Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Приехали мы к гостинице «Москва», где мне предоставили шикарный, хотя и одноместный номер. Там я и привёл себя в порядок. Главное – там была горячая вода, так что на целых полчаса я пропал в ванной, стоя под душем с горячей водой. Наконец всласть намывшись, я побрился, а то щетина начала пробиваться, а на приём в Кремль и к высокому начальству нужно явиться при полном параде. Сразу после этого в номер вошли трое – нет, не для ареста: принесли новенькую парадную форму уже с четырьмя шпалами и прямо тут же принялись её подгонять по моей фигуре. В итоге через полчаса на мне была новенькая парадная форма, идеально сидящая на мне. Затем я сходил пообедал – деньги были, где спрашивается их тратить на фронте, а тут как раз к месту пришлись. Конечно, особых разносолов в меню ресторана не было, война всё же идёт, но вполне нормально поесть удалось без проблем. Давно уже я так хорошо не ел, а то в немецких тылах и в окопах и обычной каше с тушёнкой будешь рад, лишь бы горячая была да побольше.

Ещё через пару часов меня наконец повезли в Кремль, и опять поехали на моей машине в сопровождении моих бойцов. На въезде в Кремль охрана напряглась, увидев мои машины, но «Хорьх» сопровождения просто отъехал в сторону, а мою машину пропустили.

Георгиевский зал Кремля ослеплял блеском люстр и белизной мрамора. Я в новеньком мундире полковника чувствовал себя не в своей тарелке – здесь было слишком тихо по сравнению с уже привычным мне лязгом гусениц и разрывами снарядов. Да и так, в прошлой жизни я тоже не бывал на подобных приёмах или местах, а потому и чувствовал себя тут абсолютно чужим. Благо что оказался я тут не один: ну ещё бы, ради меня любимого никто даже сейчас не стал устраивать такое. Было около трёх десятков человек, в основном все военные, но человек пять были в гражданке, причём, что меня удивило, именно в костюмах. В это время для большей значимости любили щеголять в полувоенной одежде, а именно во френче. Почти все ответственные или полуответственные товарищи ходили так, а тут явно чисто гражданские, а не чиновники или управленцы.

Прождали не очень долго, а затем началось награждение: стали по очереди вызывать. Громко объявляли, за что награждают и чем, затем короткие слова благодарности – и следующий. Но вот что сразу бросилось в глаза, так это присутствие тут самого товарища Сталина. Он стоял у стола, накрытого красным сукном, а кроме него были Шапошников, Ворошилов и Калинин. Наконец вызвали меня. На ватных ногах выхожу: всё же Сталин – это личность, причём с большой буквы, и как бы потом его ни пытались оболгать и опорочить, но правду всё равно не скрыть.

Верховный, попыхивая трубкой, внимательно разглядывал молодого полковника. В его глазах светилось не просто одобрение, а расчётливый интерес.

– Товарищ Ковалёв, – голос Сталина звучал негромко, но заполнял всё пространство зала. – Вы показали нам, что один смелый и умный командир стоит целой дивизии, если он знает, за что воюет. Захват Гёпнера и разгром его штаба – это подарок, который трудно переоценить.

Михаил Иванович Калинин, по-стариковски суетясь, приколол к кителю Игоря орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза. – Служу Советскому Союзу! – чётко отрапортовал я, хотя внутри у меня всё дрожало. Я отлично понимал: эта звезда – не только высшая честь, но и броня, которая позволит мне спорить с генералами. Хотя надеюсь, и без неё у меня уже есть репутация не просто удачливого командира, а именно умелого, который отлично знает, как именно надо воевать в тех или иных условиях.

– Мы не просто даём вам награду, – добавил негромко Сталин, подходя ближе так, чтобы это услышал только я. – Мы даём вам мандат. Ваша бригада теперь – наш главный калибр на Севере. Идите, товарищ Шапошников ждёт вас для серьёзного разговора.

Из Кремля мы поехали в Генштаб – благо что был он недалеко от Кремля, причём снова каждый на своей машине. Как только мы выехали, так сразу позади нас пристроилась моя машина сопровождения.

