Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
ЕЩЕ РАЗ ПЛЕН
Впервые Москва получила вести о Курильских островах в конце семнадцатого века от героического казачьего пятидесятника Владимира Атласова, открывшего для русского государства Камчатку. Дойдя до южного края полуострова, русские увидели высокий Алаид и сообщили в Сибирском приказе в Москве о своем открытии.
О цепи островов, тянущейся от Камчатки, узнал царь Петр, ревниво следивший за расширением российских владений до естественных морских рубежей в Европе и Азии. Он повелел приказчику Василию Колесову разведать «нос камчатской земли» и острова. Казак Михаил Наседкин побывал на мысе Лопатка и сообщил об этом в Якутск.
Петр с обычной для него энергией начал освоение Камчатки и Курил, и дальше дело это не затухало, потому что жизнь того требовала. Освоение островов шло постепенно, с острова на остров.
Большим событием было посещение российского северо-востока кругосветной экспедицией Крузенштерна и Лисянского. Крузенштерн прошел часть Курильской гряды. Плавание у Курил было трудным и опасным. Был момент, когда судну Крузенштерна грозила гибель на рифах. Крузенштерн называл Курилы «каменными ловушками».
Крузенштерну принадлежат первый большой, хотя и не весьма точный, атлас Курил и обстоятельные труды по этнографии островов, их флоре и фауне.
Иностранные мореплаватели также не оставляли своим вниманием Курилы, но им не везло. Так, Лаперуз, намеревавшийся осмотреть острова, вынужден был из-за туманов повернуть на юг. Англичанин Брайтон прошел между двумя крупными островами Курильской гряды, даже не зная, что он пересек ее.
Героические усилия всех этих славных мореходов наталкивались на исключительные трудности сурового «Океана бурь». Карты, составленные ими, таили в себе много погрешностей. Требовались новые и солидные исследования.
Головнин принял на себя эту нелегкую задачу.
Чтобы основательно изучить гряду Курильских островов, протянувшуюся на тысячу двести верст, да еще в условиях постоянных густых туманов, понадобилось бы не меньше трех лет. Головнин решил в первую очередь обследовать три наименее изученных южных острова, начиная с острова Кунашир. Там можно было запастись водою и дровами, пшеном и свежей зеленью. На этом острове имелась японская крепость.
К Кунаширу подошли ночью. На вершинах гор горели тревожные огни. Берег острова был в тумане. «Диана» стала на якорь у входа в бухту.
Едва забрезжило утро и туман стало сносить ветром, шлюп вошел в гавань. Головнин решил отправиться к крепости на лодке с четырьмя гребцами и курильцем Алексеем, говорившим по-японски.
На душе у Головнина было неспокойно. Как-то встретят его японцы? Несколько лет тому назад командир «Юноны» – фрегата Российско-Американской компании – лейтенант Хвостов обстрелял японские селения. Этот легкомысленный поступок не был одобрен Российским правительством, а у японцев, конечно, оставил недобрую память.
– Не подъезжайте близко, – с тревогой советовал Рикорд. – Не нравятся мне эти огни на горах, суета в крепости...
– Что бы ни случилось, Петр Иванович, не предпринимай никаких мер, не обдумав тщательно. Я убежден, что все обойдется миром. Мне кажется, на нас с тобой лежит обязанность, не роняя достоинства, сгладить неприятное впечатление, оставленное лейтенантом Хвостовым.
– Ну что ж, мира и успеха, Василий Михайлович!
Но встреча началась совсем не мирно. Когда шлюпка с Головниным подошла на пятьдесят саженей к берегу, крепость окуталась дымом и несколько ядер шлепнулось в воду.
Головнин был огорчен, но сохранил хладнокровие.
– Мы могли бы своими пушками разнести эту крепостцу с ее жалкими орудиями и плохим порохом,– сказал он Рикорду, возвратившись на «Диану». – Но наберемся терпения. Если мы сумеем доказать японцам наши мирные намерения и разбить легенду о наших враждебных стремлениях, это будет то, чего ждет от нас Россия.
