток, сказал:
– Когда мы шли здесь на «Диане», мы не видели ничего, кроме темных валов, пены и низких туч.
Филатов был горд тем, что совершает кругосветный поход вторично.
Василий Михайлович уже в шестой раз пересекал Атлантику. И, стоя рядом с Филатовым, думал о том, как велик, необъятен земной шар и как мало человек знает свою планету.
Он посвятил изучению морских походов знаменитых путешественников долгие годы. В его записных книжках и дневниках достойно и уважительно отмечены их драмы и подвиги. Вообще Головнин не разговорчив, но об этом он может рассказывать молодым мичманам и гардемаринам часами.
Покачиваясь на крепких ногах, он стоял на палубе, то глядя на вздымающуюся и опускающуюся линию горизонта, то следя за сложной игрой стаи дельфинов. Ему казалось, что среди этих крупных и вместе с тем таких подвижных, легких, почти летучих обитателей океана он узнает уже виденных им. Неужели они упорно сопровождают корабль, не считаясь с расстоянием? Есть в них что-то загадочное. Недаром матросы, которые в свободный час развлекаются охотой на акул или огромных рыб, обитателей экваториальных бассейнов, не ловят, не убивают дельфинов. Многие утверждают, что дельфины – существа разумные, что можно услышать их голоса, что даже взгляд их маленьких глаз «человечий».
Три молодых офицера, свободные от вахты, стоят у борта, наблюдают, как непрерывно изменяющееся кружево пены сползает с плотных, величественных волн.
В море знакомятся быстро и основательно. Три Федора... Федор Литке и Фердинанд Врангель – мичманы, Федор Матюшкин – полуофицер «за мичмана». Мичманы держатся увереннее. Матюшкин не робок, но все же оглядывается на товарищей.
Первый страх Матюшкина перед морской болезнью прошел. В спокойную погоду, когда легкий ветер смягчает жару, Матюшкин между двумя вахтами часто сидит на носу шлюпа. Он учится переносить качку, и ему все чаще удается это. Правда, голова еще слегка кружится, но в таких случаях помогают воспоминания. Дом... Лицей... Царское Село...
Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт переводил Ванкувера. Переводил с увлечением. Вечерами, когда все затихало, он плотными занавесями закрывал окна кабинета, зажигал четыре свечи и пускался в плавание.
Лицеисты знали об этой слабости директора, но только один Федор Матюшкин был допущен в этот уголок его жизни. Подкупленный горячим сочувствием лицеиста, его острым интересом к морским походам, директор допускал юношу в святая святых.
В толстых папках со шнурами хранились карты и чертежи, на которых он прокладывал пути великого путешественника, а вместе с тем продолжал и свое затянувшееся повествование.
В углу директорского кабинета, у окна в сад, закрытый мягкой занавеской, стоял большой глобус. Энгельгардт испытывал истинное наслаждение, подводя лицеиста к этому осязаемому изображению планеты. Длинной камышовой указкой он мгновенно пролетал расстояние, которое парусному судну не пройти и в полгода. Это были радостные часы вдохновенного учителя, нашедшего взволнованного ученика.
– Счастливая судьба ждет молодого человека, решившегося отдать свои труды морю, – говорил Энгельгардт. – Взгляните, юноша, на глобус. Немного фантазии, и вы увидите, что наша Европа являет собою не столь значительную часть планеты. Только для невежественного и равнодушного мертва эта синяя краска, обозначающая стихию океана. Как небеса таят в себе планеты и светила, так и море скрыло в глубинах жизнь разнообразную, кипучую и таинственную. Ах, юноша, если вас действительно притягивает море – отдайте ему свои силы и свою жизнь. Оно вернет вам результаты ваших трудов с благодарностью. А для нашей родины люди, дружные со стихией океана, так нужны!
Во взволнованной душе юноши слова Энгельгардта оставляли неизгладимый след.
Лицеисты добродушно подсмеивались над пухленьким, с живыми глазами мечтателем. Но море было реальностью и символом. Море воспевали Державин и Жуковский. Слово «море» часто рифмовали и Пушкин и Илличевский.
