Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

А мы, ударная группировка Ленинградского фронта, острием которой выступали мои «Бешеные медведи», должны были стальным тараном проломить оборону немцев с севера и двигаться на юг. Место встречи – Тосно.

Если мы смыкали клещи, вся Тосненская группировка немцев оказывалась в гигантском глухом котле. До этого нашим войскам ещё не удавались такие операции.

Утро 21 апреля началось с симфонии бога войны. Тысячи орудий Ленинградского и Волховского фронтов одновременно ударили по немецким позициям. Небо расчертили огненные хвосты реактивных снарядов.

Земля еще ходила ходуном от разрывов, когда мои тяжелые батальоны пошли вперед.

Весенняя грязь летела из-под гусениц, залепляя смотровые щели, но модифицированные КВ-1М и самоходок, урча мощными дизелями, уверенно ползли вперед. Широкие траки, придуманные нами еще зимой, теперь спасали нас от весенней топи.

Немцы встретили нас отчаянным огнем. Фон Кюхлер стянул к Тосно всё, что у него было, включая знаменитые 88-миллиметровые зенитки Flak 18, которые он приказал использовать как противотанковые орудия. Именно они были главным кошмаром наших танкистов в сорок первом году. Правда в отличие от противотанковых орудий они были слишком высоки и заметны, и именно это помогало нам бороться с ними.

– «Сокол», я «Берлога». Вижу замаскированные позиции зенитчиков на опушке леса, ориентир – сгоревшая водонапорная башня. Дайте им прикурить, – передал я по рации, наблюдая в стереотрубу, как немецкие артиллеристы лихорадочно разворачивают длинные стволы своих «ахт-ахт» в нашу сторону.

– Принял, «Берлога». Работаем, – меланхолично отозвался Одинцов.

Мои «Зверобои» – тяжелые СУ-152 и СУ-100 не полезли в грязь передовой. Они остановились на небольшом возвышении, чуть позади наступающих порядков КВ и тридцатьчетверок. Короткая остановка, наводчики прильнули к своим прицелам. Немцы даже не успели сделать первый выстрел. Залп 152-миллиметровых гаубиц накрыл опушку леса с дистанции в полтора километра. Это была не стрельба болванками. Могучие осколочно-фугасные снаряды весом почти в полцентнера каждый с воем обрушились на немецкие батареи.

Взрывы были такой силы, что столетние сосны вырывало с корнем. Тяжелые немецкие зенитки вместе с расчетами, ящиками снарядов и тягачами просто стерло с лица земли. Опушка леса превратилась в дымящийся лунный пейзаж.

– Чисто. Вперед, Медведи! – скомандовал я.

Мы вгрызались в немецкую оборону тяжело, с кровью, метр за метром преодолевая размокшие поля и минные заграждения. Но нас было не остановить. Когда на второй день операции навстречу нам вышли немецкие резервные танки, пытаясь контратаковать во фланг, СУ-100 устроили им настоящий расстрел. Снаряды «Зверобоев» вскрывали немецкие T-III и T-IV, как консервные банки. Пехота противника, лишенная поддержки бронетехники и раздавленная огневой мощью наших самоходок и танков, начала сдаваться целыми ротами.

К исходу четвертого дня наступления, пробившись через череду заболоченных лесов, мой головной батальон вышел к северным окраинам Тосно. Немцы сопротивлялись с фанатизмом обреченных, понимая, что горловина мешка стремительно сжимается.

Я откинул верхний люк своей КШМ, прислушиваясь к канонаде. С юга, из-за пелены дыма, доносился гулкий, ритмичный грохот артиллерии. И это была не немецкая артиллерия.

– Батя! – в эфире прорвался радостный, срывающийся голос капитана Свиридова, чья разведрота просочилась за станцию. – Батя! Вижу наших! Лёгкие Т-70 с красными звездами прут с юга! Пехота кричит «Ура»! Это Власовцы! Вторая ударная!

