Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
ТРИ ТЫСЯЧИ ВЕРСТ ВЕРХОМ
– Сознаете ли вы, на какой риск пускаетесь? Какую задачу ставите перед собой? Три тысячи верст! Это пять раз от Петербурга до Москвы. И не по дорогам, а по тропам, по обрывам, обледенелым косогорам.
Рикорд выслушивал эти увещевания не в первый раз и теперь смотрел на капитана второго ранга Миницкого как на врага.
Разве дано этому капитану, владыке дальневосточных захолустий, где до бога высоко, а до царя далеко, понять всю силу дружбы и неистребимого веления долга!
– Если вы не дадите мне лошадей и провожатых хотя бы за мой счет, я пойду пешком!
– Пешком?! Из Охотска до Якутска? А затем в Иркутск? А вы, часом, прыгнуть на Луну не собираетесь?
И вдруг совсем иным тоном:
– Дорогой мой лейтенант! Поверьте, я понимаю вас. Я дам вам лучших лошадей, дам конвой. Дам вахмистра, знающего дороги, поселки, чумы. Дам бумагу с большой печатью, перед которой снимают шапку старосты. Молебен велю отслужить. А умеете ли вы ездить верхом? На некованых лошадях, по наледи? И на оленях? Помните – на них надо садиться ближе к холке. У них спина слабая.
Петр Иванович слушал эти новые для него слова, видел, как лицо капитана менялось. На нем уже и горячая заинтересованность, и искреннее дружелюбие.
Конечно, эта невероятная поездка будет испытанием всех его физических и душевных сил. Но она отвлечет его от терзающих мыслей, от непереносимого чувства бессилия.
– Я убежден, господин капитан второго ранга, что на моем месте вы поступили бы так же.
– Может быть, может быть, – смущенно сказал Миницкий, и они перешли к деловому обсуждению поездки в деталях.
Гонимый неубывающим волнением, несся Рикорд к далекой цели. Пятьдесят шесть дней этого пути верхом он вспоминал впоследствии как самую трудную кампанию из всех походов и битв его жизни.
Иркутск встретил Рикорда трескучим морозом и холодом канцелярий. Генерал-губернатор Сибири Пестель находил для себя удобным править огромным краем из Петербурга. А раз так, Иркутск терял для Рикорда значение центра и местопребывания властей, способных сделать что-либо для Головнина и его товарищей.
Но обойти гражданского губернатора Сибири Трескина было невозможно. Рикорд бурно ворвался в кабинет губернатора и встретил поразившее его спокойствие опытного дельца, правившего обширным краем под защитой своего двусмысленного положения: с одной стороны – полнота власти и бесконтрольность, с другой – постоянная возможность сослаться на отсутствие узаконенных полномочий.
– Ваше превосходительство! Я взываю к вашему патриотизму, к вашей человечности, – горячо заговорил Рикорд, прилагая все силы, чтобы сдержаться, остаться в достойной позиции. – Спасти доблестного и высокоуважаемого моего начальника и друга, замечательного мореплавателя, капитан-лейтенанта Головнина, – наша с вами священная обязанность. Не щадя себя, я верхом проскакал три тысячи верст, каждый час боясь опоздать, каждую минуту воображая, какие муки приемлют мои товарищи.
Волнуясь, отыскивая самые действенные слова, Рикорд смотрел в лицо собеседника, надеясь увидеть в нем живые искры сочувствия.
Губернатор сидел, откинувшись в обширное кресло, и говорил не торопясь, с намеренными паузами, сознательной целью коих было дать собеседнику время успокоиться и одновременно придать значительность каждому своему слову.
– Ваше волнение и многие понесенные вами труды, господин лейтенант, свидетельствуют не только о добром сердце, но и о преданности воинскому долгу, что делает вам честь.
Рикорд не мог сдержать жест, означавший: «Ах, не в этом же дело!»
Трескин уловил движение и ответил на него еще более долгой паузой.
– Интересы Российской империи требуют мира на берегах Тихого океана. Вы сами видели, сколь ничтожными силами мы располагаем в Охотске и на Камчатке. Вообразите себя на моем месте. Что могли бы вы предложить? Какими способами и силами могли бы вы освободить вашего начальника и его спутников? Вся беда произошла по вине неразумных и безответственных людей, вроде Хвостова, обстрелявшего японскую крепость. Фрегат «Юнона» шел под российским флагом, а по существу являлся судном Российско-Американской компании, принадлежность и статут коей и для нас не всегда ясны.