И вот он идет в кругосветный поход под командой известного мореплавателя. Все, что было мечтой, стало реальностью. Ноги его больше не чувствуют равновесия тверди. Засыпая, он отдается ритмичному, хотя не всегда приятному, раскачиванию койки. Но природная внутренняя сдержанность помогает ему переносить трудности корабельной жизни. Ни за что на свете не хотел бы он оскандалиться перед товарищами. Врангель всегда готов помочь и, что очень приятно Матюшкину, никогда не посмеется над слабостью товарища. В добром отношении к себе Литке Матюшкин еще не уверен. У Литке, Федора первого, острый язычок, и он готов проехаться насчет и друга и недруга.
Литке и Врангелю весь порядок корабельной жизни известен. Он стал для них даже необходим, как все, что формирует жизнь, придает ей устойчивость и традиционность.
Сейчас молодые люди говорят о наступившей жаре, о неудобствах кают, об однообразной пище.
– Привыкайте, друзья, – наставительно роняет старший по возрасту Литке. – Все эти прелести надолго. Ищите утешения в красоте океана, в его тайнах, в его бурном, непоследовательном характере. Ведь вы сами выбрали полем жизненной битвы море.
– А я нисколько не раскаиваюсь, – подхватывает Матюшкин, – Еще в лицее я мечтал о море. И не изменю ему до конца дней.
Ладья крылатая пустилась —
Расправит счастье паруса!
– Это звучит как присяга, – с серьезностью говорит Врангель. Он смотрит на взволнованного «за мичмана» с присущим ему теплым доброжелательством.
Литке молчит. Он не хочет сознаться перед товарищами, что в глубине души вынашивает свою мечту. Она всегда живет в нем, даже не мечта, а уверенность в том, что он станет ученым. И там, на суше, и здесь, на борту фрегата, все свободное время он проводит над книгами. Упорно ведет дневник. Это не следы юношеских волнений или шалости пера. Ему еще неясно, о чем именно будут написаны его будущие книги, но что они будут написаны, в этом он уверен. Безрадостное, одинокое, полное лишений детство не ожесточило, но научило его ходить по жизненным тропам осторожно. Он был искренне рад, встретив на «Камчатке» Врангеля. Благородный и прямой, он пришелся Литке по духу. Так хорошо, так приятно иметь друга на этой посудине!
Матюшкин не ревнует, замечая, что между Литке и Врангелем дружеские отношения складываются естественнее и быстрее.
Еще их всех троих объединяет нелюбовь к Филатову. Он слишком часто подчеркивает, что чином выше их. Филатов иногда намекает, что на «Камчатке» нет настоящего флотского режима. Видимо, будь он командиром, он завел бы иные порядки. Нетрудно догадаться, чего ему не хватает. Матросы не любят и боятся его. Филатову лучше на глаза не попадаться. Даже офицеры при нем замолкают. И не поймешь – нравится это ему или нет. Из троих младших офицеров он больше всего не любит «штатского», то есть Матюшкина. Когда Филатов смотрит на него злыми глазами и вычитывает ему какие-нибудь упущения, Матюшкин стоит, пытаясь вытянуться, и за каждым словом повторяет:
– Слушаю, господин лейтенант. Слушаю!
А про себя думает: «Век бы тебя не слышать! Совсем пустой человек!»
Вольные мысли, внушенные в лицее Куницыным, не прошли бесследно для Федора третьего. Матюшкин чувствует себя неудобно, когда на палубе или в тесных переходах столкнувшийся с ним матрос с виноватым видом чуть ли не втискивается в переборку, давая проход «барину», офицеру. Но. его удивляла и легкость, с какой четырнадцатилетний Феопемпт Лутковский нашел естественную манеру обращения с матросами. Гардемарин перебрасывался с ними шутками, в особенности на баке, у фитиля, где разрешалось курить. Многих он называл по имени, кое-кого уважительно по отчеству. И тут же принимал официальную позу, если рядом оказывался старший офицер или придирчивый лейтенант Филатов.
Гонит могучие, но мирные волны Атлантический океан. Все дальше Европа с ее берегами... Когда на фрегат спускается теплая ночная тьма, на палубе становится как-то «по-домашнему». Так определял эти часы добродушный судовой врач Новицкий. И самому молчаливому человеку вдруг захочется раскрыться, сказать самому и услышать от другого доброе слово.