Я сжал кулаки так, что хрустнули суставы пальцев перчатки. Мы сделали это. Спустя два часа на развороченной снарядами привокзальной площади Мги встретились авангарды двух фронтов. Мои закопченные, измазанные весенней грязью танкисты обнимались с пехотинцами 2-й ударной армии.

К моему КШМ лихо подкатил трофейный «Опель-Адмирал». Из него, не обращая внимания на чавкающую грязь, пружинисто выскочил генерал-лейтенант Власов. Его шинель была заляпана, но глаза горели триумфом. Он выглядел как человек, который только что выиграл главную битву своей жизни. Собственно, так оно и было.

– Ковалёв! – Власов подошел ко мне широким шагом и, неожиданно для всех, крепко обнял, похлопав по спине. – Герой! Ты понимаешь, что мы натворили, полковник? Мы захлопнули крышку гроба над их 18-й армией!

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, – я улыбнулся, глядя на него. Сейчас, в этой реальности, он был героем, спасшим Ленинград, а не предателем, висящим в петле во дворе Бутырской тюрьмы. История изменила свое русло и надеюсь Власов не попадёт снова в ситуацию, когда его попытаются сделать козлом отпущения. Всё же умелых генералов у нас пока не так много и он был одним из них и терять его мне не хотелось.

– Штаб Кюхлера остался там, внутри кольца, – Власов махнул рукой на восток. – Пять дивизий в полном окружении. И деваться им из этих болот теперь некуда.

Я посмотрел на восток. Немцы оказались в том самом капкане, который в моей прошлой жизни они устроили для нашей армии. Кольцо сомкнулось. Ленинградская битва была выиграна, и теперь мы могли диктовать врагу свои правила игры. Пять отборных немецких дивизий, остатки артиллерийских полков и штаб 18-й армии оказались заперты на небольшом пятачке болот и лесов между нашими армиями. Попытки Геринга наладить снабжение котла по воздуху провалились: наша зенитная артиллерия и истребители Ленинградского фронта устроили «Юнкерсам» настоящую бойню в весеннем небе.

Котел стремительно сжимался. Вторая ударная армия Власова давила с юга, методично перемалывая узлы сопротивления, а моя гвардейская бригада, усиленная свежими пехотными частями, кромсала немецкую оборону с севера.

В первых числах мая мы практически схлопнули котёл, причём по данным нашей разведки, там находился не только командующий 18-й армией генерал Георг Линдеман, но и сам главнокомандующий Группой армий «Север» генерал-полковник Георг фон Кюхлер, который имел неосторожность прибыть в котел незадолго до того, как мы захлопнули крышку, пытаясь лично организовать прорыв.

– Батя, они белые флаги вывешивают, – голос Свиридова в наушниках шлемофона звучал хрипло от усталости. Его разведрота уже сутки ползала по изрытым снарядами склонам высот.

Я прильнул к оптике командирской башенки. Из-за искореженных деревьев и бетонных надолбов действительно поднимались грязные белые тряпки. Немецкая артиллерия молчала уже двое суток, у неё просто закончились снаряды.

– Прекратить огонь. Всем батальонам – держать позиции. СУ-152 – орудия на прямую наводку, стволы не опускать, – скомандовал я.

Я откинул люк и высунулся наверх своей КШМ. Весенний воздух был пропитан запахом гари, сгоревшей взрывчатки и сырой земли. Из немецких траншей, медленно, по колено в грязи, начали выходить люди. Это были не те бравые, закатавшие рукава солдаты вермахта, которых показывали в кинохронике сорок первого года. Это была толпа оборванных, обмороженных за зиму и истощенных призраков в грязных шинелях. Они бросали винтовки в лужи и брели с поднятыми руками, безразлично глядя на стволы моих танков.

Из бункера показалась группа офицеров. Впереди шел высокий, худой человек в генеральской шинели с красными лампасами. В его руках был белый флаг, привязанный к куску антенны.

– Товарищ полковник, к вам парламентёры! – крикнул один из моих пехотинцев.