Вечером в каюте капитана состоялся совет.
– Как доказать японцам наши мирные намерения? Японцы не знают нашего языка, мы не знаем японского. Курилец Алексей плохо знает оба, и ко всему неграмотен.
– А что, если устроить пантомиму? – И мичман Мур изложил Головнину свои предложения.
Головнин вынужден был признать, что с помощью выдумки Мура можно кое в чем добиться взаимопонимания.
На берегу, на виду, была поставлена бочка, а в бочке стакан с пресной водой, горсть пшена и несколько поленьев. Рядом – кучка испанских дублонов, хрустальные и бисерные изделия и куски алого сукна.
– Дурак и тот догадается, – радовался своей изобретательности Мур. – Погодите, я еще и пристыжу их! – И, схватив лист бумаги и карандаши, принялся рисовать крепость и «Диану». Крепость палит из всех пушек. Ядра падают в воду. А на «Диане» – никаких военных приготовлений.
– Пусть любуются уважаемые соседи. Пусть им будет стыдно! – приговаривал Мур.
Головнин, рассмотрев этот «дипломатический демарш», сперва пожал плечами, потом все же разрешил поставить рисунок в бочку.
Японцы не заставили себя ждать. Бочка немедленно была унесена в крепость. Однако ни в этот, ни на следующий день никакого ответа от японцев не последовало. На берегу у крепости было безлюдно, пусто.
Но пшено, вода и дрова были необходимы, и Головнин послал лейтенанта Рикорда с вооруженными людьми на берег, к деревушке. Там Рикорд нашел дрова, пшено и рыбу. За все было заплачено деньгами.
– Должен вам сказать, – докладывал Рикорд,– мне понравился отменный порядок в селении. Можно позавидовать чистоте рыбацких лодок, котлов, ларей и бочек для соления и даже станков для сушения рыбы.
Прошли еще сутки, и японцы выставили перед крепостью кадку. Когда ее подняли на шлюп, в ней оказался ящик, а в ящике письмо, написанное иероглифами, и две картинки.
Иероглифы были незнакомы, картинки загадочны. Выражая общее мнение, Рикорд сказал:
– Одно ясно – японцы не желают иметь с нами дела.
– Пожалуй, так, – согласился Головнин.
«Диана» поставила часть парусов и двинулась к устью речки. Пресная вода была необходима.
Японцы оставались в крепости, а курильцы издали следили за высадившимися на берег русскими моряками.
На другой день один из курильцев с деревянным крестом в руках подошел к русским. Лейтенант Рудаков встретил его лаской и подарками. Дрожа от страха, курилец с трудом сумел сообщить подошедшему Головнину, что начальник города предлагает русскому командиру встретиться.
Похоже было, что лед тронулся и японцы готовы вступить в мирные переговоры.
Навстречу Головнину вышел целый кортеж. Шествие было обставлено торжественно. Во главе вооруженного отряда, в старинном панцире и железной каске, широко расставляя ноги, как будто приходилось шагать по разным берегам канала, шел начальник. За ним так же важно двигались сопровождавшие его воины. У каждого воина было по две сабли – обязательная принадлежность атрибута самурая. Весь вид выступавших говорил о стремлении во что бы то ни стало произвести грозное впечатление.
Оставалось делать вид, что весь этот воинственный парад русские принимают за декорацию, и держаться свободно и доверчиво.
Японский начальник церемонно приветствовал Головнина и с помощью переводчиков-курильцев стал задавать командиру «Дианы» вопросы. При этом японец и его солдаты держались спокойно, угощали русских моряков вином и даже пробовали шутить.
Казалось, мирная тактика Головнина одержала верх. Но когда после вежливых расспросов и любезностей Головнин перешел к делу, важный и разодетый в шелка и латы начальник вдруг заявил, что от него ничего не зависит.
– В крепости, – сообщил переводчик, – есть еще более важный начальник, и без его разрешения никаких припасов получить нельзя.
– Как же увидеть этого главного начальника? – спросил Головнин.