В кабинете начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова пахло табаком и старыми картами. Маршал, славившийся своей академичностью и вежливостью, жестом пригласил меня к огромному столу, на котором была развёрнута карта Волховского фронта. – Садитесь, Игорь Сергеевич, – Шапошников устало протёр очки. – Давайте, как говорили в царской армии, без чинов. Нам предстоит Любанская операция. Задача – деблокировать Ленинград. Посмотрите на карту.

Я присмотрелся. Синие стрелы немецких позиций вгрызались в наши позиции в районе Мясного Бора. Основной удар планировался через узкую горловину в лесах. – Борис Михайлович, – я решился, раз уж подвернулась такая возможность, всё же Шапошников не дуболом, думать и слышать собеседника умеет. – Позвольте высказать свои опасения. Я прошёл эти места… то есть я изучал доклады разведки. Там болота. В январе, даже несмотря на нынешние морозы, они могут не промёрзнуть до дна из-за торфа. Узкий коридор – это ловушка. Если немцы перережут нам горловину, а они мастера на такие вещи, то вся 2-я ударная армия окажется в мешке. Снабжение по одной узкоколейке в лесу – это катастрофа. Кроме того, расстояние от предложенного вами места слишком велико до Ленинграда.

Шапошников, внимательно выслушав меня, посмотрел, ненадолго задумался и наконец произнёс:

– Вы предлагаете другой вариант?

– Так точно. Удар вдоль берега Ладожского озера на Шлиссельбург. Расстояние значительно меньше, а кроме того, правый фланг в таком случае оказывается прикрыт Ладогой. Немцы не смогут нас окружить полностью, даже если им удастся перерезать коридор. Если мы прорвёмся к Шлиссельбургу, то тогда мы не просто расширим коридор – мы создадим надёжную артерию. Имея в тылу Ладожское озеро, по льду которого можно будет подвозить нам припасы, можно будет после этого смело выдавливать немцев от озера, тем самым расширяя коридор. Одновременно с этим необходимо срочно строить железную дорогу вдоль Ладоги, хоть узкоколейку. Главное – это чтобы она продержалась хотя бы год. Сначала будет снабжать нашу армию, а потом и Ленинград. А Любань… как вы предлагаете… Любань слишком глубоко в лесах. Мы там завязнем, а в случае если противник перережет пробитый нами коридор, то в итоге потеряем всю армию.

– Товарищ Сталин требует от нас решительных действий и полного разгрома 18-й армии, – вздохнул Шапошников. – Но ваши доводы имеют смысл. Особенно по части проходимости техники. КВ в торфяниках – это неподвижные мишени.

– Именно поэтому я прошу разрешения действовать моей бригаде автономно, – продолжал я. – Дайте мне возможность пробить коридор к Шлиссельбургу, если вы так и оставите основным местом удара Любань. Если я захвачу побережье и пробьюсь к Шлиссельбургу, то немцы просто будут вынуждены отозвать значительные силы на парирование моего удара. Это не только поможет армии генерала Власова, но и Ленинград получит не «дорогу жизни» по льду, а сухопутную связь с Большой землёй. К тому же в Ленинграде Кировский завод. Там тысячи мастеров, которые могут модернизировать мои танки прямо на месте. Теория и практика – разные вещи, в ходе эксплуатации КВ я увидел его недостатки и хочу их исправить, благо, что в заводских условиях это вполне реально. Зато в итоге мы получим, можно сказать, танк следующего поколения. Я даже так могу смело утверждать, что не позднее следующей осени мы встретим новые немецкие танки. Как минимум – значительно модернизированные «четвёрки». Даже навскидку могу вам сказать, что именно сделают немцы.

– И что же? – Шапошникова это всерьёз заинтересовало.