Я спрыгнул с брони КШМ, поправил портупею и в сопровождении автоматчиков шагнул навстречу. Переводчик Пивоваров, не отстававший от меня ни на шаг, быстро перевел слова немецкого генерала:

– Я – начальник штаба 18-й армии. По поручению командующего Группой армий «Север» генерал-полковника фон Кюхлера, мы просим о прекращении огня и готовы обсудить условия капитуляции.

Я смерил его холодным взглядом. – Условие только одно: полная и безоговорочная капитуляция. Оружие сложить, выходить колоннами. Вашему командующему передайте: мы ждем его на командном пункте.

Через час я, командующий Ленинградским фронтом Говоров и генерал-лейтенант Власов сидели за наспех сколоченным столом в уцелевшей избе деревни Синявино.

Дверь отворилась. Конвой НКВД ввел в комнату группу высших немецких офицеров. Впереди шел Георг фон Кюхлер. Аристократ, прусский офицер старой школы, он старался держаться прямо, но его лицо было серым, как пепел, а под глазами залегли глубокие мешки. За ним вошел генерал кавалерии Линдеман.

Кюхлер остановился перед столом. Он медленно снял перчатки и бросил их на стол.

– Я генерал-полковник Георг фон Кюхлер, командующий Группой армий «Север». Мои войска сложили оружие. Мы признаем себя военнопленными.

Переводчик быстро перевел. В избе повисла тяжелая, звенящая тишина. Говоров и Власов переглянулись. Взять в плен командующего Группой армий Север – такого в этой войне еще не было. Это был триумф невероятного масштаба.

Власов, не скрывая торжествующей улыбки, поднялся из-за стола. – Ваше личное оружие, господин генерал-полковник.

Кюхлер отстегнул кобуру с парабеллумом и положил её на стол. Затем он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Видимо, ему уже доложили, кто именно прорвал кольцо блокады и командовал теми чудовищными танками, которые разорвали его оборону.

– Это ведь вы, полковник Ковалёв? – спросил он по-немецки, его голос был сухим и надтреснутым. – Это ваши танки с медведями уничтожили штаб Эриха Гёпнера зимой?

Я кивнул, не вставая из-за стола. – Да, господин Кюхлер. Это мы.

Немецкий командующий горько усмехнулся и покачал головой. – Мы не верили разведке. Мы думали, что вы завязнете в этих проклятых болотах. А те ваши новые штурмовые орудия… это не танки, это какие-то сухопутные линкоры. Вы переиграли нас, полковник. Фюрер был прав в одном: этот город оказался проклят для нас.

– Этот город оказался вам не по зубам, – жестко отрезал я. – Как и вся наша страна. Уведите пленных.

Когда за немецкими генералами закрылась дверь, Власов с размаху ударил кулаком по столу и расхохотался – громко, нервно, сбрасывая колоссальное напряжение последних месяцев. – Взяли! Взяли, мать их за ногу! Целого командующего группой армий! Да нам за это в Москве золотые памятники поставят!

Говоров, человек более сдержанный, скупо улыбнулся и достал из кармана пачку папирос. – Памятники не памятники, а Ленинград мы спасли окончательно. Около семидесяти тысяч пленных, Андрей Андреевич. И столько же техники брошено в лесах.

Я вышел на крыльцо избы и глубоко вдохнул полной грудью, смакуя прохладный весенний воздух. Мимо, по раскисшей дороге, шлепая сапогами по грязи, брели бесконечные колонны пленных немцев. Их конвоировали бойцы моей мотопехоты и пехотинцы Ленинградского фронта. Это было жалкое зрелище. Высшая раса, пришедшая на нашу землю, чтобы стереть великий город с лица земли и уморить его жителей голодом, теперь понуро месила весеннюю грязь под дулами советских автоматов.