В этих словах Трескина невольно проявилось давнее недовольство администратора, вынужденного сознавать свое бессилие в отношении к людям и делам компании.
– Они нашкодили, а мы расхлебываем.
– Ваше превосходительство, прошу вас выдать мне паспорт на поездку в Санкт-Петербург.
– Господин лейтенант, ехать вам в столицу незачем. Господин генерал-губернатор Сибири своевременно оповещен мною о случившемся. Вам надлежит ждать решения на месте.
Перед Рикордом возникала и крепла стена более неодолимая, чем разлившиеся реки и обледенелые косогоры.
Наступило тягостное молчание.
Выждав достаточно, губернатор открыл ящик обширного стола и извлек оттуда папку. Молча вручил ее Рикорду. Развязав шнурки, Петр Иванович увидел надпись: «Секретно». Перед ним была переписка иркутского гражданского губернатора с Санкт-Петербургом.
– Вам надо отдохнуть после этой безумной скачки. Придите в себя, познакомьтесь спокойно с этой перепиской. В ней вы найдете кое-какие мои мысли о возможности помочь капитан-лейтенанту Головнину.
– Значит, вы думали о такой возможности, господин губернатор?
– Все найдете в этой переписке. Завтра мы обсудим написанное здесь, а потом прошу отобедать у меня.
Усталость взяла свое. Впервые за много месяцев Рикорд спал удобно, долго и крепко.
Вторая беседа несколько примирила его с губернатором. Он прочел документы, переданные ему для ознакомления, и ему стало понятно и то, что Петербургу, занятому сложной политической игрой в Европе, было не до Головнина, и бессилие России на этих дальних окраинах необъятной Сибири и на просторах омывающих ее океанов.
– Как вы нашли мой план мирной экспедиции в Японию? – спросил Трескин.
– План обстоятелен и продуман... Это широкое предприятие, но оно требует на подготовку много средств и, главное, времени.
Трескин, казалось, сам был увлечен планом. Он охотно и подолгу обсуждал его пункты, уточнял детали. Любовался собственной изобретательностью, выискивал местные средства, искал опытных и сильных людей.
Но как еще отнесутся к плану Трескина в Петербурге? И Рикорд нервничал. Ежедневно он посещал канцелярию гражданского губернатора. Столоначальник, ведавший почтой, уже на пороге встречал его широким жестом, означавшим – ответа нет. Наконец правитель канцелярии сказал Рикорду:
– Зайдите к губернатору.
С бьющимся сердцем Петр Иванович вошел в строгий обширный кабинет. По лицу Трескина он понял – отказано...
Рикорд молча опустился в кресло.
– Вам высочайше приказано вернуться в Охотск и приступить к исполнению своих обязанностей.
После долгой томительной паузы Рикорд обратился к губернатору с просьбой разрешить ему отправиться летом к берегам Кунашира с целью дополнить и завершить сделанные им и Головниным исследования. Конечно, Рикорд надеялся узнать новое о Головнине и его товарищах.
– Не только разрешаю, но и прошу захватить с собой японца Леонзаймо. Это, кажется, порядочный человек, и он может помочь вам в сношениях с японскими властями. Он человек состоятельный и пользуется у себя на родине уважением. Леонзаймо и его спутники потерпели аварию у берегов Камчатки. Русские спасли их, и, я надеюсь, они будут ходатайствовать перед своими властями за пленников.
ПОСЛЕ ХАКОДАТЕ – МАТСМАЙ
Из Хакодате пленников направляли в Матсмай. Попрощаться с русскими пришло множество японцев. Площадь перед тюрьмой расцветилась пестрыми одеждами. Незнание языка стеной отделяло хозяев от невольных гостей, но ни во взглядах, ни в жестах японцев не было неприязни.
Церемониал и приготовления затянулись до полудня, и, наконец, длинный кортеж тронулся в путь. Русским были предложены носилки и даже верховые лошади, но они предпочли идти пешком. После унылого сидения в клетках хотелось размяться.
Как и в Хакодате, русские входили в Матсмай сквозь густую толпу зрителей. Солдаты конвоя приоделись и пообчистились. Улицы были залиты жгучим японским солнцем. Кругом царило оживление. Жители и здесь были настроены к русским дружелюбно.
