Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Я положил руки на край стола и посмотрел каждому в глаза. – Завтрашний день решит всё. Если мы сломаем их утреннюю атаку, они увязнут. А в городских боях, где каждый дом – крепость, у нас шансов больше. По машинам, командиры, готовимся к удару.

Утро двадцать четвертого августа выдалось именно таким, как я и рассчитывал. Густой, молочно-белый туман поднялся от Волги и, смешавшись с жирным дымом не затухающих ни на секунду городских пожаров, которые разумеется ни кто не тушил. Он плотным саваном накрыл северные окраины Сталинграда. Видимость упала до тридцати-сорока метров. Для немецкой авиации мы стали невидимками, а для их танкистов, привыкших воевать на дистанции, этот туман превратился в смертельную ловушку.

Ровно в 05:00 балка Сухая Мечетка содрогнулась от грохота. Капитан Свиридов, как мы и договаривались, устроил в центре нашей обороны настоящую какофонию. Ударили трофейные минометы, застрочили десятки пулеметов, а легкие Т-60 начали короткими перебежками обозначать массированную лобовую контратаку. Немцы клюнули. Я слышал по перехватам, как командиры 16-й танковой дивизии спешно разворачивают свои порядки фронтом к балке, готовясь отразить наш удар и стягивая туда резервы. А в это время на правом фланге, у железнодорожной насыпи, уже грели дизеля мои главные аргументы.

– «Берлога», я «Клещ». Вышли на рубеж атаки. Противник подставил борт, – прошипел в наушниках голос командира второго батальона КВ.

– Я «Берлога». Работать жестко и быстро. Пленных не брать, машины не жалеть. Вперед!

Из белой пелены, словно призраки мщения, с лязгом и оглушительным ревом вырвались стальные медведи. Тридцатьчетверки шли в первом эшелоне, обходя немецкие позиции с фланга. Командиры Т-34, получив отличный обзор из новых командирских башенок, прекрасно ориентировались даже в этом тумане.

Немцы не ожидали нашего удара с этой стороны. Их Pz.IV и Pz.III стояли бортами к нам, выцеливая в дыму легкие танки Свиридова.

– Огонь!

Длинные стволы новых 76-миллиметровых зенитных орудий на Т-34 рявкнули в унисон. Тяжелые зенитные бронебойные снаряды БР-361, разогнанные до скорости свыше 800 метров в секунду, обладали феноменальной пробивной силой. Для них бортовая броня немецких «четверок» была как картон. Снаряды прошивали вражеские машины навылет, вспарывая боеукладки и баки. В тумане один за другим начали расцветать огненные бутоны взрывов. За тридцатьчетверками, тяжело переваливаясь через насыпь, шли модернизированные КВ-1М. Их 85-миллиметровые орудия работали по самым сложным целям – штурмовым орудиям StuG III и тем танкам, которые успели развернуться к нам лбом. Наклонная броня немецких самоходок хорошо противостояла снарядам и они были трудным противником. Вот только мощный 85-миллиметровый калибр не оставлял немцам шансов: лобовые плиты проламывались с ужасающим хрустом, башни срывало с погонов, а самоходкам проламывало лобовую броню.

Встречный танковый бой на дистанции кинжального выстрела превратился в бойню. Немецкие артиллеристы пытались развернуть свои знаменитые 88-миллиметровые зенитки Flak 18, чтобы остановить наш прорыв, но в густом тумане они просто не видели целей, пока из мглы не выныривала хищная наклонная морда КВ или Т-34.

Наши танкисты давили немецкие пушки гусеницами, вминая расчеты вместе с металлом в сталинградскую землю. Пехота, сопровождавшая танки на броне, спрыгивала в траншеи и зачищала окопы автоматами, которые к этому времени выпускали уже миллионами и гранатами.

Как это не удивительно, но основным оружием немецкого пехотинца был старый, добрый карабин Маузер 98к. Выпуск автоматов или вернее пистолетов-пулемётов был небольшим, в отличие от нашей армии. В ней с 1942 года всё больше поставлялось автоматов ППШ, а потом и ППС. Так в 1942 году было произведено 1,5 миллиона ППШ. В то же время Германия произвела всего примерно 230 тысяч автоматов МП-40. В следующие годы разрыв значительно увеличился, а в нашей армии основным стрелковым оружием становятся ППШ и ППС, вытесняя собой винтовки Мосина.

Я слушал радиоэфир из своей КШМ, и по моей спине тек холодный пот. Это был риск, граничащий с безумием, но он оправдался. Немцы, потеряв управление в хаосе внезапного удара, дрогнули. Те, кто уцелел в первые двадцать минут, начали спешно отходить, бросая поврежденную технику.

К восьми утра туман начал рассеиваться под жарким августовским солнцем, но к этому времени фланг Хубе был полностью разгромлен. Тем временем юркие и быстрые Т-60 рванули в немецкий тыл. Их задачей были обнаруженные авиаразведкой позиции немецкой тяжёлой артиллерии. В общей сложности мои орлы уничтожили 5 тяжёлых батарей на моём участке фронта и главное, сумели благополучно удрать назад, не попав под авиаудар обозлённых до крайности немцев. А вот остальные мои силы действовали по плану.