Ленинградская битва была выиграна. Апрель-Май 1942 года навсегда вошли в историю как время сокрушительного поражения вермахта на северном фланге. Блокада была не просто прорвана – угроза городу была ликвидирована полностью, а вермахт понёс колоссальные потери, причём не только материальные. Окончательно был похоронен миф о непобедимости немецкой армии. А тем временем в Ленинграде, жители города, получившие нормальное питание буквально за несколько недель убрали свой город, и теперь он не выглядел так страшно, как зимой. Через два дня, по Невскому проспекту парадным строем прошли и проехали войска Ленинградского фронта, бойцы 2-ой ударной армии и моей бригады, а после нас под конвоем провели всех взятых в плен немцев, во главе с командованием. Всё это снимали несколько бригад кинооператоров. Лично я опять ехал в своём командирском Хорьхе во главе своей бригады. А вечером был можно сказать приём у Жданова в Смольном, на котором был и Власов с командующим Волховским фронтом.

Глава 13

Прием у первого секретаря обкома партии Жданова в Смольном был по-фронтовому сдержанным, но искренним. Не было хрусталя и икры, зато были настоящие наркомовские сто грамм, крепкий чай и непередаваемое ощущение того, что удавка, душившая великий город, окончательно разрублена. Власов был в ударе. Он много говорил, шутил, сыпал цитатами Суворова и откровенно наслаждался своей новой ролью спасителя Ленинграда. Говоров, напротив, сидел тихо, изредка кивая и о чем-то напряженно размышляя. Я же старался держаться в тени, понимая, что моя задача здесь выполнена, и теперь нужно готовиться к летнему кошмару, который Гитлер обрушит на южные рубежи страны. Хотя моё слово уже кое что значит, но вот предотвратить Харьковскую катастрофу возникшую у нашего командования от головокружения от успехов я не смогу. После разгрома под Москвой и снятия блокады с Ленинграда Сталин и командование в эйфории и ни чего слушать про то. что немцы ещё очень сильны, а мы пока не готовы к решительному наступлению никто слушать не будет. Попробую настаивать только себе хуже сделаю, а изменить ничего не смогу. Единственное, по возможности постараюсь конечно предупредить, но настаивать не буду.

Праздник прервал адъютант Жданова, неслышно вошедший в зал и что-то шепнувший на ухо хозяину кабинета. Андрей Александрович поднялся, постучав вилкой по стакану. – Товарищи командующие, – он обвел взглядом наш стол. – Только что звонили из Москвы. Лично товарищ Поскрёбышев. Говоров, Власов, Ковалёв – вам приказано завтра утром прибыть на аэродром. За вами выслан специальный борт. Ставка ждет вас.

На аэродром приехали вечером, всё же господства в воздухе у нас нет, так что приходится учитывать это и лететь ночью, так безопасней. Перелет в Москву на транспортном «Дугласе» прошел в гулкой тишине. Если Власов всю дорогу спал, раскинувшись в кресле с безмятежностью триумфатора, то мы с Говоровым думали о делах наших скорбных. Шучу, но дел действительно было много, Леонид Александрович готовился принять на себя всю тяжесть командования Ленинградским фронтом в новых, наступательных условиях. Я же думал о том, что скажу Сталину, когда речь зайдет о летней кампании. Историю я уже перелопатил знатно, тут уже не то что бабочка, а цельный птеродактиль раздавлен, и как оно там пойдёт дальше неизвестно. Хотя скорее всего всё же по накатанной колее, так что Харьковская катастрофа и рывок немцев к Волге всё еще маячили на горизонте мрачной, кровавой тенью.

Москва встретила нас теплым майским солнцем и деловитой, строгой суетой. Прямо с аэродрома нас повезли в Кремль. Георгиевский зал снова ослепил меня белизной мрамора и золотом люстр. Только в этот раз я чувствовал себя здесь не случайным гостем, а человеком, который по праву стоит на этом паркете. У стола, накрытого красным сукном, нас ждали Сталин, Калинин и Шапошников. Верховный выглядел уставшим, но в его глазах читалось явное удовлетворение. Пленение целой группы армий и её командующего было политическим козырем, который мгновенно поднял престиж Советского Союза на международной арене до небес. До этих пор немецкий Вермахт ещё не получил таких сильных трендюлей.

– Здравствуйте, товарищи победители, – негромко, но веско произнес Сталин, выходя из-за стола. Он по очереди пожал нам руки. Рукопожатие у него было сухим и на удивление крепким. – Родина высоко ценит то, что вы сделали на Севере. Вы доказали, что хваленых немецких фельдмаршалов можно бить, брать в плен и гнать с нашей земли.