Но тюрьма, в которую ввели русских, была куда суровее и мрачнее сарая и клеток в Хакодате. Для трех офицеров был отведен один ящик, для матросов и Алексея – другой. В ящики надо было вползать на четвереньках. Заключенные были все время на виду у стражи. Ночью только коптилка у караульных давала проблески света. Пища была отвратительная. Чай без сахара.
Все строение – низкий сарай – было окружено земляным валом и деревянной стеной. Новые, столь ценные в Японии, бревна ограды говорили о том, что японцы готовили тюрьму тщательно и надолго. Частые, через каждые полчаса, проверки свидетельствовали о строгости режима.
Местный буниос (губернатор) Аррао Тадзимано Ками принял русских в огромном светлом зале с раздвижными ширмами вместо стен. Пол зала выстлан мягкими циновками. Чиновники были одеты в свободные красочные халаты с широкими спадающими рукавами. Они сидели на полу, поджав ноги.
Задав несколько вопросов о Хвостове, губернатор стал спрашивать о посторонних вещах. Как русские хоронят мертвецов, какие ставят памятники? Какие шляпы носит русский царь, какие одежды, сапоги? Как одеваются чиновники, что носят женщины, дети? Чем торгуют в Петербурге? Какова высота, длина и ширина царского дворца? Какие у русских праздники? Каких лет женщины рожают и носят ли шелковые платья?
Вопросам не было числа, и надо было опасаться, как бы не ответить на один и тот же вопрос по-разному: ведь секретари записывали всю эту чепуху, и, конечно, буниос был рад поймать русских на противоречиях.
Губернатор не скупился на встречи. Русских приводили к нему во дворец часто, и он целыми часами мучил их расспросами. Он старался казаться доброжелательным – велел сшить русским офицерам платье по европейскому образцу, матросам выдать теплые халаты, улучшить питание. Каждый день русских стал навещать лекарь.
В конце октября пленникам были выданы бумага, японская тушь для письма и кисточки. Было предложено начать подробное изложение всего дела, начиная с отбытия из Петербурга и кончая приходом в японские воды.
Теперь приходилось иметь дело с официальным переводчиком Кумадзиро. Это было нелегкое дело. Переводчик плохо понимал русский язык и смертельно боялся допустить ошибку.
Это часто создавало непреодолимые препятствия. Над иным словом бились часами. Например, слово «императорский». «Император» перевести можно. А куда девать «ский»? Пропустить совсем нельзя. Два дня ушло на одно это слово. Как быть с предлогами? В русском языке они ставятся перед существительным, в японском – после него.
Еще труднее получалось с порядком слов. Вот уже смысл отдельных слов ясен. Но когда слова расставляли в порядке японского синтаксиса, получалась несусветная чепуха. Зато великую радость Кумадзиро доставляли фразы с одинаковым порядком слов в русском и японском тексте.
Только в середине ноября удалось составить японский текст «Дела ,,Дианы»». После этого с немалыми трудами был составлен текст прошения на имя буниоса об освобождении и отправке на родину всех русских моряков.
И вот тогда случилось еще одно неожиданное происшествие. Алексей заявил японцам, что все его прежние показания – ложь. Теперь он стойко утверждал это, невзирая на угрозы смертью.
Русских повели к губернатору. И конвой и чиновники держались весело. Намекали на ожидаемую радость.
Действительно, буниос с довольным видом заявил Головнину и его товарищам, что он, буниос, верит им. «Диана» действительно пришла с мирными целями, а поступок Хвостова был злонамеренным действием, за которое может отвечать только сам Хвостов. И если бы судьба русских зависела от него, буниоса, он тут же отпустил бы их на родину. Но он только буниос провинции и без воли японского императора сделать этого не может. Он приложит все усилия, чтобы получить такое решение от императорского правительства, а пока с русских снимут веревки и улучшат их положение.
Чиновники и даже караульные стали поздравлять русских. Вернувшись, пленники не узнали своей тюрьмы. Исчезли ящики, был настлан и покрыт циновками дощатый пол, горели свечи, приготовлены курительные трубки и чайные чашки, появилась новая посуда и подносы.
Утром пришли японцы-горожане, иные с женами и детьми. Все поздравляли русских, и появилось даже вино. Настроение пленников поднялось.
Так продолжалось три дня. А затем появились признаки ухудшения дела. Сперва исчезли свечи, вернулся рыбий жир. Веревки вновь повисли на стене.
