Текст книги "Шелестят паруса кораблей"
Автор книги: Александр Лебеденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
ПОБЕГ
Из сарая русских перевели в дом, где предоставили три комнаты. Половину дома заняли караульные. О возвращении в Россию больше не говорилось ни слова.
Своим планом побега Головнин поделился с Хлебниковым и Муром. Хлебников сказал:
– Я на все согласен, лишь бы покончить с этим положением.
Мичман Мур долго молчал, потом вдруг, глядя в сторону, сказал:
– Бегите... Я вам не помеха. Я никому не скажу о вашем плане. Но сам я решил остаться в Японии на всю жизнь.
Головнин замер от удивления. Пришлось сделать вид, будто этот план он предложил в шутку.
С этих пор Мур стал держаться в стороне от товарищей, сделался молчалив, задумчив. Он говорил о чем-то с переводчиками. Повторял, что по происхождению он не русский, а немец. Ночью спал неспокойно. Часами одиноко глядел в темный угол. Переводчик сообщил Головнину, что Мур намерен изучать японский язык и стать у японцев переводчиком с европейских языков.
Наступила весна. Остров оделся зеленью. Пленников стали водить на прогулку за город.
С высоты пригородного кладбищенского холма Головнину и его товарищам открывались лес над городом, залив, прибрежные скалы, морская даль. Все побережье было занято рыбацкими деревушками.
К побегу готовились долго и осторожно. Все надо было делать тайком не только от караульных, но и от Мура, да и Алексей был на подозрении. Сушили лепешки из риса и прятали их в пояса. Нашли и спрятали долото. Подобрали трут, нашли осколки кремня.
Матросы в последний день раздобыли на кухне два ножа и старый чайник.
В полночь, когда прошел по двору очередной караул, все незаметно вышли во двор и матросы ножами подкопали вал. За тюремную стену выбрались бесшумно. Но с Головниным при этом приключилась беда: он сильно ушиб колено. Острая боль вскоре прошла, но предстоял трудный переход через скалы и ущелья, в лесу, в темноте. Колено Головнина быстро распухло, без палки нельзя было ступить. Приходилось часто останавливаться. Не зная дороги, подолгу обходили крутые обрывы. Отыскивали места, где нет снега, чтобы не оставлять следов. Двигались медленно.
Одно время показалось, что судьба улыбнулась беглецам – встретилась удобная дорога, ведущая вверх. Но очень быстро пришлось броситься в сторону и укрыться в пещере – послышались голоса погони. А тут еще новая неприятность: в спешке матрос Шкаев потерял свой колпак, сделанный из цветного шерстяного чулка, – приметный, бросающийся в глаза след беглецов.
Рядом с пещерой, где они укрылись, с грохотом свергался в ущелье водопад. Но даже и его грохот не мешал слышать то удаляющиеся, то приближающиеся голоса.
Взошло солнце. День казался бесконечным. Мучила жажда, и хотя водопад был рядом, выходить к нему не решались.
Наконец в небе опять блеснули звезды. Надо было продолжать путь.
Нога Головнина еще более распухла и разболелась. Каждый шаг давался с усилием, а путь шел через все более глубокие ущелья, рытвины, завалы.
Претерпевая невыносимые боли, держась за кушак силача матроса Макарова, Головнин с трудом одолевал подъемы и спуски, которые были трудны и для здорового человека.
Глубокое ущелье без дорог и спусков прошли уже перед утром. Переправившись через небольшую горную речушку, стали подниматься на новый хребет. Неровные откосы крутой горы над пропастью были покрыты лесом, но и придерживаясь за стволы деревьев подниматься было трудно.
Все окончательно выдохлись. Даже неутомимый силач Макаров начал сдавать.
Взобравшись на вершину, обессиленные беглецы, несмотря на неудобства и холод, заснули в случайном шалаше. Уже двое суток они были в дороге почти без еды и без отдыха. А впереди предстояли еще большие трудности.
Проспали часа три. Затем тронулись дальше. Решили спускаться к берегу и там искать баркас или лодку.