Михаил Иванович Калинин, приветливо улыбаясь в свои знаменитые усы, подошел к нам с бархатными коробочками в руках.

Указ Президиума Верховного Совета зачитывали торжественно и громко. Леониду Александровичу Говорову было присвоено звание генерал-полковника и звание Героя Советского Союза. Власову – звание генерал-полковника и также Звезда Героя. Для них обоих это была высшая точка военного признания. Власов, получая награду, вытянулся в струну, его глаза блестели от гордости. Я смотрел на него и ловил себя на странной мысли: этот амбициозный, несомненно талантливый генерал сейчас искренне любит свою страну. И я рад, что не позволил истории бросить его в предательскую грязь Мясного Бора.

Затем назвали мою фамилию. – За выдающиеся заслуги в планировании и осуществлении операции по деблокаде Ленинграда, проявленные при этом личное мужество и полководческий талант, наградить командира 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения, гвардии полковника Ковалёва Игоря Сергеевича второй медалью «Золотая Звезда»…

В зале воцарилась абсолютная тишина. Две Звезды Героя к маю сорок второго года – это было событие из ряда вон выходящее. Калинин приколол вторую звезду рядом с первой на мою гимнастерку. Золото тяжело и приятно оттянуло ткань.

– Служу Советскому Союзу! – рявкнул я, отдавая честь.

Сталин подошел ко мне вплотную, попыхивая своей неизменной трубкой. – Дважды Герой, товарищ Ковалёв. Самый молодой в нашей армии, – он говорил тихо, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. – Ваши новые танки, те самые «Зверобои», о которых мне докладывал товарищ Жданов, показали себя великолепно. Нарком танковой промышленности уже получил приказ развернуть их серийное производство на Урале по вашим ленинградским чертежам.

– Это заслуга инженеров Кировского завода, товарищ Сталин. Они совершили невозможное, – ответил я.

– Мы знаем цену их подвигу. Но идею дали вы, – Верховный чуть прищурился. – А теперь, товарищи, прошу к картам. Награды розданы, пора думать о будущем.

Мы перешли в кабинет Шапошникова. На огромном столе была расстелена карта европейской части СССР. Сталин взял красный карандаш и обвел им огромную дугу на юге – от Харькова до Ростова и Кавказа.

– На Севере мы хребет немцам надломили. Кюхлер дает показания на Лубянке. Но Гитлер не успокоится. Разведка докладывает о концентрации огромных сил противника на южном направлении. Товарищ Тимошенко предлагает нанести упреждающий удар под Харьковом.

Я похолодел. Историческая память резанула по нервам. Май 1942 года. Харьковская катастрофа. Удар Тимошенко, который закончится грандиозным котлом для наших войск, гибелью сотен тысяч бойцов и откроет немцам прямую дорогу на Сталинград и Кавказ.

– Товарищ Сталин, разрешите обратиться? – я сделал шаг вперед, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Я понимал, что лезу не в свое дело, что полковнику не положено спорить со стратегией маршалов. Но промолчать я не имел права.

Сталин остановил взгляд на мне. Шапошников удивленно поднял брови, а Власов слегка напрягся. – Говорите, Ковалёв. Вы заслужили право голоса.

– Наступление под Харьковом сейчас – это ошибка, – я подошел к карте, старательно гася дрожь в пальцах. – Немцы отнюдь не сломлены, да, мы знатно надавали им тумаков зимой под Москвой и сейчас под Ленинградом, но мы пока не готовы к таким полномасштабным операциям. Как бы нам не хотелось поскорее вышвырнуть эту нацистскую сволочь с нашей земли, но пока ещё слишком рано. Необходимо полностью перевооружится и подучить армию и уже потом вышвырнуть их назад. Если сейчас мы ударим им в лоб, они позволят нам вклиниться в их оборону, а затем срежут под основание. Мы получим котел, в котором сгорят наши лучшие армии Юго-Западного фронта. А после этого перед ними будет открытая степь до самой Волги.

