Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Будем использовать тактику «пролома», – задумчиво произнес я. – Сначала 152-мм фугасы выбивают стены, а потом 100-мм бронебойными будем вскрывать их укрытия, как консервные банки. Они думают, что стены их защитят? Мы докажем им обратное.

После ухода парламентёров над Мамаевым курганом повисла неестественная, звенящая тишина. Воспользовавшись передышкой, мы перенесли огонь на привокзальный район. Перемирие действовало только на Мамаевом Кургане и не касалось других районов города.

Вокзал Сталинград-I был для Паулюса критически важной точкой – отсюда его артиллерия держала под прицелом практически все переправы через Волгу. Здание вокзала, построенное на совесть, превратилось в настоящую крепость. Его подвалы, уходившие глубоко в землю, стали идеальным убежищем для 150-мм гаубиц sIG 33.

– «Соколы», цель – привокзальный узел, – мой голос в рации был сухим, как пепел. – Тактика «пролома». СУ-152, бьем по левому крылу здания, сносим стены под корень. СУ-100, ждем, когда откроется «лицо» противника.

Я снова припал к стереотрубе. В этот раз мы использовали берег Волги не просто как огневую позицию, а как «огненную дугу». Сместившись южнее, мы теперь стреляли по вокзалу под углом, позволяющим нам видеть боковые стены и тыловые проемы.

Первый залп СУ-152 накрыл вокзал с такой мощью, что казалось, будто сам берег проваливается в реку. Стены, в которых немцы пробили бойницы, начали рушиться, как карточный домик. Огромные пласты кирпичной кладки обваливались, погребая под собой огневые точки.

– Есть! – радостно выдохнул радист. – Наводчик видит вспышки! Они пытаются выкатить орудие через пролом в центральном входе!

– «Сотки», работайте по пролому! – скомандовал я.

Наши 100-мм самоходки, до этого молчавшие, ударили в унисон. Бронебойный снаряд, влетевший в пролом на скорости около километра в секунду, разорвался внутри вокзального холла, превратив его в кипящий котёл из стали и щебня. Немецкий расчет, пытавшийся выкатить орудие, был уничтожен мгновенно.

Но немцы тоже не дремали. В ответ из глубины руин ударила их тяжелая артиллерия. Снаряды начали ложиться плотно вокруг наших капониров. Один из снарядов угодил в береговую линию совсем рядом с моей водокачкой. Ударная волна сбила меня с ног, а коллектор наполнился пылью.

– «Берлога»! Вы живы⁈ – в эфире паника. – Жив! – я отплевался от пыли и снова подскочил к трубе. – Огонь не прекращать! Они бьют наугад, у них нет точных координат! Работайте по вспышкам!

Мы превратили вокзал в пылающий остов. Немцы пытались укрыться в подвалах, но наши 152-мм фугасы, настроенные на фугасный эффект, вызывали обрушения перекрытий. Это была не просто стрельба – это было методичное стирание с лица земли вражеского узла сопротивления. К вечеру от вокзала остались лишь обгоревшие каркасы стен. Немецкая артиллерия в этом районе замолчала навсегда. Переправы вздохнули свободно. Но когда я вышел из коллектора, чтобы вдохнуть свежего воздуха, я увидел, что на горизонте вновь собирается гроза. Со стороны Сталинграда к нам шла не туча, а сотни огоньков – Рихтгофен поднял в воздух всё, что было у него в распоряжении. Сталинградская ночь обещала стать самой долгой в моей жизни.

– Все расчеты – в щели! Машины – в глубокие капониры! – отдал я последний приказ перед налётом. Вскоре воздух над Волгой буквально закипел. Едва «Юнкерсы» начали свой смертельный заход на наши позиции, как из-за горизонта, прорезая облака, вывернула группа советских «Яков» и «Лавочкиных». В небе над левым берегом завязалась круговерть.

Я прильнул к стереотрубе, с интересом наблюдая за работой наших пилотов. Это была уже не та растерянность сорок первого года. Наши летчики шли в атаку дерзко, используя «соколиную» тактику: входить в строй бомбардировщиков, дробить его и не давать прицельно сбросить бомбы.