Шли вдоль стремительной горной речушки. День был ясный. По дороге попалась пустая хижина дровосека. В ней беглецы сделали короткий привал, чтобы сварить подобие супа из черемши и щавеля.
Наконец открылось море, и не было предела горькому разочарованию, когда в утренних лучах Головнин увидел перед собою знакомые очертания двух крохотных скалистых островов. Они пришли к тому самому месту, откуда бежали. Нечеловеческие усилия оказались затраченными впустую.
Еще три дня одолевали они новые и новые спуски и подъемы. Все были крайне измучены и голодны, когда к вечеру вышли к прибрежному обрыву.
Внизу виднелись огоньки рыбацкой деревни. Предстояло незаметно спуститься к берегу. Но тут темнота сыграла злую шутку. Приняв огромный стог сена за отлогий спуск, все разом покатились вниз прямо к рыбачьему дому. Поднялся собачий лай. Вышли люди с фонарями.
Беглецам удалось спрятаться в лесу, но местные рыбаки заметили их, и, когда наступило утро, на окраине селения уже было много конных солдат. Русских окружили, и им пришлось сдаться. Оказывается, за ними уже два дня шли по следу, не выпускали из виду.
Итак, снова спутаны руки. Тесно, плечом к плечу с пленниками идут конвоиры, с ружьями, копьями, луками. Но руки пленников связаны слабо. Нет неприязни в глазах любопытствующих рыбаков. У пожилых женщин на глазах слезы.
Головнина, едва превозмогающего боль, ведут под руки.
Шли пешком. Реки, ручьи переходили вброд. Ночью перед каждым пленником несли фонарь. В опасных местах зажигали пучки соломы.
Беглецов доставили прямо к губернатору.
Губернатор встретил их обычной улыбкой. Без гнева спросил он Головнина: что побудило русских бежать?
– Мы потеряли надежду, что нас когда-нибудь отпустят на родину.
– С какой же целью вы ушли? – допытывался губернатор.
– Хотели завладеть какой-нибудь лодкой и плыть к берегам Сибири.
– Но разве вы не понимали, что с момента вашего бегства по всем селениям острова разослали приказ сторожить все лодки?
– Конечно, мы предполагали это, но рассчитывали на счастливый случай. Со временем ваша бдительность должна была ослабеть.
– Знали вы, что если бы вам удалось уйти, то губернатор и многие другие чиновники должны были бы лишить себя жизни?
– Мы не думали, что японские законы столь жестоки.
Хлебников и матросы по категорическому приказу Головнина сказали на допросе, что во всем подчинялись своему командиру.
Когда допрос закончился, губернатор сказал длинную речь.
– Ваша цель была, – говорил он, – достигнуть своего отечества, которое всякий человек должен любить более всего на свете. У вас не было цели причинить вред Японии. Я не переменил о вас доброго моего мнения. Я буду стараться доставить вам позволение возвратиться в Россию.
Это были хорошие слова, но судьба русских вновь зависела от решения японского правительства. А пока – опять тюрьма.
ВТОРОЙ И ТРЕТИЙ ПОХОД РИКОРДА
Прибыв в Петропавловск, Рикорд получил от гражданского губернатора Сибири предписание стать начальником Камчатки и привести жизнь этого обширного далекого края в соответствие с российскими законами и порядками.
Произвол местных властей, разбой купцов, пользующихся невежеством местного населения, были ненавистны Рикорду. Со всей энергией принялся он исполнять порученные ему обязанности, передав мичману Рудакову команду на «Диане».
Все свободное время он посвятил изучению японского языка. Такатай Тахи, в свою очередь, стремился усвоить русский. Оба радовались возраставшей возможности понимать друг друга без посредства малограмотных и случайных переводчиков.
Наконец Рикорд получил разрешение снова отправиться к острову Кунашир, чтобы добиться освобождения Головнина и его спутников. Двадцать третьего мая «Диана» вышла из Авачинской губы и через три недели пришла в «Бухту Измены».
Такатай Тахи выступал в роли посредника. Ему была возвращена свобода, и его свезли на берег.