– Увеличение лобовой брони до 70–90 мм, а также значительное увеличение длины танкового орудия до 50–60 калибров. Такой танк как минимум сравняется с нашим Т-34, а то и превзойдёт его по боевой мощи, да и КВ при встрече с ним тоже не поздоровится. Так что уже сейчас стоит начинать разрабатывать следующее поколение тяжёлых танков, да и Т-34 тоже не помешает модернизировать. Правда, там проблемы с тем, что перед танка сильно перетяжелён, но думаю, можно будет это в итоге исправить.

Разумеется, можно, я ведь знал про Т-44, который хоть и был похож на Т-34, но по сути был уже совсем другим танком, да и Т-43 тоже был довольно неплохим. Шапошников долго молчал, постукивая карандашом и раздумывая над моими словами. Наконец он произнёс:

– Хорошо, полковник. Я доложу ваши соображения Ставке. Ваша бригада будет придана 2-й ударной, но с правом самостоятельного выбора тактических решений на острие прорыва. И ещё… по поводу генерала Власова. Он сейчас заместитель командующего Волховским фронтом. Человек амбициозный, удачливый. Постарайтесь найти с ним общий язык, но… держите ухо востро.

Я кивнул: всё же я знал о генерале Власове гораздо больше, чем мог сказать маршал. Послезнание – великая сила. Я уже развернулся уйти, когда Шапошников меня спросил:

– Вы упоминали модернизацию на Кировском заводе. Что именно вы хотите сделать?

Я достал из планшета наброски, сделанные ещё в эшелоне.

– Первое: новая форма лобовой части КВ. Рациональные углы наклона, как у Т-34. Немцы перейдут на длинноствольные пушки – это напрашивается само собой, и тогда старая броня их не удержит. Второе: как минимум 85-мм пушка на базе зенитки, причём желательно не только на КВ, но и на Т-34. Нам нужен «длинный кулак». И наконец третье: самоходки на базе КВ со 100-мм морскими орудиями в качестве тяжёлого «истребителя танков». В Ленинграде на складах Балтфлота они есть. Это позволит нам уничтожать доты и тяжёлые танки врага с двух километров.

Шапошников с интересом рассматривал чертежи. – Вы, Игорь, мыслите не как танкист, а как инженер-стратег – это редкость. Если вы прорвётесь в Ленинград и запустите это в производство – мы перевернём ход войны. Идите. Даже если мне не удастся изменить направление основного удара, я сделаю всё, чтобы вы смогли своими силами ударить на Шлиссельбург по берегу Ладоги.

Выйдя из здания Генштаба, я посмотрел на свои часы. Шёл конец декабря 1941 года. До начала январского наступления оставались считанные дни. Вторая ударная армия уже начала выдвижение. Впереди были леса, болота и кровь, но теперь у меня был «медвежий» мандат и звезда Героя. Я собирался переписать историю Мясного Бора.

Глава 11

Глава 11

Чего не мог знать наш герой, так это то, что генерал Власов в реальной истории стал командовать 2-ой ударной армией лишь с 20 апреля 1942 года, когда он заменил тяжело заболевшего генерал-лейтенанта Клыкова. Однако здесь история уже пошла другим путём и генерал Власов изначально был назначен командовать 2-ой ударной армией, одновременно являясь и заместителем командующего Волховским фронтом.

Этот факт, впрочем, не сильно менял мою главную задачу. Эшелоны 1-й гвардейской танковой бригады «Бешеные медведи» разгружались в условиях жесточайшего мороза и пронизывающего ветра. Ледяной ад Волховского фронта встречал нас во всей своей неприглядной красе. Металл обжигал руки даже через рукавицы, густая смазка стыла, а дыхание мгновенно превращалось в иней на воротниках полушубков.

Сразу по прибытии я отправился в штаб 2-й ударной армии, чтобы представиться командованию. Штаб располагался в крепких бревенчатых избах, жарко натопленных, но всё равно пропитанных нервным напряжением скорого наступления.