В небе расцветали черные «тюльпаны» разрывов зенитных снарядов – наши зенитчики на левом берегу тоже работали по площадям, создавая перед немецкой армадой огненную стену. Один «Юнкерс», получив очередь от нашего истребителя, задымил и, беспомощно кувыркаясь, рухнул в Волгу, подняв гигантский фонтан воды.

– «Берлога», я «Чайка», – голос командира истребительного полка звучал четко, несмотря на перегрузки. – Прикрываем вас! Работайте по их штабам, мы свяжем «лаптежников» боем!

Это меняло дело. При наличии прикрытия с воздуха, моя тактика «снайперской артиллерии» получала второе дыхание. Я понял, что настало время рискнуть. Немцы считали, что мы уничтожены, и сейчас – идеальный момент для того, чтобы нанести удар в самое сердце их управления.

– «Соколы», слушай приказ! – мой голос звучал твердо. – Забыли про оборону. Мы уходим с этой позиции. Сейчас мы проведем операцию «Призрак».

Мы быстро сворачивали имущество. СУ-152 и СУ-100, несмотря на вес, «ныряли» в подготовленные заранее глубокие кюветы, накрывались сетью и маскировочным брезентом так, чтобы с воздуха они выглядели как обычные кучи строительного мусора или складские насыпи.

Когда следующая группа немецких бомбардировщиков прошла над нашими бывшими позициями, они увидели лишь искореженные остатки техники и глубокие воронки. Радиоперехват зафиксировал победные доклады: «Цель поражена, артиллерия русских на левом берегу подавлена».

Немцы поверили. Они расслабились, решив, что главная угроза их переправам и тылам устранена. А в это время, скрытые густым кустарником и прибрежными зарослями, мои самоходки совершили скрытный маневр. Мы перешли на новую огневую точку – в двух километрах южнее, в район, где берег был изрезан старыми песчаными карьерами.

Это было идеальное место. Высокие песчаные стены карьеров давали нам естественную защиту от огня прямой наводкой, а сложный рельеф делал нас невидимыми для любого визуального наблюдения с правого берега.

Разведка, работавшая в тесном контакте с партизанами, передала точные координаты: в полуразрушенном здании школы в глубине привокзального района расположился временный штаб корпуса генерала фон Витерсгейма.

– Координаты получены, – я указал на точку на карте. – СУ-152, заряжайте полный фугасный. СУ-100 – бронебойные по подвалам.

– Товарищ полковник, – радист протянул мне наушники. – Связь со штабом фронта. Командующий Чуйков на проводе.

Я взял микрофон. – Ковалёв слушает.

– Полковник, – голос Чуйкова был полон напряжения. – Немцы начали мощный танковый прорыв в районе Мамаева кургана. Если они возьмут высоту сейчас, переправы будут под прямым обстрелом. У вас есть шанс ударить по их штабному узлу. Вы этим сорвете управление всей атакующей группировкой. Действуйте.

Я посмотрел на своих бойцов. Они были измотаны, но в их глазах горела та самая «звериная» решимость, которая пугала немцев.

– Огонь! – скомандовал я.

Восемнадцать орудий – восемнадцать смертных приговоров для штаба 14-го танкового корпуса. В этот раз мы ударили не по площадям, а по конкретной цели. Здание школы, которое еще утром казалось неприступным, превратилось в пылающий склеп за несколько секунд.

Это был наш ответ на «крысиную войну». Мы вышли из тени, нанесли удар и снова исчезли, оставив немцев в полнейшем недоумении.

– Уходим, – сказал я, гася окуляр стереотрубы. – Они сейчас пришлют сюда всю свою авиацию, которая у них есть. Пусть ищут ветра в поле.

Мы снова стали призраками, «снайперами», которые держали в ужасе целую немецкую армию. Но я понимал: каждый такой ход приближает нас к моменту, когда немцы поймут, где именно мы скрываемся и тогда начнется настоящий бой.

Глава 17

Песчаные карьеры на левом берегу Волги стали нашим новым домом. Высокие, отвесные стены надежно скрывали нас от глаз немецких наблюдателей с правого берега. Но главное преимущество карьеров заключалось в другом. Мы больше не стреляли прямой наводкой, подставляя рубки самоходок под ответный огонь противника.