Вернулся японец на другой день. Он привез радостные вести. Все русские живы, только штурман Хлебников болен. Еще привез он краткое письмо, подписанное Головниным.
Письмо прочли всем матросам в присутствии Такатая Тахи, который был весьма польщен таким вниманием, а команда прокричала в честь японца троекратное ура.
На следующий день Такатай Тахи снова прибыл к Рикорду на судне своего друга – высокопоставленного чиновника Сампея. Судно было украшено цветной полосатой материей и большим красным шаром на мачте. На корме развевался флаг, принадлежавший Сампею, и другие знаки его высокого звания.
На этот раз Такатай Тахи доставил на «Диану» известие, что японские власти готовы освободить Головнина и его спутников. Нужно только доставить Сампею и его чиновникам письмо иркутского губернатора.
«Диана» спешно ушла в Охотск, откуда тринадцатого августа в третий раз отправилась к берегам Японии с требуемым письмом губернатору Матсмая и с ценными подарками японским чиновникам.
ПРОБЛЕСКИ НАДЕЖДЫ
Головнина и Мура привели в канцелярию губернатора. Там чиновник показал им два письма капитана Рикорда – одно кунаширскому начальнику, другое Головнину.
Впервые настоящая надежда охватила истомившихся узников. Но не суждено ли и этой надежде окончиться горьким разочарованием? Ведь уже пришлось пережить тяжелую историю, связанную с японцем Леонзаймо, обещавшим Рикорду содействовать освобождению русских. Получив свободу и прибыв на родину, этот японец стал настойчиво доказывать властям, что Россия готовит нападение на Японию и что «Диана» под командованием Головнина пришла к берегам Кунашира, чтобы обстрелять японские селения, как это сделала раньше «Юнона» под командованием Хвостова.
Много сил отняла тогда у Головнина борьба с вымыслами Леонзаймо. Измученный новыми длительными допросами, Хлебников впал в нервное расстройство, Мур окончательно замкнулся в себе, а матросы были измучены и физически и нравственно. Помогла Головнину порядочность губернатора, который оказался умным человеком. Вместе с высшими чиновниками он уличил Леонзаймо в противоречивых вымыслах, и тот вынужден был сознаться во лжи.
И вот теперь – эти письма Рикорда с хорошими известиями и вера в скорое освобождение пленников при дружеском посредничестве другого влиятельного японца – Такатая Тахи, который, по словам Рикорда, сможет правдиво рассказать о добром расположении русских властей к японцам.
Мучительное нетерпение овладело Головниным и его товарищами по несчастью. Ко всему прибавилось не покидавшее их естественное желание узнать подробности о событиях войны с Наполеоном. Вероятно, эти события ускорили и решение японского правительства об освобождении Головнина и его спутников. Эта таинственная Россия победила непобедимого. Стоит ли раздражать такого соседа?
Кумадзиро по секрету сообщил русским, что вскоре их переведут в Хакодате, и если русское судно привезет удовлетворительный ответ из Охотска, то губернатор имеет полномочия отпустить русских на родину. Отведенный пленникам дом был прибран. Питание улучшено. Стража снята.
Было особенно приятно замечать, как простые японцы всячески выражали свою радость, видя, что власти переменили свое отношение к русским. Пленники получали подарки, и сами старались отблагодарить, как могли. Штурман Хлебников переписывал и объяснял японскому ученому все известные ему новейшие научные формулы и таблицы кораблевождения, а Головнин и Мур раздарили переводчикам свои книги и личные вещи.
В жаркий летний день, когда на улице был весь Матсмай, русские моряки двинулись в путь к Хакодате. Теперь главной заботой конвоя было обеспечить в пути удобства для русских. В Хакодате их поселили в домике с садиком и видом на море. Здесь было чисто и светло, но время стало тянуться еще мучительнее.
Японцы требовали от Головнина написать русскую грамматику и другие работы о России, о русском языке, о русском времяисчислении. Тёскэ, Кумадзиро и ученый-астроном продолжали мучить офицеров расспросами самого различного характера.