Генерал-лейтенант Власов оказался мужчиной высоким, статным, с крупными чертами лица и внимательным, цепким взглядом сквозь круглые очки. На его груди красовались награды, в том числе и новенькие, полученные за оборону Москвы, и кстати награждали нас вместе, но тогда я с ним не говорил, так как не было времени. Держался он с той уверенностью победителя, которую ему дала успешная защита Москвы. В этот момент истории он был настоящим героем, любимцем Сталина и одним из самых перспективных полководцев. Знать, во что превратится этот человек через полгода в глухих волховских болотах, было физически тяжело. Я смотрел на него и пытался найти в его лице признаки будущего предательства, но видел лишь амбициозного и жесткого генерала РККА.

– А, самый молодой полковник и Герой Советского Союза! Наслышан, наслышан о ваших «Медведях», товарищ Ковалёв, – Власов пожал мне руку крепко, по-мужски. – Ваша бригада прибыла как нельзя вовремя. Ударная мощь ваших экранированных КВ нам сейчас нужна как воздух. План такой: вы пойдёте на острие главного удара в районе Мясного Бора. Проломите немецкую оборону в горловине, а следом я введу в прорыв кавалерийский корпус и стрелковые дивизии на Любань. И вы пойдете с ними, как таран. Немцы не выдержат.

Он подошел к карте и уверенно провел рукой по синим линиям немецкой обороны. Я глубоко вздохнул.

– Товарищ генерал-лейтенант, первая часть вашего плана безупречна, – спокойно ответил я, расстегивая свой планшет. – Я ударю у Мясного Бора и проломлю их оборону. Но в сам прорыв на Любань мои танки не пойдут.

Власов медленно повернулся, его брови поползли вверх, а во взгляде мелькнул холодный металл. Находившиеся в избе штабные офицеры замерли.

– То есть как это «не пойдут»? – обманчиво тихим голосом переспросил Власов. – Вы, полковник, кажется, забыли, где находитесь. Танки должны развить успех в глубине!

– В лесах и торфяниках тяжелые танки потеряют маневр и превратятся в неподвижные доты, – я не отступал и выложил на стол конверт с печатями Генштаба. – Разрешите доложить приказ Ставки. Моя бригада действует по особому плану, утвержденному товарищем Шапошниковым. Я предлагаю вам операцию «Капкан», товарищ генерал.

Власов вскрыл конверт, пробежался глазами по строкам мандата, и его желваки заиграли.

– Слушаю вашу операцию, полковник.

– Мои КВ и Т-34 работают как тяжелый молот. Мы проламываем первую, самую укрепленную линию немцев у Мясного Бора. Как только оборона рухнет, ваши стрелковые дивизии и кавалерия устремляются в прорыв. Для немцев это станет шоком. Они решат, что это и есть наш генеральный удар для деблокады Ленинграда, и начнут стягивать к Мясному Бору все свои резервы со всего побережья Ладоги.

– А вы? – прищурился Власов, начиная понимать замысел.

– А мы в этот момент тайно снимаемся с позиций, совершаем ночной марш на север и бьем вдоль берега Ладоги прямо на Шлиссельбург. Немцы к тому моменту оголят этот участок, перебросив танки и артиллерию к вам. Вы получите прорыв фронта, а я – сухопутный коридор в Ленинград. Кроме того тут есть и второй фактор: немцы мастера обходных манёвров и создания котлов. На их месте я просто позволил бы вам вклинится поглубже в свою оборону, а потом перерезал бы коридор, взяв вашу армию в кольцо. С операцией «Капкан» мы заставим немцев метаться. Сначала стягивать все свои силы со всего фронта к месту вашего прорыва, а затем, когда я нанесу основной удар на Шлиссельбург они будут вынуждены вместо того, что бы пытаться взять вас в кольцо, снова перебрасывать свои силы, но уже назад. Для них главное, это не уничтожить вашу армию, а не допустить деблокады Ленинграда.

Власов долго смотрел на карту, обдумывая услышанное. Идея использовать мой полк для грязной работы по взлому обороны его вполне устраивала. И действительно, то, что немцы после моего удара на Шлиссельбург снова оттянут резервы, давало ему шанс войти в историю победителем.

– Рискованно. Если немцы разгадают маневр, вас раскатают на марше. Но план хорош. Утверждаю. Готовьте бригаду к взлому первой линии.