Матюшкин любит такие беседы с матросами. Они начинаются с почтительных вопросов. Потом вопросы уступают место рассказам. В рассказе раскрывается человек. Безликая масса корабельной команды распадается на живые лица, на несхожие характеры.
Пробьют склянки, разойдутся собеседники, но и при дневном свете сохранится у них теплая искорка возникшей душевной связи.
– Хорошо, что вы умеете подойти к матросам,– сказал как-то Матюшкину Феопемпт Лутковский. – Это делает вам честь. Мы в долгу у них. И за месяцы, что мы пробудем вместе, мы обязаны отдать им хотя бы часть наших знаний и мыслей.
Матюшкин смотрел на Лутковского встревожено.
– Я как-то не думал об этом.
– Так подумайте.Он внезапно пожал руку Федора и прошел к нактоузу.
«За мичмана» в раздумье двинулся туда, где за мольбертом набрасывал сотый эскиз живописец Тиханов.
Матюшкин еще в лицее задумывался над вопросами века. Лицеистам казалось – наступает век человечности, справедливости, равенства и братства. Куницын заронил в их головы семена, рассеянные по миру бурей Французской революции, мощными голосами великих мыслителей века.
Матюшкину знакомы имена Руссо и Вольтера. Его сердце легко раскрывается навстречу идеям человечности и справедливости. Но ни в России, ни даже на этом корабле эти идеи – не закон жизни. Нет, Матюшкину не додумать все это до конца... Мысли гнездятся в его голове и никак не могут принять определенную форму. Жаль, что нельзя писать письма. Он охотно написал бы Энгельгардту, как он привык писать ему, в доверительном и шутливом стиле, – учителю и старшему товарищу.
Вахты на «Камчатке» распределял, как и всюду, старший офицер, иногда его заменял лейтенант Филатов. Несложно было расставить офицеров так, чтобы трем друзьям трудно было встретиться свободными от вахтенной службы. Литке усматривал в этом злую волю Филатова. Мичманы все же находили случай сойтись вместе и «позлословить». Этот термин пустил в оборот Литке, хотя, кроме него, никто не мог похвастать злым языком.
Попутные ветры несли их к берегам западной половины мира, овеянной романтической дымкой...
– Америка, Америка... – сквозь сон шептал Матюшкин.
– Мой друг, проснитесь, – брал его за руку сдержанный Врангель. – У вас опасная привычка – во сне выдавать свои привязанности.
– У меня нет таких привязанностей, какие мне хотелось бы скрыть от друзей.
– Пока нет – так будут! – заметил Литке.
– Что можно сказать о будущем?
Ветры в Атлантике благоприятствовали «Камчатке». К тому же «Камчатка» шла куда лучше «Дианы», Это радовало сердце командира.
«Камчатка» уже спускалась к экватору, когда марсовый заметил в лучах заходящего солнца быстро идущее судно.
Незнакомец лег на один курс с «Камчаткой», и легкое облачко у борта, а за ним звук выстрела показали, что он ищет встречи.
Орудие «Камчатки» по знаку Головнина ответило выстрелом на выстрел. Выстрел под ветер – это приветствие. И вместе с тем он мог означать: «Мы тоже можем постоять за себя».
Головнин берет из рук сигнальщика трубу.
Молодые мичманы следят за каждым движением капитана – ведь это первое приключение в океане. Интересно, кто это хочет остановить русское судно?
Головнин дает команду убрать часть парусов.
Капитан незнакомого судна тоже убирает паруса.
– Странно! Это не в манере англичан, – неуверенно бормочет вахтенный начальник.
– А может быть, это рейдер американских инсургентов?– рассуждает вслух лейтенант Муравьев. – Увидев, что мы сами с зубами, он передумал встречаться.
– Возможно, – коротко роняет Головнин.
Приказав вновь поставить паруса, капитан уходит в свою каюту.
Всю ночь оба судна идут параллельным курсом, не приближаясь и не удаляясь. И только утром на мачте незнакомца взвивается английский флаг.