– Что означает слово «достойный»? – спрашивал Кумадзиро.
Головнин отвечал:
– Почтенный, похвальный.
– А вот во французском словаре есть слово digne. Что оно значит?
– Оно как раз и значит достойный.
– Значит, виселица – это награда?
– Виселица – это страшное орудие смерти.
– А вот здесь написано по-французски – «достойный виселицы». Как это понимать?
Часами шли такие разговоры. Можно было сойти с ума. А время уходило и уходило – день за днем, неделя за неделей.
Наконец двадцать первого сентября пришло известие о прибытии «Дианы». С большим трудом, при неблагоприятных ветрах, Рикорд сумел ввести шлюп в залив Эдомо, или Эдермо.
Пока «Диана» лавировала, глазам русских представали все новые батареи. У орудий – груды ядер. Неужели японцы решили повторить предательский трюк с арестом Головнина, Хлебникова и матросов?
Головнин спросил Тёскэ – возможно ли это? Но Тёскэ смеялся. Как непонятливы русские!
– Мы бы собрали и больше войск и артиллерии. Вы должны радоваться и гордиться. Таков наш обычай.
У Рикорда на судне был человек, знающий японский разговорный язык. Но витиеватый язык чиновников был ему недоступен. Рикорд обратился к японцам с просьбой писать ему бумаги как можно проще. Японские чиновники покачали головой. Это невозможно. Простой язык они считают ниже своего достоинства. Писать просто может только простой человек. Ни один чиновник не опозорит себя низким стилем послания. Просьба оказалась невыполнимой.
Японцы нашли послание капитана Миницкого написанным благоразумно. Их подкупало и то, что охотский губернатор просил японское правительство отнестись милостиво к японцу Леонзаймо, бывшему в России.
Тридцатого сентября 1813 года состоялось свидание Рикорда с японским губернатором.
Переводчики рассказали Головнину, что Рикорд передал губернатору письмо иркутского губернатора и подарки – золотые часы и редкие материи. Часы изображали лошадь у водопоя и привели японцев в изумление и восторг. Когда следовало отбивать время, лошадь опускала голову столько раз, сколько показывала часовая стрелка.
Величайшей радостью, вызвавшей у пленников слезы, была их встреча с Такатаем Тахи – японцем, побывавшим в России. Это был друг – искренний и деятельный.
Благополучный исход свидания Рикорда с губернатором рассеял последние сомнения. Пятого октября состоялась встреча Головнина с Рикордом. Василию Михайловичу для этой встречи принесли треуголку, саблю и... платье японского шелка и покроя.
Перед этим Головнин сбрил бороду, а волосы остриг в кружок по-украински. Все это было похоже на маскарад, но возврат оружия был настолько знаменателен и радостен, что Головнин не решился оскорбить японцев отказом от их одежды. Так же пестро были одеты Хлебников, Мур и матросы.
В торжественной обстановке губернатор зачитал русским пространную бумагу об освобождении. Во всем был обвинен лейтенант Хвостов. Теперь японское правительство убедилось в том, что командир «Юноны» действовал не по приказу Российского правительства, а самочинно, и решило освободить русских моряков. На следующий день они вступят на борт «Дианы».
Головнин вежливо, но сохраняя достоинство, благодарил губернатора. Все, и японцы, и русские, были рады, и только один Мур был печален. Но оставаться в Японии он уже не хотел.
Весь этот день к русским приходили японские чиновники, военные, офицеры и солдаты.
Японские чиновники с предельной щепетильностью вернули бывшим пленникам их личные вещи и щедро снабдили припасами на дорогу.
Такатай Тахи проводил русских до взморья, усадил всех на губернаторскую шлюпку, и она в сопровождении лодок с провожающими торжественно двинулась к «Диане».
Два года, два месяца и двадцать шесть дней тяжелого пленения, ожидания мучительного конца, неуверенности остались позади.
На палубе «Дианы» состоялась незабываемая встреча – праздник и для освобожденных, и для освободителей. Говорили, перебивая друг друга, с сияющими лицами, обменивались рукопожатиями. Не было конца объятиям, поцелуям, поздравлениям, расспросам.