В кабинете повисла тяжелая, душная тишина. Я фактически назвал план командующего откровенно самоубийственным. Сталин долго смотрел на карту, затем перевел тяжелый взгляд на меня. – Товарищ Шапошников тоже высказывал подобные опасения. Он предлагал стратегическую оборону, – медленно произнес Верховный. – Вы, Ковалёв, мыслите теми же категориями. Но мы не можем просто сидеть и ждать.

– Мы должны встретить их удар в подготовленной обороне. Измотать их танковые клинья, выбить их бронетехнику, а уже потом бить самим, – твердо сказал я. – И для этого нужны маневренные резервы Ставки. Мои «Зверобои» созданы именно для того, чтобы жечь немецкие танки в активной обороне, но их считай нет. Только в моей бригаде, а пока заводы дадут необходимое количество пройдёт минимум полгода.

Сталин отложил карандаш. – Товарищ Власов, вы возвращаетесь на Волховский фронт. Товарищ Говоров – принимаете Ленинградский. А вы, дважды Герой полковник Ковалёв… Ваша бригада выводится в резерв Ставки. Месяц вам на отдых и восстановление, а потом вы грузитесь в эшелоны и отправляетесь на Юго-Западный фронт. В подчинение генерала Рокоссовского. Вы доказали, что умеете ломать немецкие капканы. Посмотрим, сможете ли вы остановить их летний марш. И да, пока ваши бойцы будут приходить в себя, вы сами поедете на Урал, товарищи Зальцман и Духов хотели с вами пообщаться относительно новой тяжёлой бронетехники.

Челябинск встретил меня густым, тяжелым небом, затянутым заводскими дымами, и непрекращающимся ни на секунду низким гулом. Танкоград. Место, где слились воедино эвакуированный Кировский завод, Харьковский моторный и местный тракторный. Это был уже не просто завод, это был отдельный железный континент, живущий по своим суровым законам военного времени.

С вокзала меня сразу повезли в заводоуправление. Директор Кировского завода Исаак Моисеевич Зальцман, которого за глаза уже называли «Королем танков», принял меня в своем кабинете, больше похожем на боевой штаб. Рядом с ним сидел Николай Леонидович Духов – заместитель главного конструктора, человек, чьим умом создавались тяжелые танки страны.

– А, самый молодой дважды Герой! Наслышаны, товарищ Ковалёв, наслышаны, – Зальцман стремительно вышел из-за стола, крепко пожимая мне руку. Его глаза, воспаленные от хронического недосыпа, смотрели цепко и оценивающе. – Петров из Ленинграда нам уже все уши прожужжал вашими чертежами. СУ-152 и СУ-100 мы уже ставим на поток, первые корпуса варятся. Но нас с Николаем Леонидовичем больше интересует перспектива.

Духов кивнул, поправляя очки. На столе перед ним лежали синьки тех самых набросков, что я оставил в осажденном городе. – Игорь Сергеевич, ваши идеи по модернизации КВ – это спасение текущего момента, – конструктор говорил тихо, но веско. – Изменение корпуса, новая коробка передач. Мы уже собрали первую опытную партию по вашей спецификации. Но вы же понимаете, что шасси КВ исчерпало свой лимит модернизации? Нам нужен принципиально новый тяжелый танк. Немцы не будут стоять на месте.