«Камчатка» поднимает русский.
Вскоре от английского фрегата отошла шлюпка, и через полчаса на борт «Камчатки» поднялся капитан Гикей, служивший вместе с Головниным на фрегате «Фисгард» в эскадре Нельсона.
Все выяснилось. Оказалось, что для Гикея «Камчатка» была таким же таинственным и, возможно, опасным судном, готовым палить в кого угодно.
Приключение привело в восторг романтически настроенного Матюшкина. Литке занес в свой дневник подробности встречи. Было о чем поговорить.
– Вы заметили, как спокоен был наш капитан? – восхищался Матюшкин.
– Я заметил, вы не спускали восхищенных глаз с вашего кумира, – язвил Литке.
– Но могло случиться, что это был капер?
– Каперы на военные суда не нападают. Обычно они дают деру.
– Вы пристрастны, мой друг, к Головнину, – примирительно заметил Врангель. – Его дела и заслуги говорят за себя.
– Я не отрицаю их, – вскипятился Литке. – Мне не нравится, что он держится как полубог, застегнут на все пуговицы.
– Полубог с пуговицами, – засмеялся Врангель. – Моего воображения на подобный образ не хватает.
– Поверьте мне, – горячился Матюшкин. – Я сердцем чувствую, что наш командир только внешне замкнут и строг. Но в душе он не таков... Он...
– Зачем столько темперамента? – отражал его нападение Литке. – Я ведь не говорю о нем ничего плохого. Но он мне не нравится. Скорее всего, виноват в этом я. Мой дурной нрав.
– Но ты не можешь отрицать его знания, его энергию, справедливость, его мужество?..
– Вот, вот! – радовался Матюшкин. – Как вы правы, мичман!
Друзья еще в Англии условились перейти на «ты». Но это не всегда удавалось. Чаще других срывался барон.
– Бессилен перед вашей логикой, друзья, – сдавался Литке. – Благодарю вас от всего сердца за горячее желание исправить мой нрав. – В голосе Литке появлялась спасительная смешинка. – Ты прав, мой Фердинанд. – Литке обнял Врангеля. – В тебе развито чувство справедливости. Из тебя выйдет флотоводец со всеми достоинствами Головнина и без его недостатков.
– Мне нравится ваша дружба, господа, – сказал с легкой дрожью в голосе Матюшкин, – она напоминает мне лицей. Не все, но многие относились друг к другу с теплотой и сердечностью. И он говорил мне:
И вновь тебя зовут заманчивые волны.
Дай руку, в нас сердца единой страстью полны.
Мичманы знали: он – это Пушкин.
– Вам повезло, мой Федор третий, – сказал Литке, – на друзей, на увлечения, на страсть... Не смотрите так. Сейчас я имею в виду вашу страсть к морю. Знаете ли вы, что я тоже мог бы быть в кругу ваших друзей? Моему дяде Энгелю стоило сказать одно слово, и я был бы принят в лицей. Но это слово он не захотел сказать.
Хорошая погода сменялась дождями и туманами, но ветры были благоприятны «Камчатке», и, к огорчению молодых мичманов и Матюшкина, Головнин решил не делать остановки ни на Мадейре, ни на Канарских островах.
Берега Бразилии показались куда раньше, чем предполагалось. За дружную работу Головнин выдал матросам двухмесячное жалование, а офицеров обещал при случае представить к награде.
Предстояло посещение бразильской столицы.
РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО
Есть на всех пяти океанах несколько мест, славящихся красотой и живописностью берегов. Неаполитанцы говорят: «Увидев Неаполь, можно и умереть». Великолепны и неповторимы берега Босфора с их рощами, минаретами и мраморными дворцами. Поражают путешественника замки на обрывистых берегах Португалии. Среди красот мира – и вход в обширнейшую бухту Рио-де-Жанейро.
Издали видна высокая гора со снежной вершиной и склонами, покрытыми тропическим лесом. Она господствует над бухтой, способной вместить флот великой державы.
Рио-де-Жанейро – это роскошные, торжественные ворота в огромную страну.
У входа в Круглую бухту стоит крепость Санта-Круц. «Камчатка» обменялась с нею салютом.