Все трудное, угнетающее осталось позади. Впереди была встреча с близкими, с победоносной Родиной.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Камчаткой уже овладела зима. Плотно надвинуты снежные шапки на обрывистые, скалистые вершины. Ниже темнели прибрежные густые леса.
В столицу и Охотск были посланы сообщения о благополучном возвращении пленников. «Диана» ремонтировалась после трудного похода. Головнин жадно читал сохранившиеся в Петропавловске столичные газеты, – эти два года были насыщены крупнейшими событиями.
Постепенно отходили душой и телом от перенесенных тягот Головнин и его спутники. Вызывало беспокойство лишь настроение мичмана Мура, который все более погружался в мрачное отчаяние, стыдясь своего слабодушия, проявленного в плену.
После отказа Мура остаться в Японии товарищи не попрекали его за временное отступничество. Строгий к себе Головнин был строг и к другим. Но строгость его не была жестокостью. Еще в Японии он несколько раз беседовал с Муром, стараясь ободрить его, вернуть ему самоуважение, подсказывал путь к этому – нелегкий и долгий. И самая сила раскаяния Мура свидетельствовала о непогасших добрых началах его души, – ведь он был еще так молод.
Одно время казалось, что Мур стал успокаиваться – начал ходить на охоту. Но однажды наступил вечер, а он не возвращался... Нашли его на берегу озера в луже крови. Мур заменил в заряде дробь на два куска свинца, которые и были обнаружены при вскрытии в его сердце.
Офицеры «Дианы» поставили на его могиле каменное надгробие с вырубленными на нем словами:
Отчаяние
ввергло его в заблуждение
Жестокое раскаяние
их загладило
а
смерть
успокоила несчастного
Семь лет прошло с тех пор, как «Диана» оставила Кронштадтский порт. Петербург, знакомые, друзья вспоминались как что-то бесконечно далекое.
Получив приказ вернуться на родину при первой возможности, Головнин со всей энергией стал готовиться к долгому и трудному пути через Сибирь.
Рикорд рассказывал своему другу о путешествии в Иркутск, стараясь в юмористических тонах изобразить своеобразие этого пути. Головнин слушал не перебивая, но по его взгляду и невольным жестам можно было понять, что воображение подсказывает ему истинный смысл и меру тех усилий, какие потребовались другу в этом героическом походе.
Выехать из Петропавловска удалось только второго декабря. Ехали на собаках, целым поездом. Население Петропавловска устроило Головнину торжественные проводы.
В Иркутск Василий Михайлович прибыл в конце апреля, а в Петербург – двадцать второго июля 1814 года.
Здесь, в столице, его ждали приятные новости. Он получил чин капитана второго ранга, орден Владимира первой степени и пожизненный пенсион в полторы тысячи рублей в год.
Все спутники Головнина также получили новые чины, денежные награды и ордена. Даже курильцу Алексею был пожалован почетный кортик и разрешение получать бесплатно по двадцать фунтов пороха и сорок фунтов свинца ежегодно.
Пережив первые шумные дни чествований, визитов и отдохнув немного, Головнин принялся писать отчет о своем путешествии, о пребывании в плену у англичан и японцев. Его заметки о плавании «Дианы», о японском государстве, о нравах японцев были отпечатаны за счет правительства.
Уже в 1815 году журнал «Сын отечества» напечатал увлекательные записки Головнина о приключениях русских моряков, побывавших в японском плену. Эти записки были переведены на европейские языки. Великий германский поэт Генрих Гейне впоследствии восхищался не только романтическим рассказом, но и умной наблюдательностью автора записок.
Друг Пушкина, декабрист Вильгельм Кюхельбекер, записал в своем дневнике: «Читал записки В. Головнина – без сомнения одни из лучших и умнейших на русском языке и по слогу и по содержанию».
ЧАСТЬ II
«КАМЧАТКА»
НЕВЕСТА ИЛИ ПОХОД?