– Переходим на гаубичный режим работы, – инструктировал я командиров батарей, разложив на ящике из-под снарядов схемы стрельбы, всё же у меня были танкисты, а не артиллеристы-гаубичники. – Самоходки загоняем на дно самых глубоких воронок и оврагов внутри карьера. Нос задираем на склон, чтобы дать стволу максимальный угол возвышения.

Одинцов, вернувшийся ночью с правого берега за пополнением боекомплекта для своих танков, с сомнением почесал заросший щетиной подбородок. – Батя, СУ-152 – это штурмовое орудие. У него угол возвышения ствола ограничен рубкой. Мы не сможем бить по навесной траектории, как чистые гаубицы.

– Сможем, если поможем рельефом, – я указал на схему. – Загоняя гусеницы на склон воронки, мы искусственно увеличиваем угол возвышения всего корпуса. Это позволит нам закидывать наши пятидесятикилограммовые «подарки» за крыши уцелевших зданий, прямо на головы немцам, сидящим в мертвых зонах, позади зданий.

Идея была рискованной, так как требовала ювелирной работы механиков-водителей при позиционировании многотонных машин на зыбком песке, но выбора не оставалось. Немцы усвоили урок вокзала Сталинград-I и больше не подставлялись под прямую наводку. К полудню следующего дня первая батарея СУ-152 была установлена по новой схеме. Тяжелые машины задрали носы к небу, напоминая доисторических чудовищ, приготовившихся к прыжку.

– «Берлога», я «Глаз-два», – ожила рация корректировщика из района завода «Баррикады». – Немцы накопили до двух батальонов пехоты за цехом номер четыре. Там мертвая зона, наши минометы их не достают, а танки прорваться не могут. Готовятся к штурму.

– Принял, «Глаз-два». Давай координаты, будем закидывать за воротник, – ответил я.

Приданный нам капитан-гаубичник быстро перевели координаты в прицельные данные моих самоходок с учетом навесной траектории. – Батарея! Прицел… Уровень… Огонь!

Рев орудий в замкнутом пространстве карьера ударил по ушам так, что даже шлемофоны не спасли. Из-за высоких углов возвышения отдача была чудовищной – самоходки вжимало в песок, гусеницы скользили, но машины удержались на позициях.

152-миллиметровые снаряды ушли по крутой дуге, перелетели Волгу, перелетели уцелевшие стены заводских цехов и рухнули отвесно вниз, прямо в скопление немецкой пехоты, считавшей себя в абсолютной безопасности.

– Попадание! – голос корректировщика сорвался на фальцет. – Батя, это мясо! Они даже не поняли, откуда прилетело! Фугасы рвутся прямо в толпе. Давай еще два залпа!

Мы работали до сумерек, закидывая снаряды за укрытия, разрушая немецкие блиндажи, спрятанные за обратными скатами холмов, и подавляя минометные батареи противника, стоявшие в глубоких балках. Новая тактика сделала наши «Зверобои» поистине универсальным оружием. Кроме того, эти карьеры не только нас скрывали, но и глушили звук выстрелов, не давая точно определить противнику наше месторасположение. Октябрь принес в Сталинград первые заморозки. Крысиная война превратилась в ледяной ад. Немецкие атаки теряли былую мощь, сменяясь упрямым, отчаянным цеплянием за каждый метр руин. Паулюс понимал, что зима в этих развалинах станет для его армии катастрофой, но приказ из Берлина был однозначным: взять город любой ценой. Моя бригада, разделенная Волгой, работала на износ. Одинцов и Свиридов на правом берегу истекали кровью, сдерживая немецкие танки среди завалов Тракторного завода. Я на левом берегу берег каждый снаряд, поддерживая их огнем с закрытых позиций. В середине ноября в мой замаскированный бункер спустился генерал Ерёменко. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, которого я не видел в бойцах и командирах со времен боев за Ленинград.

– Полковник Ковалёв, – генерал подошел к карте. – Ваша артиллерийская дуэль сыграла свою роль. Вы сковали тяжелую артиллерию Витерсгейма и обескровили танковые резервы Хубе. Но время позиционной обороны заканчивается.