Вернувшись в расположение, я немедленно созвал техническую службу. – Главная проблема – грунт, – объяснял я инженерам. – Снимаете со всех разбитых тракторов и вагонов листовое железо. На каждый третий трак гусениц КВ и Т-34 наваривать расширители по десять сантиметров с наружной стороны. Мы сделаем танкам «снегоступы». Нагрузка на трансмиссию возрастет, но мы не утонем. Т-60 пойдут первыми, прощупывая наст.

Работа закипела. Двое суток полыхали синие вспышки сварки. Мои «маслопупы» совершили настоящее чудо, модифицировав гусеницы.

В назначенный день января Волховский фронт пришел в движение. Утро разорвалось тысячами залпов. Наш удар у Мясного Бора был страшен. Немецкие опорные пункты, рассчитанные на сдерживание пехоты, оказались не готовы к встрече с модифицированными КВ, которые не вязли в снегу благодаря нашим «снегоступам». 76-миллиметровые орудия в упор расстреливали немецкие дзоты. Мы буквально прогрызли немецкую линию обороны за шесть часов непрерывных боёв, оставив после себя перепаханное поле и горящие остовы вражеских пушек. Короткие паузы делались только для пополнения боезапаса танков. Как только в образовавшуюся брешь с криками «Ура!» хлынули полки 2-й ударной армии, я отдал приказ, которого немцы никак не ожидали. – Всем батальонам! Отход! Заводи дымы! Хотя танки и другую бронетехнику я отвёл, но радистов оставил и они продолжили имитацию моего присутствия. В эфире шли активные переговоры между моими частями. Основной мотив, технические неполадки и подготовка техники для дальнейшего марша. Этим мы ввели в заблуждение «Функабвер», который тщательно отслеживал все переговоры в эфире наших частей. Под прикрытием дымовой завесы и надвигающихся сумерек моя бригада откатилась назад. Мы оставили Мясной Бор за спиной. Немцы, как я и рассчитывал, запаниковали. Радиоперехват уже через сутки доложил: противник оголяет северные фланги и лихорадочно гонит все свои резервы, самоходки и артиллерию к Мясному Бору, чтобы закрыть прорыв Власова.

А мы тем временем совершали изматывающий, скрытный марш-бросок на север. Двигались только по ночам, соблюдая жесточайшую светомаскировку и никаких радиопереговоров. Известь на броне делала нас невидимыми на фоне заснеженных лесов. Спустя несколько суток мы вышли на исходные рубежи южнее Ладожского озера. Разведка Свиридова вернулась с радостными вестями: немецкие позиции перед нами были сильно ослаблены. Их лучшие противотанковые части сейчас месили грязь и снег под Любанью, пытаясь остановить двинувшуюся вперёд 2-ю ударную армию. По крайней мере первая часть нашего плана удалась. С помощью моей бригады армия Власова прорвала оборону противника и пошла вперёд. Было и ещё кое что в моём плане. Шапошников согласился усилить удар моей бригады на Шлиссельбург 124 механизированной дивизией генерал-майора Новикова. Его дивизия изначально выдвинулась сюда и прибывала также тайно. За эти несколько дней они успели изучить местность. Разведка его дивизии совместно с моими ребятами, которые также отправились прямо сюда, хорошо поработала за эти дни. Их основной задачей было тщательно изучить предстоящее место боя. Все немецкие укрепления и части, а также расположение оставшейся тяжёлой артиллерии. Ни одного языка, ни каких следов, лишь наблюдение. Через сутки после прибытия, когда мы немного подшаманили свою технику, а то марш дался нам не так легко, мы приступили к второй фазе операции «Капкан».

Я стоял в башне своего КВ, вглядываясь в стылую мглу. Впереди, всего в десятке километров, лежал Шлиссельбург, а за ним – задыхающийся в блокаде Ленинград и Кировский завод. – Ну что, потапычи, – прошептал я в ларингофон. – Немцы смотрят не в ту сторону. Пора показать им настоящий прорыв. По машинам! Заводи! Вперед, на Шлиссельбург!