Появился новый переводчик Мураками Тёскэ. Оказалось, японское правительство нашло, что одного переводчика мало. Надо двоих. При этом обучить нового переводчика русскому языку должны сами русские офицеры.
– Никогда они нас не выпустят! – приходил в отчаяние Мур. – Все это обман. Это чтобы мы не покончили с собой. И не буду я обучать этого Мураками.
– Ну, это напрасно, – спорил с ним Хлебников. – Почему не обучить японца русскому языку? Что плохого? А может быть, это и ускорит разбор нашего дела.
– Я думаю, обучать нужно, – решил Головнин.– Будем все заниматься с Мураками.
Но учиться русскому языку стали ходить и лекарь Того, и переводчик Кумадзиро. Кумадзиро задавал множество вопросов о России и Европе. Любознательность японца подкупала русских.
Тёскэ оказался живым и способным учеником. Он сидел у русских с утра до вечера. Он был доброжелателен, и так как одновременно служил секретарем у губернатора, то это было пленникам на пользу. Но была и другая сторона дела. Тёскэ был чрезвычайно любопытен и во всем добивался точного смысла. А это во многих случаях создавало досадные трудности.
Принес он китайские изображения Кантона. Над зданиями европейских факторий развевались колониальные флаги. Русского не было. Почему? Почему в России простые люди могут иметь такое же имя, как у наследника престола? Японцев это повергало в величайшее изумление. Почему на российском корабле «Надежда» был кормовой военный флаг и, кроме того, имелись флаги различных других держав? И так без конца. А время шло, неделя за неделей, месяц за месяцем.
Но вот Тёскэ пришел с важной новостью: из столицы прибыло решение, не согласное с мнением губернатора.
– Распечатав пакет, буниос даже уронил его от огорчения, – рассказывал Тёскэ. – Если поведение ваше не будет хорошим, губернатору предписывается вновь запереть вас в тюрьму.
Это известие окончательно сразило пленников. Надежда на скорое освобождение рухнула. И у Головнина сложилось решение бежать...
«ДИАНА» ВНОВЬ ИДЕТ НА КУНАШИР
Летом 1812 года «Диана» и маленький бриг «Зотик» вышли из Охотска к Курильским островам. В августе суда вошли в «Бухту Измены».
Рикорд с волнением осматривал в трубу хорошо запомнившийся пейзаж. Все так же возвышалось укрепление, ставшее ловушкой для Головнина и его спутников.
Еще в пути Рикорд заготовил письмо главному начальнику острова Кунашир. В нем он напоминал о том, каким недостойным, обманным путем был пленен командир «Дианы» капитан-лейтенант Головнин и с ним мичман Мур и другие российские моряки. Сейчас «Диана» пришла за ними. У русских нет враждебных намерений против Нифонского (Японского) государства. На «Диане» находится видный японский негоциант Леонзаймо и с ним еще шесть японцев, спасенных русскими с разбившегося прошлым летом у берегов Камчатки японского корабля.
Рикорд попросил Леонзаймо перевести это письмо на японский язык. Японец сперва уклонялся, потом согласился. Рикорд посмотрел на текст перевода и удивился: японский текст был значительно больше русского.
– Почему письмо стало таким длинным?
– Здесь три письма, – пояснил Леонзаймо. – Одно – это перевод вашего, второе – рассказ о моих приключениях и третье – доклад о крушении японского судна, на котором я плавал у берегов Камчатки.
– Хорошо, пусть будет так. Но сперва мы пошлем письмо о Головнине. Получим ответ – пошлем ваше.
Японец сразу пришел в ярость. Лицо его перекосилось. Вынув ножик, он отрезал «свою» часть письма, скомкал и начал жевать.
За последнее время Рикорд приобрел кое-какие знания японского языка и по отдельным словам оставшейся первой части письма смог понять, что там действительно говорилось о Головнине, Хлебникове, Муре и матросах.
Петр Иванович решил отправить эту часть письма с одним из японцев. Мичман Рудаков свез японца на катере к устью речки, где «Диана» брала когда-то воду. Японца встретили три курильца и повели к крепости.
Когда японец и курильцы подошли к крепости, японцы выпалили по «Диане» из трех пушек.
Шел день за днем, а ответа от японцев все не было. Забеспокоился и Леонзаймо, хотя он и утверждал, что в Японии есть обычай не отвечать раньше трех дней.