Ерёменко достал из планшета карту с грифом «Совершенно секретно» и развернул ее поверх моей. На ней красными стрелами были нарисованы гигантские клещи, охватывающие всю 6-ю армию Паулюса к северо-западу и югу от Сталинграда.

– Операция «Уран», – негромко произнес генерал. – Через трое суток Юго-Западный и Донской фронты нанесут удары по флангам немецкой группировки, которые прикрывают румыны. Мы замкнем кольцо.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тот самый момент, который переломил ход всей Второй мировой войны, наступал.

– Задача вашей бригады, Ковалёв, меняется, – продолжил Ерёменко. – Как только начнется наше наступление, Хубе попытается вырваться из города, чтобы ударить во фланг нашим наступающим частям. Вы должны переправить свои самоходки обратно на правый берег. Ваша броня должна стать крышкой от того котла, в котором мы сварим Паулюса.

– Переправа под огнем, товарищ генерал? – уточнил я. – СУ-152 на понтонах – идеальная мишень.

– Пойдет лед, Ковалёв. Волга начинает замерзать. Мы наведем тяжелые переправы севернее города. Вы пойдете первыми. Готовьте машины. Начинается расплата.

Девятнадцатое ноября 1942 года навсегда врезалось в мою память. Природа словно решила помочь нам, обрушив на волжские степи густой туман и плотную метель. Видимость упала до нуля, а температура резко поползла вниз, сковывая землю и превращая грязь в бетон.

«Погода нелетная», – сухо констатировали метеорологи. Это означало, что хваленый 4-й воздушный флот фон Рихтгофена останется на своих аэродромах. Немцы лишились своего главного козыря, авиации, и теперь всё решала артиллерия и броня.

В 07:30 утра по московскому времени земля под нашими ногами затряслась так, что в бетонном коллекторе водокачки с потолка посыпалась крошка. Три с половиной тысячи советских орудий и минометов Юго-Западного и Донского фронтов одновременно ударили по позициям противника. Артиллерийская подготовка операции «Уран» началась. Этот чудовищный, непрерывный рев длился почти полтора часа, перемешивая с землёй позиции противника. Казалось, небо рухнуло на землю и настал судный день. Я стоял у края обрыва, вглядываясь в серое марево над правым берегом. Там, где раньше были позиции румынских дивизий, прикрывавших фланги Паулюса, стояла сплошная стена огня и вздыбленной земли.

– «Берлога», на связи штаб фронта! – крикнул радист, прижимая наушники руками, чтобы хоть что-то услышать сквозь этот первобытный грохот. – Приказ Ерёменко: бригаде начать переправу!

Я посмотрел на Волгу. Река была страшной. Свинцово-черная вода несла по течению густую «шугу» – крошево из льда и снега, которое со скрежетом терлось о борта понтонов. Саперы совершили настоящий подвиг, натянув через ледяную реку мощные тросы и собрав тяжелые паромы из барж чуть севернее Спартановки.

– Всем батальонам, свернуться! – отдал я команду. – Механикам-водителям предельная осторожность на аппарелях. Одно неверное движение, и машина уйдет под лед. На той стороне нас уже ждут Свиридов с Одинцовым.

Переправа заняла весь световой день. Тяжелые СУ-152, покрытые толстым слоем белой известковой краски, медленно и аккуратно заползали на деревянные настилы паромов. Баржи проседали под сорокапятитонными монстрами так глубоко, что ледяная вода захлестывала их края. Катера-буксиры, надрывая двигатели, тащили нас сквозь ледяное месиво. Немцы, оглушенные начавшимся наступлением и ослепленные метелью, не могли вести прицельный огонь по реке да и честно говоря им было не до этого. Когда моя КШМ коснулась гусеницами правого берега, уже смеркалось. Нас встретил пронизывающий степной ветер. Одинцов и Свиридов ждали меня в балке севернее Орловки, где сосредотачивалась вся наша вновь воссоединенная бригада.