Заревели дизели, выплевывая клубы черного дыма. Стальная лавина «Бешеных медведей» рванулась вперед, прямо по берегу Ладоги, туда, где противник меньше всего ожидал встретить наш главный удар. Тяжёлые КВ играючи проломили слегка ослабшую оборону противника. В целях полной конспирации, о предстоящем ударе не знал ни кто. Только ограниченное количество генералов в гештабе и Власов с командующим Волховским фронтом генералом Мерецковым. Десять километров до Шлиссельбурга мы с боями прошли за два часа. Немецкие огневые точки мои КВ расстреливали прямой наводкой, оставаясь неуязвимыми для немецких орудий. Даже кумулятивные снаряды не могли пробить экранированную броню КВ. Пробив сам экран, их струя лишь бессильно рассеивалась на броне танка. За КВ и Т-34 шли бронетранспортёры и Т-60, они зачищали своими пулемётами и малокалиберными пушками немецкие позиции от пехоты.

Гарнизон крепости Орешек и части Ленинградского фронта на правом берегу Невы были невероятно удивлены, когда увидели, что к левобережной части Шлиссельбурга со стороны немецкого тыла приближаются наши танки с бронетранспортёрами, причём в большом количестве. Лишь на подходе я приказал связаться как с самой крепостью, так и с руководством Ленинграда. К полудню коридор шириной километров в пять был пробит и зачищен, но этого было слишком мало. Как минимум коридор должен был быть километров в 20, а в идеале не меньше 50. Только так можно было гарантировать бесперебойную связь с Ленинградом. Вот тут в дело и пошла дивизия Новикова. Мои тяжёлые танки были сформированы в несколько манёвренных групп. Как только бойцы Новикова сталкивались с серьёзным сопротивлением немцев или их укреплённым пунктом, как подходила мангруппа на КВ или Т-34 и уничтожала его. К вечеру совместными усилиями нам удалось расширить пробитый коридор километров до пятнадцати. Утром следующего дня к нам присоединились и бойцы ленинградского фронта, две дивизии, и с новыми силами мы двинулись дальше. Сильнее всего нас задерживал снег, приходилось буквально пробиваться сквозь него, но за пару дней мы смогли оттеснить немцев ещё дальше. В итоге на четвёртый день коридор составлял порядка 30 километров. Как я и предполагал, спешно отозванные от 2-й ударной армии немецкие части, понукаемые Кюхлером, буквально сходу бросались в бой и моментально сгорали в ожесточенных контратаках. Я приказал вкопать свои КВ и Т-34 в снег по самые башни на южном фасе коридора, превратив их в ДОТы. Немецкие Pz.III и Pz.IV натыкались на 76-миллиметровые аргументы моих замаскированных танков и горели один за другим, не в силах нанести хоть какой существенный урон моим танкам.

Армия Власова у Мясного Бора также сразу почувствовала это: напор на нее со стороны противника резко ослаб. Сам Власов, не оставив без внимания мое предупреждение, не стал бессмысленно гнать войска в любанские болота. Он уделил особое внимание флангам своего прорыва, спешно строя на них укрепления, выделив для этого значительные силы и не давая немцам перерезать ему пути снабжения. Хотя это и ослабило его ударный кулак, но если у полковника Ковалёва всё получится, то вскоре немцы будут вынуждены отвести значительные силы назад. Как только всё станет ясно, тогда можно будет решать, что именно ему делать дальше.

Однако известие, что Ковалёв всё же пробил коридор к Ленинграду, выйдя к Шлиссельбургу, открывало для Власова новые перспективы. А именно – возможность окружения части немецкой армии. Если 2-я ударная теперь развернется и тоже сможет пробиться к Ладоге навстречу нам, то вся синявинская группировка немцев окажется в глухом котле. Конечно роль Ковалёва в успехи большая. Но если его армия сможет взять в кольцо северную часть немецкой армии, то и его заслуги будут оценены по достоинству. Да даже и так, операция «Капкан» может увенчаться успехом только при его участии. Он и так уже поучаствовал в ней нанося ложный, отвлекающий удар, который теперь должен перейти в основной, окончательно ликвидировав угрозу блокады и взяв в окружение значительные немецкие силы.