– Именно поэтому я здесь, Николай Леонидович, – я подошел к столу. – Вы абсолютно правы. КВ-1М – это временная мера на лето и осень сорок второго года. Дальше нам понадобится машина, которая будет превосходить всё, что сумрачный германский гений сможет выкатить на поле боя, а это будет думаю уже в этом году. Сейчас немцы спешно модернизируют свои четвёрки, увеличивая на них лобовую броню и ставя новые, длинноствольные орудия. Кстати дёшево и сердито, они уже обкатали этот танк, убрали все детские болячки и сделали его равным нашим новым танкам. Я бы на их месте не особо напирал на новые тяжёлые танки, они точно будут более дорогие и главное, более трудоёмкие. Наши Т-34 не идеальны, но в соотношении технологичность, боевая мощность, стоимость они в принципе идеальны. Мы можем быстро производить их в больших количествах и они достаточно эффективны. Правда по любому нужна их модернизация. Увеличение лобовой брони минимум до 60 миллиметров, ликвидация люка мехвода и разумеется новая трёхместная башня с новым, более мощным орудием. Лучше всего подойдёт 85 миллиметровая зенитка. Я знаю, что перед Т-34 чересчур перетяжелён, так может тогда стоит просто чуть удлинить его корпус и добавить ещё одну пару опорных катков? Удлиняем перед примерно на полметра и выносим люк мехвода на крышу корпуса. Тогда лоб можно будет сделать даже в 75 миллиметров, и с новыми башней и орудием она снова будет превосходить немецкие модернизированные четвёрки. По сути мы получим аналог КВ, но легче на десяток тонн. Что касается тяжёлого танка, он конечно нужен, но в достаточно ограниченных количествах. В основном они нужны или при прорыве вражеской обороны, либо наоборот, в собственной обороне, для уничтожения тяжёлой бронетехники противника. Вот смотрите…

Я достал из планшета новые листы, которые рисовал по памяти еще в Ленинграде.

– Нам нужна новая база. Компактная, с рациональными углами наклона брони со всех сторон, как у Т-34, но с бронированием не менее 100–120 миллиметров во лбу. И главное – погон башни должен изначально рассчитываться под установку орудия калибра 122 миллиметра или длинноствольной морской сотки.

Духов присвистнул, склонившись над чертежами. – Сто двадцать два миллиметра в башню вращения? Вы хотите поставить корпусную пушку А-19 на танк? Раздельное заряжание, огромная казенная часть…

– С дульным тормозом и грамотными противооткатными устройствами – это реально, – твердо ответил я. – У немцев к зиме точно появятся тяжелые машины с лобовой броней не менее чем в сто миллиметров, а то и поболее. Наша 76-миллиметровая пушка будет их только царапать, именно поэтому я говорю, что для Т-34 нужна более мощная пушка, как минимум на базе 85 миллиметровой зенитки. А вот для тяжёлого танка нам нужно оружие, способное проламывать их лоб с километра. Кроме того не стоит делать из тяжёлого танка исключительно противотанковую машину. Как раз орудие на базе А-19 будет универсальным, и против бронетехники, и против укреплений и против живой силы. Проект можно назвать… ИС. Раз новый танк не модернизация КВ, а совершенно новая, то и имя для него тоже надо новое.

Клим Ворошилов у нас уже есть, так что Иосиф Сталин будет в самый раз. Думаю, Верховный не будет против, особенно если машина выйдет удачной и более мощной, чем все танки мира на данный момент.

Зальцман усмехнулся, оценив мой политический ход. – ИС… Звучит. Николай Леонидович, сколько времени нам нужно на проработку концепта? – Если бросить все силы КБ… деревянный макет через месяц. Первый металл – к осени, – Духов уже не смотрел на нас, его карандаш летал по бумаге, внося поправки в мои эскизы ходовой части.

– Только очень хорошо проработайте ходовую часть, особенно коробку передач. Танк должен минимум 1000 километров проходить гарантировано без поломок.

– Хорошо, – кивнул директор. – А пока пойдемте, полковник. Покажу вам то, на чем ваши орлы поедут бить немцев под Харьков.

Мы вышли из заводоуправления и направились к огромным пролетам сборочных цехов. Жар от печей обдавал лицо, искры сварки водопадами лились с высоких лесов. Здесь ковалась наша победа.

В конце цеха, в зоне окончательной приемки, стояли ряды новеньких КВ-1М и первые уральские «Зверобои». Мощные, приземистые, покрытые свежей краской трехцветного камуфляжа. Заводские художники, получив специальную разнарядку, уже успели нанести на лобовую броню каждой машины характерный оскал медвежьей головы. Никаких бортовых или тактических номеров – только строгий камуфляж и грозный зверь на самом видном месте капота и башни. Немцы должны были узнавать нас издалека и начинать бояться еще до первого выстрела.