– Его можно увидеть только в крепости.Идти в тот же день в крепость было поздно. Кроме того, уход командира «Дианы» за стены крепости мог вызвать на шлюпе тревогу и, чего доброго, даже стрельбу. Головнин передал японцам подарки и вернулся на шлюп.
К вечеру «Диана» подошла к крепости и стала на якорь. Мичман Якушкин в шлюпке с вооруженными гребцами съездил на берег. Японцы встретили русских приветливо, продали им немного рыбы, советовали не ездить в туман и приглашали к себе в гости капитана и офицеров. И опять казалось, что все идет на лад, и стрельба из крепости случилась по недоразумению.
Утром одиннадцатого июля Головнин, Мур и Хлебников на шлюпке с четырьмя гребцами и курильцем Алексеем отправились на берег. Головнин был так уверен в «благомыслии» японцев, что не велел спутникам брать оружие, кроме пистолета для сигнализации.
Начальник острова Ояда встретил российских моряков с изысканной вежливостью. Он просил Головнина немного задержаться, пока в крепости все подготовят к приему почетных гостей. Это сходилось с известным Головнину восточным обычаем задерживать прием важных гостей под предлогом предварительных приготовлений и потому не насторожило русских.
Прошло минут пятнадцать, и гостей попросили в крепость. Матросы понесли за Головниным стулья и подарки. Все говорило о мирных намерениях, полном взаимном доверии и уважении.
Но какая же картина раскрылась перед Головниным внутри крепости! На ровной площадке сидело несколько сот вооруженных до зубов японских солдат, а рядом – множество курильцев с луками и стрелами. Все это войско окружало полосатую палатку начальника.
Сам начальник важно восседал в палатке на стуле. Вид у него был воинственный. За поясом роскошного халата – две сабли. В руках жезл, знак власти. У ног его сидели три воина-оруженосца: один с копьем, другой с ружьем, третий со шлемом. Шлем напоминал рогатые каски древних германцев. На ясной меди его сияло восходящее солнце. Здесь же сидел со своими оруженосцами второй начальник. Стул его был пониже. И у стены, совсем на полу, по-портновски сидели четыре писца.
Начались учтивости, угощения и расспросы об именах гостей, об их чинах, о количестве вооруженных судов у русских. Главный начальник то и дело возвращался к вопросу об обстреле японских берегов лейтенантом Хвостовым.
Это был неприятный разговор, и все слова Головнина о безответственности командира «Юноны», осужденного Российским правительством, явно не убеждали хозяев.
Все же японцы были вежливы, угощали гостей чаем. Но когда Головнин сказал, что пора возвращаться на шлюп, начальник заявил, что не может снабжать русских без разрешения матсмайского губернатора; чтобы получить разрешение, понадобится пятнадцать дней, и для верности русские обязаны оставить заложником одного офицера.
Головнин ответил отказом. Тогда начальник, хватаясь за саблю, стал громко выкрикивать что-то. По выражению лица переводчика-курильца Алексея Головнин понял, что японец перешел к угрозам.
Наконец Алексею удалось сказать:
– Начальник говорит: если он выпустит хоть одного из вас, ему распорют брюхо.
Все было ясно. Головнин, Мур и Хлебников пустились бежать. Японцы бросились за ними. Началась всеобщая беспорядочная стрельба. Курильцы бросали под ноги русским копья и весла.
Мура, матросов и Алексея японцы схватили еще в крепости. Разбрасывая японцев, Головнин выбежал на берег, но здесь его ждал последний удар – начался отлив, и шлюпка оказалась далеко от воды на суше. Японцы навалились на Головнина, свалили на землю, скрутили веревками руки и ноги.
В путах толстых и тончайших веревок брошенные на землю пленники не в силах были шевельнуться. Руки и ноги затекли. Тяжело было дышать. Не зная языка, моряки не могли даже протестовать.
Не меньше физических мучений Головнина терзала мысль, что он виноват в случившемся. Все делалось так, как находил нужным он, командир шлюпа, облеченный по уставу российского флота самыми высокими полномочиями. Его обманули. Но разве он вправе был игнорировать возможность обмана и рисковать не только своей, но и чужими жизнями?