– «Берлога», это «Клещ». Немцы бегут. Заняли позиции у водонапорной башни. Жжем их тылы. – Молодец, «Клещ». Закрепиться. Дальше не лезть, сейчас авиация нагрянет. Отводи машины в укрытия!

Едва наши танки успели оттянуться в руины Спартановки и замаскироваться, как в небе снова завыли сирены немецких пикировщиков. Но бомбить им пришлось уже пустые позиции и остовы собственной сгоревшей бронетехники. Утренний контрудар гвардейской бригады Ковалёва имел стратегические последствия. 16-я танковая дивизия вермахта, понесшая тяжелейшие потери в технике, была обескровлена и потеряла наступательный порыв. Хубе пришлось остановить прорыв и перейти к обороне, ожидая подхода пехотных дивизий 6-й армии Паулюса.

Мы выиграли драгоценное время. Тракторный завод продолжал выпускать танки. Ополчение занимало рубежи. Вечером того же дня к нам на позиции, в передовой штаб, оборудованный в подвале разрушенного Дома культуры, прибыл начальник штаба фронта. Он был покрыт слоем серой пыли, его глаза покраснели от недосыпа.

– Полковник Ковалёв? – он протянул мне руку. – Командующий фронтом приказал лично убедиться, что вы еще живы. В штабе не верили радиограммам. Вы сожгли сегодня больше сорока немецких танков и уничтожили полк мотопехоты.

– Мы просто использовали погоду и фактор внезапности, товарищ генерал, – хрипло ответил я, наливая ему в кружку крепкий, почти черный чай. – кроме того пять батарей тяжёлых орудий, которые мне сильно досаждали, но это временно. Завтра они подтянут пехоту, новую тяжелую артиллерию и начнут выдавливать нас метром за метром.

Генерал сделал глоток и тяжело кивнул. – Вы правы. Городские бои – это настоящая мясорубка. Но вы свою задачу выполнили. СТЗ продолжает работу. А теперь слушайте новый приказ Ставки.

Он достал из планшета сложенный вдвое лист с сургучной печатью. – Учитывая вашу способность наносить противнику критический урон новыми типами бронетехники, Ставка приказывает: 1-ю гвардейскую танковую бригаду разделить. Оставьте один батальон КВ-1М и роту Т-34 здесь, для поддержки ополчения Тракторного завода.

Я нахмурился. Разделять бригаду – значит терять ударную мощь. – А остальные силы? СУ-152, СУ-100?

– А остальные силы, полковник, вы уводите ночью через Волгу на левый берег, – отрезал генерал. – Ваши «Зверобои» слишком ценны, чтобы жечь их в уличных боях. Насколько я знаю, вы уже потеряли несколько самоходок. На левом берегу развернете батареи и будете бить по немцам прямой наводкой через реку, прикрывая переправы и центральные районы города. Вы станете снайперами Сталинграда. Приказ ясен?

– Так точно, – я медленно выдохнул. Логика Ставки была железной. СУ-152 и СУ-100 с их тяжёлыми корабельными орудиями на другом берегу Волги, в безопасности от немецкой пехоты, станут недосягаемым кошмаром для любой немецкой брони, рискнувшей выйти к набережной.

Война машин меняла свои правила. Мы готовились к позиционной бойне, аналогов которой история еще не знала.

Глава 16

Интерлюдия. Передовой штаб 14-го танкового корпуса вермахта. Северо-западные подступы к Сталинграду.

В просторной армейской палатке, разбитой в глубокой балке, было душно. Гудение полевых генераторов смешивалось со стрекотанием раций и отдаленным, несмолкаемым гулом артиллерийской канонады. Над большим столом, заваленным картами Сталинграда и аэрофотоснимками, склонились высшие офицеры 6-й армии.

Генерал танковых войск Густав фон Витерсгейм, командующий 14-м танковым корпусом, мрачно смотрел на красные кресты, густо рассыпанные адъютантом на карте в районе Сухой Мечетки и Спартановки. Рядом, нервно сжимая стеклянный стакан с теплой минеральной водой, стоял командир 16-й танковой дивизии генерал-лейтенант Ганс-Валентин Хубе. Хубе, потерявший руку еще в Первую мировую, отличался железной выдержкой, но сегодня его лицо, покрытое серой степной пылью, осунулось и заметно постарело. Во главе стола сидел командующий 6-й армией генерал-полковник Фридрих Паулюс. Он методично протирал платочком стекла своего пенсне, внимательно слушая доклад.

– … Таким образом, герр генерал-полковник, – Хубе поставил стакан на стол, – авангард моей дивизии, прорвавшийся к северным пригородам и Волге, был фактически уничтожен. Мы потеряли сорок три танка и штурмовых орудия, а также до батальона панцергренадеров всего за двое суток. В данный момент продвижение на участке Спартановка – Рынок полностью остановлено.