Машины Одинцова выглядели страшно – закопченные, со сбитыми крыльями, покрытые шрамами от осколков и рикошетов, они были живым свидетельством того ада, в котором выживали эти два месяца. Оскаленные медведи на броне стерлись, но танкисты подновили их белой краской поверх зимнего камуфляжа.

– Докладывай, майор, – я спрыгнул на хрустящий снег и пожал ему руку.

– Разведка доносит, что Хубе начал снимать свою шестнадцатую танковую с позиций в городе, – быстро заговорил Одинцов, разворачивая карту. – Они формируют ударный кулак. По нашим данным, у них осталось около шестидесяти танков, в основном Pz.III и Pz.IV, плюс штурмовые орудия. Паулюс приказал им ударить в северо-западном направлении, чтобы остановить прорыв нашего Донского фронта.

Я кивнул. Всё шло именно так, как предсказывала Ставка. Немецкое командование пыталось купировать прорыв, бросив в бой свой самый боеспособный танковый резерв.

– Значит, мы встанем у них на пути, – я провел пальцем по карте, указывая на широкую, заснеженную низину между двумя возвышенностями на линии Орловка – Рынок. – Вот здесь. У них нет другого маршрута для быстрого марша к месту прорыва.

Мы выдвинулись ночью. Метель усилилась, скрывая шум наших двигателей. Механики вели танки и самоходки буквально вслепую, ориентируясь на габаритные огни впередиидущих машин.

К утру мы заняли позиции. Я приказал выстроить классическую, но смертельно опасную для врага засаду. СУ-152 и СУ-100 вкопались в снег и мерзлую землю на флангах низины, замаскировавшись белыми сетями. КВ-1М и Т-34 с 76-мм зенитными орудиями встали по центру, изображая заслон. Пехота Свиридова, одетая в белые маскхалаты, залегла в наспех отрытых траншеях перед танками.

Мы превратились в сугроб. Невидимую, смертоносную стену, ожидающую свою жертву.

Хубе появился около десяти часов утра. Немецкие танки шли густой, напряженной колонной. Они торопились. Генерал-лейтенант гнал своих людей вперед, понимая, что каждый час промедления означает катастрофу для всей 6-й армии. Они шли ромбом: впереди тяжелые «четверки», по бокам маневренные «тройки», в центре – бронетранспортеры с панцергренадерами.

Я смотрел на эту стальную армаду через триплекс своей КШМ. Они были опытными, опасными и отчаянными. И они шли прямо в нашу ловушку.

– «Медведи», говорит «Берлога». Дистанция восемьсот. Ждать, пока втянутся в мешок, – мой голос в шлемофонах был спокоен. – Огонь открывать только по команде.

Ветер мел колючий снег по броне немецких танков. Головной Pz.IV, командир которого, видимо, что-то заподозрил, внезапно остановился. Башня начала медленно поворачиваться в сторону заснеженных холмов на левом фланге, где притаились самоходки.

Он нас не видел, но почувствовал. Профессиональная интуиция старого танкиста.

– Огонь! – Выдохнул я не став ждать. Хоть немцы чуть не дошли до намеченной ранее линии, но и так было хорошо.

Снежная пелена разорвалась. Ослепительные вспышки выстрелов с трех сторон озарили низину. Удар был чудовищным. СУ-152, ударившие в борта колонны бронебойными, просто сносили немецким танкам башни. Морские 100-мм орудия прошивали машины насквозь. В центре заговорили длинные стволы наших тридцатьчетверок.

Головной немецкий танк вспыхнул мгновенно. За ним последовали еще четыре машины. Хубе попал под перекрестный огонь тяжелых калибров на дистанции, где его собственные пушки были бессильны против нашей наклонной брони.

Но немцы не дрогнули. Немецкие танкисты, проявив чудеса выучки, с ходу начали разворачиваться в боевой порядок прямо под шквальным огнем. Они пытались нащупать наши позиции сквозь дым горящих товарищей и снежную пургу. Ответные бронебойные снаряды засвистели над нашими машинами, откалывая лед и мерзлую землю от брустверов.

Начался встречный танковый бой на истощение. Бой, который должен был решить, захлопнется ли крышка сталинградского котла.