«ДИАНА» ПОКИДАЕТ БЕРЕГА КУРИЛ
Рикорд не мог упрекнуть своего друга и командира в легкомыслии. Он, как и Головнин, полагал, что японцы, убедившись в миролюбии русских, поведут себя как добрые соседи.
Когда в крепости раздались выстрелы и крики, Рикорда охватила тревога. «Диана» мгновенно была приведена в боевую готовность. Что могло произойти? Случайная ссора? Но такой уравновешенный, собранный человек, как Головнин, не мог допустить оплошность. Тогда в чем дело?
Когда же из крепости с криками, с беспорядочной пальбой высыпала несметная толпа вооруженных японцев и курильцев, Рикорд понял, что Головнин и его товарищи попали в заранее подготовленную ловушку.
Что именно творится в крепости, разобрать было трудно. Но что там произошла схватка – было ясно. Рикорд видел в трубу, как группа курильцев тащила кого-то из русских; других, по-видимому, схватили в крепости.
На плечи Рикорда упал тяжелый груз ответственности и за престиж Российского государства, и за судно, и за команду, и за все собранные экспедицией материалы, карты, коллекции, судовой журнал с описанием пути «Дианы» – за все результаты исследований и наблюдений в течение нескольких лет.
У Рикорда не было недостатка в смелости, что он доказывал не раз. Но небольшой экипаж «Дианы» не мог высадить десант, способный силой вырвать товарищей из рук сотен вооруженных японцев и курильцев.
Рикорд собрал в каюте Головнина всех офицеров и обсудил с ними положение. Высказывания были единодушны. Наличных сил было недостаточно для нападения на крепость. Это была бы неоправданная авантюра с самыми печальными последствиями. Разумнее было идти за помощью в Охотск.
Офицеры «Дианы» написали трогательное письмо Головнину и его товарищам по несчастью. Вещи захваченных в плен переправили на берег у деревушки, где брали воду. Рикорд написал японцам, что он не допускает мысли о возможности расправы с русскими моряками. «Диана» покинула бухту Кунашира, которую назвали «Бухтой Измены».
В ПУТАХ
Под многочисленным конвоем русских повели куда-то в глубь Кунашира. Через переводчика им сказали:
– Через восемь-десять дней мы придем в Матсмай, где живет губернатор. Там пленников развяжут и позволят написать заявления на имя высших властей. В столице рассмотрят заявления, и тогда моряков отпустят в Россию.
Плохо верилось этим успокоительным словам, но все же настроение пленников улучшилось.
День за днем двигался длинный медлительный кортеж пленников, сопровождаемых двумя сотнями конвоиров.
Измученные, истощенные, с гноящимися ранами на руках и ногах от туго натянутых тонких веревок и укусов насекомых, пленники, даже развязанные, не в силах были бы ни бежать, ни бороться с вооруженным конвоем. Но японцы, чтобы не развязывать русских, предпочитали нести их на руках, в особых носилках, обтянутых рогожами.
Пленники и охрана проходили многочисленные деревушки, переходили реки, на лодках и плотах переплывали озера. По дороге менялись конвоиры. Каждая деревня выделяла новых проводников с красными палками. Жители с любопытством рассматривали невиданных чужеземцев.
Шли дни. Позади оставались десятки верст. Живописная страна открывалась глазам пленников. Журчали падающие со скал ручейки. Качали вершинами тревожимые морскими ветрами кривые японские сосны.
Деревушки японских рыбаков принимали путников под кровлю бамбуковых хижин. Женщины и старики с разрешения охраны поили русских горьким чаем и угощали рисом. День ото дня сопровождавшие пленников люди, в том числе и конвоиры, делались снисходительнее. Путы становились мягче, и количество их значительно уменьшилось. Но оставалась мучительная усталость, а для Головнина еще и муки самообвинений. Терпеливый, внутренне собранный, он подавал пример выдержки и Муру, и Хлебникову, и даже силачам матросам. На привалах он старался поддержать в товарищах по плену дух мужества и надежды.