А тем временем по пробитому нами коридору в осаждённый город уже пошли первые колонны с продовольствием. Сначала робко, пробиваясь сквозь сугробы, но затем непрерывным потоком. Одновременно с этим, прямо на мёрзлой земле спешно укладывали шпалы железной дороги. Разумеется, что потом построят нормальную дорогу, с соблюдением всех требований, но сейчас была нужна любая дорога, лишь бы наладить поставки в Ленинград продовольствие, топливо и ресурсы, а из Ленинграда вооружение и технику. Не смотря на частичную эвакуацию и того, что многие рабочие ушли защищать свой родной город, промышленность города могла дать очень многое и этим надо было воспользоваться.

Интерлюдия. Ставка Группы армий «Север». Конец января 1942 года

Штаб командующего группой армий «Север» располагался в относительном комфорте, насколько это было возможно русской зимой. Однако в конце января 1942 года этот комфорт для нового командующего, генерал-полковника Георга фон Кюхлера, превратился в пытку.

Он сменил фон Лееба всего пару дней назад. Фюрер назначил Кюхлера с ясным приказом: стоять насмерть, никаких отступлений, Петербург должен вымереть. И до сегодняшнего дня синие линии вермахта на огромной штабной карте казались неприступной стеной. Сейчас эта стена рушилась на его глазах.

– Господин генерал-полковник, – начальник штаба генерал Курт Бреннеке с бледным лицом положил на стол свежие радиограммы. – Ситуация критическая. Мы сняли резервы 18-й армии с побережья Ладоги и бросили их к Мясному Бору, чтобы купировать прорыв 2-й русской ударной армии. Мы были уверены, что их тяжелая танковая бригада, взломавшая нашу оборону, завязла в болотах и требует ремонта…

– И? – глухо спросил Кюхлер, хотя интуиция старого вояки уже кричала ему об опасности.

– «Функабвер» ошибся. Русские вели с нами радиоигру, они дезинформировали нас. Оставили в армии генерала Власова радистов тяжелой танковой бригады с эмблемой медведя… той самой, что уничтожила штаб Гёпнера под Москвой, – голос Бреннеке дрогнул, – а её саму перебросили, она сейчас не под Мясным Бором. Она ударила вдоль Ладоги на соединение со шлиссельбургским гарнизоном русских.

Кюхлер резко обернулся, его лицо мгновенно пошло красными пятнами: – Как они прошли по заснеженному торфу? Наши инженеры клялись, что тяжелые танки КВ там утонут! Это физически невозможно!

– Они модифицировали гусеницы, господин командующий. Приварили к ним расширители. Но главное – скорость. Они прошли десять километров за два часа, сминая наши заслоны. Они вышли к Неве и соединились с частями Ленинградского фронта и гарнизоном Шлиссельбургской крепости. Коридор пробит.

Фон Кюхлер тяжело оперся на стол. Петербург, кольцо вокруг которого он сам выстраивал, будучи командующим 18-й армией, теперь получил сухопутную артерию. – Если русская 2-я ударная армия Власова у Любани сейчас повернет на север, навстречу этому танковому полковнику… – прошептал Кюхлер, глядя на карту. – Они отрежут наши дивизии у Синявино и Мги, взяв их в гигантский котел. Вся 18-я армия может оказаться в окружении!

– Что прикажете, господин генерал-полковник?

– Остановить все атаки на Любань! Немедленно развернуть резервы и бросить их к Шлиссельбургу! Вернуть кольцо любой ценой! Передайте Линдеману: если мы потеряем блокаду Петербурга, фюрер расстреляет нас всех.