На борт «Камчатки» поднялся представитель брандвахты и адъютант короля. Узнав о том, что корабль принадлежит России, королевский адъютант рассыпался в комплиментах по адресу гостей.
Этот же адъютант посетил «Камчатку» еще раз. Он привез официальное приветствие короля-регента, правившего Бразилией от имени королевы Марии. Адъютант был отменно вежлив, наговорил много лестных слов в адрес русского императора и от имени же короля был щедр на обещания всяческих услуг, какие понадобятся российскому судну.
Иное впечатление и иные чувства вызвала у офицеров «Камчатки» встреча с российским генеральным консулом в Рио-де-Жанейро Григорием Ивановичем Лангсдорфом.
Головнин был наслышан об этом спутнике Крузенштерна.
Лангсдорф приобрел в окрестностях Рио участок земли. Здесь, в загородном доме, он и принимал российских офицеров.
– Вы не скучаете по Европе, по России? – спросил Головнин хозяина в первую минуту свидания.
– Сказать, что я никогда не тоскую по России, я не могу. Но я ботаник не только по профессии, но и по призванию. Я очарован бесконечным разнообразием растительного мира Бразилии. Кроме того, мне приходится по заданиям Петербургской Академии наук интересоваться и зоологией, и этнографией, и многим другим. Человек еще только прикоснулся к богатствам этой огромной страны. Я не теряю надежды, что осуществится моя мечта – состоится русская научная экспедиция в Бразилию.
– Значит, русские будут одними из первых исследователей долины Амазонки?
– Да. Эта изумительная по богатству растительного и животного мира страна достойна нашего внимания. Это еще не исследованный гигантский заповедник.
Глаза ученого блестели. Он говорил возбужденно, довольный тем, что у него такие слушатели и есть возможность говорить на родном языке.
Моряки слушали ученого-дипломата. Задавали десятки вопросов. Хозяин разворачивал пухлые гербарии, показывал зарисовки и писанные акварелью и маслом виды Бразилии.
– Все это я завещаю Российской Академии.
– Ну, к счастью, вам еще рано говорить о завещании.
Головнин был превосходным слушателем. Его интересовало все...
– О Бразилии в Европе знают мало. Легенды, выдумки, всякий вздор. А Бразилия, несомненно, страна будущего. Европейцы заселяют побережье и частью берега Амазонки, этой самой могучей реки мира. Глубины страны до сих пор ждут своих исследователей и поселенцев.
– А как уживаются европейцы с местным населением?
– Как всюду, – развел руками Григорий Иванович. – Не в тесноте, но в обиде. Местные племена оказались плохими рабами. Плантаторы предпочитают негров. Неграми торгуют, как кофе или рыбой.
– Скажите лучше, как у нас в России крепостными, – буркнул в углу Лутковский.
Головнин посмотрел на юношу строгим взглядом.Но Григорий Иванович неожиданно поддержал гардемарина.
– Да, к сожалению, сравнение недалеко от истины. Должен сознаться, и на моей плантации работают негры.
– А туземцы?
– Это народ гордый и не особенно трудолюбивый. Климат, природные богатства страны не приучают к упорному труду. Вообще, – оживился вновь Григорий Иванович, – Бразилия страна чрезвычайных размеров... Здесь самая многоводная река мира. Здесь самая длинная змея – анаконда, здесь самая большая из речных рыб – арапайма, достигающая четырех метров, и еще речной дельфин. Здесь самая большая бабочка мира и самый большой паук-птицеед. Пройдемте сюда, в соседнюю комнату. Посмотрите мой скромный гербарий и небольшую коллекцию насекомых. О, это малая доля того, что здесь растет и проживает.
Гости с восхищением рассматривали экспонаты. Восхищались громко и искренно. А хозяин стоял, скрестив руки на груди, и любезно отвечал на самые наивные вопросы. Он явно переживал высокое волнение, какое подарила ему эта встреча с далекими земляками.