– Два батальона КВ и два полка самоходок готовы к отгрузке, – Зальцман с гордостью похлопал по холодному металлу гусеницы. – Плюс батальон Т-34 с новыми командирскими башенками пришел от соседей, причём там хоть и 76 миллиметровые орудия, но от зениток, так что точность и мощность у них будет поболе. Так что ваша бригада укомплектована по высшему разряду, Игорь Сергеевич. Лёгкие Т-60 и Т-70 только те, что у вас уже есть.

Дело в том, что танковые Ф-34 и ЗиС-5 имели длину ствола в 41,6 калибра а зенитная 52-П-362 имела 55 калибров. Для 76-мм зенитных пушек (3-К и образца 1938 года) использовались мощные бронебойные снаряды серии БР-361. Благодаря длинному стволу и высокой начальной скорости (813–815 м/с), эти зенитки по бронепробиваемости значительно превосходили знаменитые дивизионные пушки ЗИС-3 и танковые Ф-34.

Я провел рукой по шершавой броне самоходки, чувствуя скрытую в ней звериную мощь. – Спасибо, Исаак Моисеевич. Поверьте, на юге нам понадобится каждый миллиметр этой брони и каждый снаряд.

Через три дня эшелоны 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения покинули суровый, задымленный Урал и устремились на юго-запад. В штабном вагоне, раскачиваясь в такт стуку колес, я раз за разом изучал карты предполагаемого театра военных действий. Харьков, Барвенковский выступ, Изюм. Места, где в моей исторической памяти развернется страшная трагедия.

Я не мог остановить наступление Тимошенко. Но у меня был мандат Ставки, подчинение Рокоссовскому и лучший в мире бронированный кулак. Когда немецкий капкан захлопнется, я собирался сломать ему стальные зубья. Летняя кампания 1942 года начиналась и хотя я знал, чем она закончится, в любом случае я постараюсь минимизировать наши потери. Радовало меня только одно, моя бригада не на острие наступления, но то, что меня вскоре бросят в самое пекло, можно было не сомневаться.

Барвенковский выступ встретил нас густой, удушливой пылью и непрерывным гулом сотен моторов. Юго-Западный фронт готовился к броску на Харьков. Войска были полны оптимизма, который щедро подогревался политруками и нашими недавними зимними победами. Разгром немцев под Москвой и снятие блокады с Ленинграда с последующей капитуляцией немецкой 18 армии сказался не только на руководстве страны, но и на простых бойцах. Все они пребывали в уверенности, что всё, теперь мы будем только гнать противника взашей с нашей земли. Лишь мы, прибыв в резерв командующего направлением, окапывались в тылу, угрюмо вгрызаясь в сухую, растрескавшуюся землю и готовя полевую оборону под недоумевающие взгляды всех остальных.

Константин Константинович Рокоссовский, которого Ставка срочно перебросила сюда для координации резервных армий, встретил меня на своем командном пункте. Генерал выглядел спокойным, но в его глазах, когда он смотрел на карту наступления, читалась глубокая тревога. Он был согласен со мной, что пока проводить столь масштабные наступательные операции преждевременно.

– Прибыли, Игорь Сергеевич? – Рокоссовский пожал мне руку. Он уже знал о моем демарше в кабинете Сталина. – Ставка передала вашу бригаду в мое прямое подчинение. Вы – мой главный пожарный насос. Тимошенко уверен, что через неделю мы возьмем Харьков. А вот мы с вами будем готовиться к тому моменту, когда Клейст ударит нам во фланг.

– Мои машины замаскированы и готовы, Константин Константинович, – ответил я, склоняясь над картой. – Мы оборудовали огневые мешки на южном фасе выступа. Если немцы срежут основание, они пойдут именно здесь.

Наступление наших войск началось 22 июня. Впервые дни казалось, что Тимошенко был прав. Оборона немцев была достаточно легко прорвана, наши танковые корпуса рванулись вперед, сжимая кольцо вокруг Харькова. В эфире царила эйфория.