Весть о том, что блокада прорвана, разнеслась по Ленинграду со скоростью лесного пожара, несмотря на отсутствие официальных сводок впервые часы. Связисты, которые обеспечивали связь, как только узнали, что со стороны большой земли к Шлиссельбургу прорвалась Тяжелая гвардейская танковая бригада, сразу сообщали эту воистину радостную весть всем знакомым. От военных эта новость очень быстро ушла к жителям осаждённого города. Изможденные, похожие на тени люди выходили на улицы, передавая из уст в уста одно слово: «Прорвали!».

На пятый день после прорыва ко мне на командный пункт прибыл делегат от Жданова. – Товарищ полковник! – капитан из штаба Ленинградского фронта козырнул, с трудом сдерживая эмоции при виде нашего закопченного вида. – Командование фронтом выражает вам благодарность. И еще… Товарищ Жданов лично ждет вас в Смольном. И просил передать: инженеры Кировского завода готовы к вашему приезду.

– К сожалению сейчас не могу, сами должны понимать, но как только обстановка стабилизируется, так и прибуду.

Я устало потер глаза, смывая мазут и пот. Первая часть плана была выполнена. Ленинград получил кислород. Теперь начиналась вторая, не менее важная битва – битва за технологии. В моем планшете лежали чертежи, которые должны были превратить советские танки в абсолютное оружие этой войны.

К началу февраля ситуация в пробитом нами коридоре окончательно стабилизировалась. Немцы, потеряв в бессмысленных контратаках на наши вкопанные КВ и Т-34 десятки танков и тысячи солдат, выдохлись. Фон Кюхлер перешел к глухой обороне, пытаясь хотя бы не допустить расширения горловины.

С севера, по расчищенному от врага берегу Ладоги, уже тянули временную железнодорожную ветку, а по самому коридору днем и ночью шли грузовики с продовольствием. Ленинград начал дышать.

Но для моей бригады эта победа далась дорогой ценой. «Снегоступы», спасшие нас в торфяниках, безжалостно сожрали ресурс ходовой части. Трансмиссии выли, бортовые фрикционы были стерты почти в ноль, а двигатели В-2 требовали немедленной капиталки. На броне зияли глубокие вмятины от немецких снарядов – броня выдержала, но сами танки представляли собой израненных стальных зверей. Нам срочно был нужен завод для основательного ремонта нашей техники.

Приказ из Смольного пришел ночью: «1-й гвардейской танковой бригаде особого назначения передать позиции частям 124-й механизированой дивизии и выдвинуться в Ленинград, на территорию Кировского завода для полного восстановления и глубокой модернизации материальной части».

Мы въезжали в город ранним утром за специально присланной за ними машиной из городской комендатуры. Ленинград встретил нас жестоким морозом и звенящей, почти могильной тишиной. Я стоял в открытом башенном люке своего головного КВ и сжимал зубы до скрежета. Одно дело – читать о блокаде в учебниках, и совсем другое – видеть это своими глазами. Занесенные снегом улицы, вмерзшие в лед искореженные троллейбусы, окна домов, крест-накрест заклеенные бумажными полосами и зияющие черными провалами там, где стекла выбило взрывной волной. То и дело попадались полностью или частично разрушенные бомбёжкой или артобстрелом дома. И люди, худые, похожие на обтянутые кожей скелеты, закутанные в немыслимое тряпье. Они брели с саночками, на которых стояли бидоны с невской водой, или везли замотанные в простыни тела своих погибших близких если на это ещё оставались силы. У всех моих бойцов от ярости при этом виде сжимались кулаки. Одно дело слышать про это и совсем другое видеть это всё собственными глазами.

Увидев колонну танков, громко ревущих и испускавших облака чёрного, вонючего выхлопа, идущую со стороны фронта, ленинградцы останавливались. Они смотрели на наши белые, покрытые копотью и грязью машины с нарисованными медведями, не до конца веря своим глазам. Когда мы вышли на Невский проспект – главную артерию города, – колонну остановил кордон милиции и военный комендант города, лично.

– Полковник Ковалёв? – комендант козырнул, и я заметил, как дрожат его руки. – Приказ товарища Жданова. Бригада пройдет по Невскому парадным строем. До самого Адмиралтейства, а там свернете к Нарвской заставе, на Кировский.