– Все, что я здесь делаю, я делаю в первую очередь как ученый... Обязанности генерального консула Российской империи меня не обременяют. Главное, чему я отдаюсь душой, это подготовка русской научной экспедиции в Бразилию. Мне приятно думать, что мы, русские, придем в эту страну как ученые, без той корысти, с какой здесь действуют другие европейцы.
Был поздний час, и господин Лангсдорф отпустил русских, предупредив Василия Михайловича о том, что на другой день ему предстоит прием у короля. Напомнил о сложном церемониале, принятом при дворе.
ОПЯТЬ МЫС ГОРН
Прощание с красивейшей гаванью и городом происходило в дождь. Но на другой день погода прояснилась и в паруса «Камчатки» подул легкий попутный ветерок.
Головнин решил уклониться от сильного течения могучей Ла-Платы и отошел от берегов в просторы океана. Он сразу привел в боевую готовность все орудия.
– Здесь можно встретить суда восставших против метрополии местных испанцев, – предупредил капитан офицеров, – у них странный обычай – нападать на все суда, кроме английских.
К великому удивлению Головнина и всей команды «Камчатки», в этих водах они встретили судно, несшее российский флаг. Хозяин «Двины», немец из Архангельска, сообщил, что инсургентов бояться не надо. Они отлично относятся к русским.
– Раз они за республику, – заявил младший Лутковский, – значит, хорошие люди.
– Не советую вам, гардемарин, высказываться таким образом, – строго сказал Филатов.
«Двина» направлялась в Гамбург. Письма писать не было времени. Но капитан любезно согласился дать о них сообщение в гамбургских газетах, чтобы родственники офицеров «Камчатки» могли узнать, что на русском судне у берегов Южной Америки все благополучно.
Наступил декабрь. Южное лето было в разгаре. Но «Камчатка» уже настолько спустилась к южным широтам, что команда фрегата не испытывала жары. Напротив, приходилось теплее одеваться. Появилось множество касаток в море и альбатросов в воздухе. С криком, напоминавшим крик утят, плавали и ныряли вокруг судна особой породы пингвины. Вдали пускали мощные фонтаны киты. Все свидетельствовало о близости южной оконечности американского материка.
Вечером девятнадцатого декабря путешественники увидели мыс Сан-Жуан. Начался двадцатидневный переход из Атлантического океана в Тихий.
Свирепые холодные волны перекатывались по палубе. В капитанскую каюту, выбив рамы и щиты в окнах, ворвалась огромная волна, замочив и испортив многие вещи. Но «Камчатка» была крепче маленькой «Дианы». Головнин благодарно вспоминал кораблестроителей, создавших эту выносливую посудину.
Внезапные шквалы заставляли команду и офицеров быть все время начеку. Сильнейшая качка утомляла даже бывалых моряков.
Молодые лейтенанты, мичманы и гардемарины не уходили с палубы.
– Пройти мыс Горн, – говорил им Головнин, – это хорошая школа!
– Черт бы побрал эту школу! – бурчал себе под нос Литке.
И вот «Камчатка» идет уже вдоль западного берега Южной Америки, самого таинственного из всех континентов. На картах этот обширный континент напоминает сужающийся к югу треугольник. В северной части он широк, и чем шире, тем неизведаннее его просторы. Может быть, это самая неисследованная часть мира.
Со стороны Тихого океана материк огражден неприступным хребтом. Неглубокие бухты с мягкими песчаными берегами уже давно облюбовали люди. Угнездившись в ущельях, построив свои хижины на самом берегу величайшего из океанов, они все же не решаются проникнуть в глубь континента. Но Головнин знает, что европейцы и здесь не теряют времени.
Василий Михайлович оставляет подзорную трубу и, заложив руку за спину, поворачивается лицом к закату. Океан сейчас спокоен. Но и в спокойствии этом так много силы. Какая огромная, необъятная энергия!..
Головнин идет к себе в каюту. Многолетняя привычка: по прошествии дня записать свои наблюдения, мысли.
На «Камчатку» вновь и вновь налетали штормы. Океан и на этот раз не оправдывал название, данное ему Магелланом. Он громоздил высокие, увенчанные пеной валы и гнал их на восток. Чтобы продвигаться вперед, приходилось лавировать. В Тихом океане российские моряки встретили новый, 1818 год.