Немного говоривший по-русски конвоир Гонзо сообщил Головнину, что ведут их в город Хакодате. Там с русских снимут веревки, будут содержать очень хорошо.
Открытое лицо, улыбающиеся глаза молодого японца внушали доверие. Но как же быть с окровавленными узлами тонких, режущих пут, с этим варварским обычаем вязать человека так, что он не может даже есть и вынужден принимать пищу из рук конвоира?
Гонзо уверял, что это чисто японский обычай. Вяжут чиновников, заподозренных в проступках, вяжут наказанных за леность и проказы школьников, провинившихся солдат и матросов.
Число чиновников, сопровождающих пленников, все увеличивалось. К ним присоединился представитель местного князя – важного самурая. Особый воин носил перед ним копье с лошадиным хвостом, и все встречные низко склонялись перед этим знаком власти.
В городе Хакодате русских встретили с любопытством и без всякой враждебности. На улицах толпились нарядно и пестро одетые жители. Мальчишки шумно сопровождали пленников по всему пути до небольшого пустыря, окруженного высокой деревянной стеной.
А когда русских ввели во двор, открылся предназначенный для них низкий, невзрачный сарай. Деревянные стены, земляной пол, заклеенные бумагой тюремные оконца с железными решетками.
Но это было еще не все. Внутри сарая стояли тесные клетки. В этих клетках, подобно животным, и предстояло жить русским пленникам.
В тот же день Головнина посетил японский чиновник, а на другой день его повели к начальнику города. Потянулись бесконечные вопросы.
Спрашивали обо всем, начиная от имени и полного перечня близких и дальних родственников. Японцев интересовали самые, казалось бы, посторонние вещи. Они словно задались целью изучить русские нравы, обычаи, чины и одежду властей, прически, чинопочитание в обществе и так далее – без конца. Выказывался интерес и к размерам Российской империи, к столице, армии и флоту, к богатству страны.
Но вскоре Головнину стало ясно, что в центре всего стоит вопрос о причинах нападения «Юноны» на японские берега. Видимо, инцидент произвел на японские власти неизгладимое впечатление. Прошло уже пять лет, а японское правительство переживало этот случай и как национальное оскорбление, и как предостережение на будущие времена.
Головнин неизменно и последовательно объяснял, что поступок лейтенанта Хвостова был осужден русскими властями, что «Юнона» принадлежала Российско-Американской компании и не входила в списки флота империи. Но как звучало все это в передаче переводчика, трудно было представить.
Допросы продолжались мучительно долго, и чем чаще и придирчивее возвращались японские чиновники к этой щекотливой теме, тем меньше было надежд на то, что Головнину и его товарищам удастся убедить японцев в мирных намерениях «Дианы».
Отношение охраны несколько раз менялось то в лучшую, то в худшую сторону. Иные из тюремщиков, стремясь вселить в пленников надежду, говорили об освобождении. Но власти, от которых зависело такое решение, были далеко. Чтобы проехать от Хакодате до столицы, нужно было около двадцати дней. При свойственном японским чиновникам стремлении к точности, боязни ошибиться, паническом страхе перед высшей властью надеяться на скорое решение дела было бы величайшей наивностью.
Головнин и его друзья сознавали это. Такие мысли не радовали – каждый день был испытанием. И порой русские, в особенности матросы, впадали в совершенное уныние. Угнетало еще и полное неведение о судьбе «Дианы» и ее экипажа.
Двадцать пятого августа к клетке Головнина подошел начальник Отахи Коска со свитой. Слуги разостлали свежие циновки. Видимо, предстояло что-то необычайное. И действительно, с величайшим изумлением Головнин увидел свой сундук из капитанской каюты. Сундук поставили на циновки, а рядом разместили чемоданы Мура, Хлебникова и еще какие-то, видимо матросские, узлы.
Начальник долго расспрашивал Головнина, какие кому из пленных принадлежат вещи. Его интересовали отдельные, даже мелкие предметы, их назначение и ценность.