Снежная буря смешалась с пороховой гарью, превратив низину у Орловки в бурлящий котел. Немцы, попав в огневой мешок, продемонстрировали, почему 16-я танковая дивизия считалась элитой вермахта. Потеряв головные машины впервые же секунды, они не поддались панике.

Командиры уцелевших танков мгновенно отстрелили дымовые гранаты. Густой, едкий дым, подхваченный степным ветром, начал расползаться по низине, укрывая серые коробки Pz.IV и Pz.III от прицельного огня наших наводчиков.

– «Берлога», они ставят завесу! – прохрипел в рации Одинцов. – Пытаются выйти из-под флангового огня самоходок и бьют по центру!

Немцы приняли единственно верное решение в такой ситуации: вместо того чтобы отступать под перекрестным расстрелом, они бросились вперед, пытаясь прорвать наш центральный заслон и выйти в ближний бой, где длинные стволы «Зверобоев» станут бесполезными. Зато они подойдя вплотную смогут расстрелять самоходки в борт. Сквозь дым и метель засвистели бронебойные болванки. Их 75-миллиметровые длинноствольные орудия били часто и зло. Я прильнул к триплексу, наблюдая за центром нашей позиции. Модернизированные КВ-1М принимали удар на себя. Сноп ярких искр брызнул от лобовой плиты стоящего чуть правее танка Одинцова – прямое попадание! Немецкая болванка срикошетила от наклонной 90-миллиметровой брони с таким визгом, что он прорвался даже сквозь грохот моторов. Танк лишь слегка покачнулся, а через секунду его башня с закрашенным медведем выплюнула свой 85-миллиметровый ответ. Вынырнувший из дыма немецкий Pz.IV получил снаряд прямо под башню. Раздался глухой хлопок детонации боекомплекта, и тяжелая немецкая башня, кувыркаясь, слетела с погона прямо в снег.

– Пехота пошла! – заорал радист.

Немецкие бронетранспортеры, не доезжая до наших позиций, распахнули десантные двери. Панцергренадеры Хубе, одетые в мышиного цвета шинели, горохом посыпались в глубокий снег, пытаясь развернуться в цепи и под прикрытием танков подобраться к нашим траншеям с магнитными минами в руках.

– Свиридов, твой выход! – бросил я в микрофон рации.

Заснеженное поле перед нашими танками ожило. Из замаскированных траншей ударили десятки ручных пулеметов Дегтярева и сотни автоматов ППШ и СВТ. Плотность огня с короткой дистанции была ужасающей. Белые маскхалаты делали наших пехотинцев невидимками в пурге. Немецкая пехота, лишенная укрытий в голой степи, начала падать под косящим её свинцовым ливнем.

С флангов, из-за позиций СУ-152, с ревом выскочили легкие Т-60 и Т-70. Их 20-миллиметровые автоматы и 45 миллиметровые пушки ударили по тонкой броне немецких «Ганомагов», превращая полугусеничные машины в пылающие решета вместе с теми, кто не успел спешиться.

Генерал Хубе понял, что лобовой удар захлебнулся. Его танки горели один за другим. Наша броня оказалась его танкистам не по зубам, а немецкая пехота была прижата к земле и методично уничтожалась.

– «Берлога», они оттягиваются! – доложил командир левофланговой батареи СУ-100. – Пятятся задом, прикрываясь дымом!

– Не преследовать! – жестко приказал я, понимая азарт своих танкистов. – Оставаться в укрытиях! Отработать осколочно-фугасными по отступающей пехоте!

Выходить из подготовленных капониров в чистое поле, навстречу опытным немецким наводчикам, было бы глупостью. Мы выполнили свою задачу, мы сломали их бронированный таран, а главное, не пропустили их и не дали им пробить выход из котла в который превратился Сталинград.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Ветер быстро разогнал дымовую завесу. Низина перед нами представляла собой жуткое зрелище. На истоптанном, почерневшем снегу чадили черным, маслянистым дымом двадцать восемь немецких танков и штурмовых орудий. Десятки бронетранспортеров замерли навсегда. Снег вокруг них был густо усеян серыми пятнами убитых и раненых солдат вермахта.