Головнин увидел Евдокию на балу. Потом в доме родственников по матери, куда ввел его Рикорд. Ворвалось в сердце незнакомое, невесть откуда пришедшее волнение.
Лутковские не имели в Петербурге своего дома. Глава семьи, суворовский полковник, жил в небогатом имении в Тверской губернии и больше всего интересовался охотой, предоставляя деятельной и хлопотливой жене устраивать судьбу детей.
Мальчиков Лутковская отдала в Морской корпус, а сама с дочкой – девицей на выданьи – жила у дяди.
Василий Михайлович, чувствовавший себя с женщинами порядочным бирюком, вдруг ощутил, что с этой девушкой он мог бы часами молчать, не скучая, и, что еще более странно, мог бы говорить о море.
Расспрашивая Василия Михайловича о его приключениях, Дуня не восклицала «Ах, как интересно!» и никогда не прерывала. В глазах ее можно было прочесть огромное волнение и сочувствие. Слушая о плене, она страдала сама. Ее большие голубые глаза расширялись, замирали не мигая...
Головнин впоследствии никогда не мог вспомнить, как получилось, что он и Дуня заговорили о взаимной приязни.
Василий Михайлович просил Рикорда позондировать почву. Оказалось, что почва уже подготовлена.
– Она только и говорит, что о тебе.
Рикорд впервые за многие годы дружбы увидел, что Василий Михайлович может так краснеть. Ему оставалось только отвернуться, чтобы не смущать приятеля еще больше.
Все шло гладко, все было обговорено. Но в это время Василия Михайловича вызвали в адмиралтейство и предложили второе кругосветное путешествие на небольшом, но все же больше «Дианы», фрегате «Камчатка».
Счастливый и потрясенный Головнин пришел к невесте с новостью. Евдокия слушала его внимательно и явно радостно, а затем закрыла глаза и требовательным тоном спросила:– Вы же можете взять жену с собой?
Это было столь неожиданно, что Василий Михайлович растерялся.
– Вы бы рискнули?.. В такое путешествие? Ведь это по меньшей мере на год.
– А вы разве сомневались?
«Так вот ты какая!» – думал Головнин. Но он вспомнил долгие месяцы странствий на «Диане», Симанскую бухту, японский плен... И еще – единственная женщина на судне. Привилегия капитана. Нет, это никуда не годится!
– Это невозможно, – сказал Головнин и продолжал, редко расставляя слова: – Вы боитесь, что слишком долгая разлука может изменить ваше решение?
Дуня долго молчала, потом взяла его за руку и просто сказала:
– Я буду ждать вас сколько надо, но вы должны обещать мне, что будете беречь себя... и не попадете опять в какой-нибудь плен... – Она вдруг зарыдала и убежала из теткиной комнаты, где они сидели вдвоем.
Для Головнина началась ожесточенная схватка со всеми учреждениями, причастными к снаряжению судна, отправляемого в кругосветное путешествие. Опыт «Дианы» делал Головнина требовательным, а его популярность и авторитет позволяли ему быть настойчивым.
– Это тот самый Головнин?
– Да, да. Английский, японский плен... Подвиги... Высочайший приказ...
И «лицо» в легком раздумье подписывало требование.
Шлюп, или малый фрегат, «Камчатка» строился на той же Охте хорошо известным Головнину великолепным мастером Стоке. На этот раз все делалось основательнее и быстрее.
Двенадцатого мая «Камчатка» была спущена на воду. Чтобы провести корабль через невские мели, его подняли на полтора фута при помощи пяти плоскодонных ботов и целой серии пустых бочонков. Девятого июня фрегат был на Кронштадтском рейде.
После посещения «Камчатки» царем все начальники адмиралтейских экспедиций просто щеголяли своим благоволением к фрегату и его командиру. Лучшие съестные припасы, медицинские и противоцинготные средства, лучшие хронометры, карты – все было предоставлено Головнину.
Капитан со всей решительностью отстаивал право отбора экипажа. Уже знали – писать рекомендательные письма бесполезно.
На «Камчатку» были зачислены все желавшие из тех, кто плавал на «Диане».