Головнин отвечал односложно, думая совсем о другом. Как могло все это попасть сюда? Неужели «Диана» захвачена японцами и разграблена? И какая же участь постигла экипаж и Рикорда?
Наконец начальник Отахи Коска сказал, что эти вещи русские моряки сами свезли на берег, оставив письменную просьбу передать их владельцам.
Как будто камень упал с плеч Головнина.
Допрос окончился. Вещи были унесены.
Потянулись долгие дни и недели тяжкой неволи. Вновь и вновь вызывали пленников к начальству, задавали множество вопросов, и по-прежнему в центре были вопросы, касавшиеся Хвостова и Резанова. Добивались: не был ли кто-либо из экипажа «Дианы» на корабле «Юнона», не участвовал ли в обстреле японских берегов?
На одном из допросов главный японский начальник вынул из-за пазухи бумагу, положил ее перед русскими.
В глаза бросились дата и подписи:
«Июля 11 дня 1811 года. Жизнью преданный Петр Рикорд, жизнью преданный Илья Рудаков...»
Текст нельзя было прочитать, мешали слезы. Мур упал на колени, прижимая письмо к лицу...
Взяв себя в руки, Василий Михайлович внимательно слово за словом дважды прочел письмо. «Диана» цела. О пленении русских моряков узнают в России. Примут меры. Но как это все далеко и ненадежно...
Японцы потребовали перевести письмо. Нечего было и думать перевести дословно. Невозможно было сознаться в слабости шлюпа, равно как и в том, что «Диана» пошла в Охотск за помощью. Потребовался час, чтобы «перевести» письмо.
Японцы вновь стали добиваться – зачем пришла «Диана» к японским берегам? Беседа была пересыпана вопросами о Петербурге, об Англии, о Дании. Спрашивали, какие суда строит Россия, какие войска и крепости имеются у берегов Сибири.
Русским стали выдавать сахар к чаю, фрукты и сагу. Устроили что-то вроде ванны, выдали по смене белья.
В особенности проявлял к русским внимание один японец, у которого пропал без вести брат.
Тридцать первого августа переводчик передал Муру официальное письмо лейтенанта Хвостова старшине прибрежного японского селения. Прочитав письмо, Мур даже рассмеялся, – все это показалось ему шуткой. Но, взглянув на Головнина, он прикусил язык.
Документом за печатью командира корабля «Юнона» лейтенант Хвостов жалует старшине японского селения серебряную медаль на Владимирской ленте в знак принятия японских поселений в российское подданство.
Официальный документ с подписью и печатью!
Чего же стоили в глазах японцев все словесные утверждения Головнина и его спутников, что русские и не помышляли о насильственном захвате каких-либо японских поселений? Естественно, что приход «Дианы» японцы связывали с действиями «Юноны».
Японцы слушали объяснения Головнина внимательно, кивали в знак согласия головой: «Да, да. Так, так». И при этом смеялись. Ясно было, что они не верят словам Головнина. Слова словами, а бумажка – это что? На бумажке все в порядке – и подписи и печать. А медаль на орденской ленте откуда? И может ли фрегат принадлежать купеческой компании? И еще десятки вопросов.
Но и это было далеко не все. Четвертого сентября русские моряки оказались на дворе градоначальника все вместе, и тогда открылась ужасная тайна. Оказалось, что переводчик Алексей заявил, что камчатский исправник Ломакин поручил ему «высмотреть» японские селения и крепости. А когда японцы спросили Алексея, зачем это понадобилось исправнику, тот сказал, что через год должны прийти из Петропавловска семь судов за тем же, что и «Юнона» лейтенанта Хвостова.
Эта чудовищная выдумка растерявшегося и перепуганного Алексея показалась японцам правдой. Как будто все подтверждало ее: и выстрелы «Юноны», и документ, подписанный Хвостовым. И теперь японский начальник допрашивал Алексея отдельно от русских офицеров. Потянулись дни кошмарных предчувствий ожидания самого худшего.