Потери моей бригады составили два КВ-1М (у одного была перебита гусеница, второй получил заклинивание башни от попавшего под неё бронебойного снаряда) и один Т-34, которому всё же пробили борт, когда он неосторожно высунулся из укрытия. Трое танкистов погибли, еще семеро получили ранения. По сравнению с бойней, которую мы устроили немцам, это была безоговорочная тактическая победа. Я откинул люк и выбрался на холодный ветер. Запах горелой резины, пороха и паленого мяса перебивал даже морозную свежесть. К моей машине уже бежал запыхавшийся, перемазанный пороховой гарью Свиридов.

– Отбили, Батя! – он радостно оскалился, хлопая рукавицами. – Уползают фрицы! Часть пехоты в плен взяли, обмороженные, напуганные. Говорят, сам Хубе командовал.

– Пусть ползут, – я достал бинокль и посмотрел на юг, в сторону Сталинграда. – Им теперь некуда ползти.

Через час рация на командном пункте взорвалась ликующими криками. Открытым текстом, не шифруясь, радисты всех фронтов передавали одно и то же сообщение. Танковые корпуса Юго-Западного фронта, прорвав оборону румын, соединились с частями Сталинградского фронта в районе города Калач-на-Дону. Там, где еще летом мы с боями держали переправы, отходя под ударами Паулюса, теперь сомкнулось стальное кольцо советских войск. Ловушка захлопнулась. Шестая армия Фридриха Паулюса, почти триста тысяч отборных солдат и офицеров вермахта, включая остатки 16-й танковой дивизии Хубе, оказалась в полном окружении.

Мы стояли у своих закопченных, покрытых льдом машин и слушали эфир. Танкисты, пехотинцы, суровые, небритые мужики, прошедшие через мясорубку Тракторного завода и ледяной ад переправ, молча обнимали друг друга. Некоторые плакали, не стесняясь своих слез, размазывая их по грязным лицам. Я прислонился к холодной броне своей КШМ и посмотрел на закрашенную белилами, но всё еще угадывающуюся медвежью морду. Гитлер хотел сбросить нас в Волгу. Но вместо этого мы стали той самой наковальней, об которую разбился его стальной молот. Впереди были еще месяцы тяжелых боев по ликвидации окруженной группировки, морозы и попытка Манштейна деблокировать кольцо. Но хребет фашистскому зверю мы сломали именно здесь и сейчас. И сломали навсегда.

Тишина, опустившаяся на Сталинград в начале февраля сорок третьего года, оглушала сильнее любой канонады. Шестая армия вермахта перестала существовать. Фридрих Паулюс, так и не дождавшийся от фюрера заветного маршальского жезла, капитулировал в подвале разрушенного универмага в звании генерал-полковника. Гитлер просчитался: его любимец предпочел плен почетному самоубийству.

Для 1-й гвардейской танковой бригады этот триумф имел горький привкус расставания. Едва мы успели перевести дух и оплакать товарищей, оставшихся лежать в мерзлой сталинградской земле, как из Ставки пришел категоричный приказ: «Бригаду вывести в тыл на переформирование. Всю гусеничную бронетехнику, тяжелое вооружение, а также грузовой автотранспорт и бронетранспортеры передать в распоряжение фронтового резерва для пополнения действующих частей».

– Батя, как же так? – капитан Свиридов с тоской смотрел на свой изрешеченный пулями, но всё еще надежный трофейный «Ганомаг». – Мы же с этими машинами с самого Дона породнились. А танкисты? Одинцов вон со своим КВ вообще прощаться отказывается, говорит, не отдам Медведя чужим.

Я стоял у своей КШМ, куря папиросу и глядя на шеренги закопченных, израненных танков и самоходок. На их броне белели намалеванные оскаленные медвежьи морды. Они заслужили покой, но война продолжалась, и фронту нужна была любая исправная техника для развития наступления.

– Приказ есть приказ, капитан, – жестко ответил я. – Наши машины изношены до предела. Дизеля выработали ресурс, пушки расстреляли стволы. В тылу нас ждет новая техника. С собой берем только КШМ – там секретная аппаратура связи, и трофейные легковушки. Всё остальное сдать по описи.