Василий Михайлович долго думал о Филатове. Многое в нем было неприятно и даже враждебно. Но нельзя было вычеркнуть из памяти и три тысячи верст на нартах через камчатские перевалы, ночевки в чумах, вместе перенесенные холод и голод.
Однажды к Головнину явился молодой человек с лицом заросшим, но выразительным. Он представился:
– Художник Тиханов.
– Вас прислали по моей просьбе? – спросил Головнин. – Я писал вице-президенту Академии художеств.
– Нет, я сам... Я слышал, вам нужен художник.
Головнин молчал, но молодой человек уже разворачивал и расставлял у стен, у ножек стола, у диванов малые и средние холсты и картоны.
Казалось, художник наблюдал своих героев на рынке или просто на перекрестках улиц и на ходу схватывал их лица, гримасы, глаза, пальцы рук, ветошь нищих одежд и позолоту военного шитья, тепло бабьих платков и полушалков.
Головнин смотрел долго и внимательно.
– А как насчет пейзажа? Горы, пальмы, утесы... Море...
– Это не труднее... – улыбнулся юноша.
Он собирался тут же доказать это. Из мешочка он вынимал карандаши и уже повернул какой-то картон, чтобы использовать его обратную сторону.
Это окончательно подкупило капитана.
– Хорошо. Я беру вас. Оставьте адрес в адмиралтействе и будьте готовы.
Другой раз к нему ворвался молодой мичман. Напрасно неизменный Григорьев пытался задержать его.
Разгневанный Головнин обрушился на смельчака.
Мичман стоял вытянувшись и молчал.
Потом Головнин опустился в кресло и уже спокойно спросил:
– Вы, собственно, откуда?
– Из Свеаборга, господин капитан второго ранга.
– Кто вас отпустил?
Мичман молчал.
– Вы, разумеется, проситесь в вояж?
– Так точно, господин капитан второго ранга.
– И, по вашему расчету, я не только должен принять вас в число офицеров «Камчатки», но и убедить ваше свеаборгское начальство в том, что за нарушение дисциплины буду отвечать я, Головнин?
Мичман не ответил и только еще больше вытянулся.
– Что же вы молчите? Отвечайте!
– Господин капитан второго ранга! Если вы откажете мне, мне придется отсидеть на гауптвахте, а то и хуже, но если вы согласитесь принять меня, никто не посмеет возражать. Меня пожурят, и тем дело кончится.
Головнин уже не сердился. Он был даже польщен. Чем-то этот мичман ему нравился.
– Ваша фамилия?
– Барон Фердинанд Врангель.
– Кто вас рекомендует?
Молодой человек развел руками.
Это еще больше понравилось Головнину.
– Хорошо, я напишу вашему начальнику. – И вдруг строго прибавил: —А теперь идите. Что получится, узнаете.
Так же неожиданно был принят и окончивший Царскосельский лицей Федор Федорович Матюшкин.
– Я очень надеюсь на вас, дорогой Василий Михайлович. На кого же еще надеяться!.. Четверо сорванцов да дочка. А я одна... Муж в деревне. Его в город и не вытянешь. Ему бы только с ружьем... Жаловаться, конечно, я не могу, дети у меня неплохие, только вот Ардальон... – Лутковская вынула платок, большой, порядком измятый, и тут же, спохватись, спрятала. – Молю вас, будьте ему отцом... Вы с ним твердой рукой... И еще, – голос ее перешел на шепот, а пальцы потянулись к рукаву парадного капитанского мундира, – за младшего боюсь. Своевольный он и на слово прям. Всего тринадцать лет, а все ему не так. Где набрался, не знаю...
Головнин слегка покачивал с начесами на висках головой. Он не столько слушал торопливую речь будущей тещи, сколько прислушивался к голосам в соседних комнатах. Вот резковатый, ломающийся баритон Ардальона, вот мягкий, раздумчивый, певучий голос Дуни. Дуня из всех братьев внимательнее всего к Ардальону. Он был разжалован из гардемаринов в матросы за пьянство. Сейчас восстановлен. Головнин берет его на «Камчатку» из уважения к семье невесты.