Рикорд решил набрать воды без разрешения. Когда мичман Рудаков подошел к берегу с бочками и вооруженными людьми, Рикорд отправил в крепость еще одного японца, чтобы разъяснить цель высадки.
Японец вернулся к двенадцати часам. Слова встретившего его японского чиновника из крепости Леонзаймо перевел так:
– Вода пускай бери, а ты ступай назад.
Проходили дни. Никакого ответа на письмо Рикорда не было. Даже Леонзаймо удивлялся молчанию кунаширских властей.
После долгих колебаний Петр Иванович решил послать к японцам Леонзаймо. Обрадованный купец дал клятву вернуться.
– Я вам верю, – сказал Рикорд.
– А если начальник Матсмая не отпустит меня? Там мои жена и дети. Он может убить их.
Это было справедливо, и Рикорд сказал купцу:
– Тогда пишите письмо к родным. Здесь нам делать нечего. Завтра в море...
– Хорошо, – сказал купец упавшим голосом. – Мне остается умереть в неволе. Я долго не проживу.
Рикорд заколебался. Перед ним был человек, у самых берегов родины теряющий надежду когда-либо вернуться к своим, к жене, к семье.
– Я отпускаю вас, – сказал он японскому купцу,– без всяких условий.
Леонзаймо был отпущен к своим в сопровождении японца, который уже ходил к крепости. Рикорд дал Леонзаймо три билета. На первом было написано: «Головнин жив и находится здесь». На втором: «В Матсмае, Нагасаки, Едо». На третьем: «Умер».
На другой день в девять часов утра Леонзаймо вернулся. Его встретили на шлюпе как друга. По его рассказу, его не впустили в крепость, и он спал на траве.
– Ну, а как с русскими? Как с Головниным?
– Головнин и все убей... Прошлого года... ступай... бей нас. Мы жизни не жалеем.
Эта страшная весть ошеломила всех.
– Слушайте, Леонзаймо, – сказал Рикорд. – Я не могу поверить, что Головнина убили. И наше правительство не поверит мне. Добейтесь от начальника письменного свидетельства о смерти капитана Головнина и его спутников. Вас и ваших соотечественников я отпускаю.
– Хорошо, капитан. Я скажу так и еще раз вернусь к вам.
Леонзаймо и освобожденных японских моряков свезли на берег.
Прошло несколько дней, а Леонзаймо не возвращался и никаких вестей от него не поступало. Офицеры и матросы на «Диане» и «Зотике» горели желанием наказать японцев за коварство и убийство Головнина и его товарищей, разнести орудийным обстрелом укрепление и поселок. Но Рикорд сохранял выдержку.
«Можно ли полностью доверять Леонзаймо? – раздумывал он, уединившись в своей каюте. – А если Головнин и его спутники живы? Тогда нападение на Кунашир может оказаться причиной международных осложнений и прежде всего погубит русских пленных, если они остались в живых».
Явился матрос и доложил:
– Ваше благородие, на виду большое японское судно!
Рикорд вышел на палубу, несколько минут в трубу рассматривал японское судно и отдал приказ овладеть им.
Вечером хозяин судна был доставлен в каюту Рикорда.
– На мой взгляд, это очень хороший человек, – доложил Рикорду штурман Середний, руководивший захватом. – Его зовут Такатай Тахи.
Рикорд взял японца за руку и усадил рядом с собой.
Японец был в унынии.
Рикорд показал ему копию своего письма начальнику острова.
Японец оживился:
– Капитан ваш – Матсмай. Живой. Семь русский, – показал он на пальцах, – живой.
Рикорд вскочил и обнял японца. Затем приказал спустить шлюпку и вместе с Такатаем Тахи поехал на захваченное судно.
В чисто прибранной каюте хозяин и гости сели пить чай.
Рикорда все подкупало в Такатае Тахи, но он не мог освободиться от подозрения, что и этот японец в душе относится к русским враждебно и только придерживается иной тактики, нежели Леонзаймо.
Роясь в голландско-японском словаре, Рикорд с трудом выбирал нужные слова.
Разговор был трудный. Все же он понял, что и Такатай Тахи не ждет ничего доброго от начальника Кунашира, да и другие японцы боятся этого недоброго пограничного места.
Рикорд сообщил Такатаю, что вынужден взять его с собою. Захваченное судно и японскую команду отпустили.
«Диана» и «Зотик» отошли к русским берегам.