Прощание было тяжелым. Экипажи гладили холодную, шершавую броню своих Т-34, КВ и «Зверобоев», словно прощаясь с живыми существами. Но когда мы погрузились в теплушки и наш эшелон, увозящий лишь личный состав, штабные машины и несколько трофейных «Опелей» и «Мерседесов», тронулся на восток, настроение начало меняться. Мы ехали в тыл победителями. Наш путь лежал на Урал, на один из закрытых полигонов неподалеку от Танкограда. Едва мы выгрузились, как нас сразу же повезли на огромную, огороженную колючей проволокой площадку, где под брезентовыми чехлами угадывались хищные силуэты новой техники.

Встречал нас на площадке с техникой лично Николай Леонидович Духов. Заместитель главного конструктора хитро щурился, глядя на выстроившихся танкистов.

– Ну что, гвардейцы, принимайте пополнение. Мы тут для вас постарались. Сдергивай!

Рабочие потянули брезент, и над полигоном пронесся слитный, восхищенный гул сотен голосов. В первом ряду стояли они. ИС-3, правда только для меня. Для всех остальных это были ИС-1. Те самые монстры, бронекорпус которых Зальцман с Духовым испытывали обстрелом из немецкой 88-мм зенитки. В металле они выглядели еще более угрожающе. Знаменитая «щучья морда» со 120-миллиметровыми бронелистами, соединенными под невероятными углами наклона, приплюснутая литая башня толщиной в четверть метра. Но главное – из башен теперь торчали длинные, массивные стволы 122-миллиметровых орудий Д-25Т с характерными дульными тормозами на базе гаубиц А-19Ю, а на башнях стояли зенитные ДШК.

– Это уже не танки, Батя, – завороженно прошептал Одинцов, проводя рукой по литой броне башни. – Это уже настоящие сухопутные линкоры.

– А это для ваших средних батальонов, – Духов указал на следующий ряд.

Там стояли Т-43, которые я отлично знал по игре. В реальной истории они не пошли в серию, а жаль, они были гораздо лучше Т-34, в том числе и по бронезащищённости. Здесь же вместо орудия Ф-34 стояла в новой, просторной литой башне с командирской башенкой, где теперь вмещалось три человека, новое мощное 85-миллиметровое орудие. Кстати и подвеска тоже поменялась, вместо Кристи стояла новая торсионная, как на КВ и ИС. Это не только снизило вес, но и увеличило внутренний объём танка.

Если Т-34 имела бронирование в 45 миллиметров в лобовой и боковой проекции, то Т-43 имел 75 миллиметров лобовой брони и 60 бортовой и кормовой. Тоесть он был гораздо лучше защищён по сравнению с Т-34. При этом он превосходил немецкий Т-4 по всем параметрам, даже последних модификаций и в случае боя гарантировано его уничтожал на средних и дальних дистанциях. При столкновении с Тигром или Пантерой он имел шансы на победу при бое до 1000 метров или из засады.

Но сюрпризы от нашей промышленности на этом не закончились. Двумя рядами стояли СУ-152 и СУ-100, по два дивизиона из 12 машин каждый. Кроме того тут оказались и новенькие КШМ на базе лёгких танков. А когда дело дошло до транспорта и мотопехоты, то Свиридов буквально потерял дар речи.

Вместо привычных полуторок и ЗиС-5, которые мы честно говоря ожидали и которые вытягивали из нас жилы на осеннем бездорожье, ровными рядами стояли новенькие трехосные «Студебеккеры» US6.

Кстати о курьёзах, в самой Америке Студебеккер не прошёл армейскую приёмную комиссию. Их двигатели не проходили по принятым тогда стандартам и армия от них отказалась, зато в СССР они были очень желанны и востребованны.

Американский ленд-лиз во всей своей красе. Мощные, высоко сидящие полноприводные грузовики, способные тащить на себе четыре тонны груза по любой грязи. А рядом с ними, отливая оливковой краской, выстроились бронетранспортеры М3. – Американцы? – Свиридов недоверчиво похлопал по борту угловатой машины. – Вместо наших трофейных «Ганомагов»?