– Вот и хорошо, хорошо! Так надеюсь на вас! – А в глазах и доверие, и материнская тревога. Говорят, хоть и справедлив, но строг будущий зять. Твердая рука... К матросам внимателен, но пьяницу на «Диане» заковал в железа. Трудно приходится матери...
– Дуня! – позвала Лутковская, заслышав голос дочери за дверью.
– Я, мама!
Головнин тяжело поднялся из кресла. Он, суровый капитан, не то чтобы робел перед этой покорившей его девушкой, но на людях не находил слов – не мог же он вести при посторонних те серьезные и душевные разговоры, которые возникали у них, когда они были наедине.
– Дуня! – сказала мать, поднимаясь. – Сегодня Василий Михайлович у нас с прощальным визитом. На днях «Камчатка» уходит в море. Я пойду по хозяйству, а ты посиди с гостем.
Пухлой рукой она провела по волосам девушки и выплыла из комнаты.
Дуня села в кресло, сложив руки на коленях. Потом подняла глаза на жениха.
Головнин взял ее руку, покорную и нежную, почувствовал на ладони небольшую мозоль, повернул ладонью кверху и робко поцеловал маленькое пятнышко.
– Это я капусту шинковала, – застыдилась девушка. – Ужасно люблю шинковать капусту!
– А я любил в детстве кочерыжки грызть. Хрустят на зубах так звонко.
– И Ардальон тоже любит. – Потом, помолчав: – Вы не будете очень строги к Ардальону? Он в душе очень хороший.
У Головнина собрались складки на лбу.
– Вы же слышали, я ко всем строг.
– И ко мне будете строги?
Дуня отвела взор в сторону. Она немного побаивалась своего жениха. Но очень немного. Так – чуть-чуть.
– Когда вы вернетесь?
– Если будете очень ждать – вернусь скорее. Напишите мне письмо на Петропавловск. Письмо будет идти полгода, а «Камчатка» – месяцев семь-восемь.
– В плен вы больше не попадете?
– Сейчас войны нет. Надеюсь...
Она следила, как расплывалось в улыбке его мужественное лицо. Потом вдруг смелела, сама брала его за руку и тихо, но быстро говорила. Она говорила так, как будто была одна и вслух высказывала свои мысли в самых простых и душевных словах. И Василий Михайлович чувствовал, что это так нужно ему... У него есть боевые товарищи, друзья, которых он уважает. Были люди, силе духа которых он удивлялся и которым подражал. А теперь есть еще и подруга, которую он просто и сильно любит.
– Я буду каждый день молиться за вас. – Глаза Дуни расширились и заблестели слезой.
Головнин припал к ее руке долгим, напряженным поцелуем. Дуня привлекла к себе его большую кудлатую голову. Да, это была подруга, милая, близкая...
– Я приготовила для вас подарок.
Под этим предлогом удобно было скрыть слезы. Дуня упорхнула, а на смену ей появился самый младший из Лутковских, тринадцатилетний гардемарин Феопемпт. Он тоже поступал на фрегат к Головнину. Это был не по возрасту высокий, немного угловатый юноша.
– Господин капитан второго ранга, – обратился он к Головнину.
– Пока мы в вашем доме, я для вас Василий Михайлович,– сказал, вставая, Головнин. – Но на судне... Я буду вам благодарен, если вы будете со мной, как все. На судне будет иногда трудно, иногда скучно, однообразно. Возьмите с собой учебники. Тетрадь для записей.
Лутковская появилась в парадном платье из шелестящего тяжелого шелка.
– Ну что ж, дорогой Василий Михайлович, пойдемте к столу. Время идет. Вам еще добираться до Кронштадта.
– Ничего, гребцы у меня молодые, сильные. Вмиг домчат.
– А мне разрешите погрести? – встрепенулся Феопемпт.
– Не знаю – весла-то нелегкие. Там посмотрим.
В годовщину славной Бородинской битвы «Камчатка» покинула Кронштадт.