Паулюс надел пенсне и смерил Хубе холодным, педантичным взглядом. – Генерал Хубе. Ваша дивизия прошла Францию и Киев. Вы всегда отличались стремительностью. Рихтгофен сбросил на этот город тысячи тонн бомб, превратив его в пылающие руины. И вы хотите сказать, что вас остановили остатки разбитой русской пехоты?

– Это не пехота, герр генерал-полковник. И это не разбитые части, – резко ответил Хубе, опираясь своей единственной рукой на край стола. – Мы столкнулись с абсолютно новым типом советских войск. Идеальная маскировка, превосходная дисциплина и… техника, аналогов которой у нас нет. А ещё мои солдаты сказали, что на русской технике была нарисована голова оскалившегося медведя. Мы ведь уже сталкивались с этим подразделением русских и каждый раз ничем хорошим для нас это не заканчивалось.

Витерсгейм, до этого хранивший молчание, достал из папки несколько смятых, прожженных по краям радиограмм и бросил их на карту. – Я подтверждаю слова Хубе. Русские применили тяжелые штурмовые орудия. Они бьют фугасными снарядами корабельного калибра. По рапортам выживших командиров танков, прямое попадание такого снаряда буквально разрывает Pz.IV на куски. Наши 75-миллиметровые пушки не могут пробить их лобовую броню даже со средних дистанций – снаряды рикошетят. Но это еще не всё.

Витерсгейм подошел к карте и обвел красным карандашом левый берег Волги. – Прошлой ночью они умудрились переправить часть своих тяжелых машин на тот берег. Теперь они бьют по нам прямой наводкой через реку. Как корабельная артиллерия. Любой наш танк или батарея, вышедшие на открытый участок набережной, уничтожаются в течение нескольких минут. Мои танкисты отказываются выводить машины к Волге без плотной дымовой завесы.

Паулюс нахмурился. Педантичный штабист, он не любил сюрпризов, не укладывающихся в математику блицкрига. – Тяжелые штурмовые орудия… Не те ли это машины, о которых нас предупреждала Ставка? Те самые, что уничтожили роту новейших «Тигров» под Барвенково?

– Они самые, – кивнул Витерсгейм. – Выжившие панцергренадеры Хубе докладывают, что на лобовой броне русских танков и самоходок нарисована оскаленная медвежья голова.

В палатке повисла тяжелая тишина. Символ, который уже начал обрастать мрачными легендами среди солдат вермахта, добрался до Сталинграда. Каждый раз, как на поле боя появлялись эти машины, немцев ждали поражения.

– Медведь… Значит, бригада Ковалёва, – Паулюс брезгливо поморщился, произнося фамилию, которая слишком часто стала мелькать в секретных сводках Абвера. – Фюрер приказал уничтожить это подразделение любой ценой. Они создают неприемлемый психологический эффект для наших войск.

Хубе горько усмехнулся. – Легко сказать – уничтожить. Утром они нанесли нам удар во фланг под прикрытием густого тумана. Их средние танки перевооружены на новые длинноствольные орудия и теперь их Т-34 прошивают наши танки навылет. Русские больше не боятся дуэлей, они сами ищут их.

– Хватит пораженческих настроений, Хубе! – повысил голос Паулюс. Выучка и вера в непобедимость немецкой машины взяли верх над сомнениями. – У нас подавляющее превосходство в воздухе и артиллерии. Вызовите Рихтгофена. Пусть 4-й воздушный флот перепашет левый берег Волги. Забросайте их кассетными бомбами, выжгите зажигательными бомбами.

– Мы пробовали, герр генерал-полковник, – Витерсгейм покачал головой. – Русские гениально маскируются на левом берегу. С воздуха их самоходки сливаются с рельефом. А плотность их зенитного огня такова, что Рихтгофен уже потерял над рекой эскадрилью своих пикировщиков. «Юнкерсы» не могут прицельно отбомбиться.

Паулюс медленно заложил руки за спину и прошелся вдоль стола. Ситуация была критической. Блицкриг, рассчитанный на быстрый захват переправ и прорыв к реке, разбился о железный щит на севере города.

– Значит, тактика меняется, – ледяным тоном произнес командующий 6-й армией. – Если мы не можем взять их лобовым танковым ударом, мы выдавим их пехотой и саперами. Хубе, ваш корпус переходит к методичной осаде. Подтяните штурмовые саперные батальоны, огнеметчиков, тяжелые мортиры. Превратите каждый дом, каждый подвал в опорный пункт. Мы затянем их в уличные бои, где их дальнобойные пушки и толстая броня будут бесполезны.

Паулюс остановился и посмотрел на карту пылающего города. – Передайте в Ставку: быстрого прорыва не будет. Начинается Rattenkrieg – крысиная война. Мы будем грызть этот город улица за улицей, цех за цехом. И если этот Ковалёв хочет защищать руины – он останется в них навсегда.

Офицеры синхронно вскинули руки в нацистском салюте. Паулюс вышел из палатки в раскаленную, пахнущую гарью и пылью степь. Он смотрел на черный дым, поднимающийся над Сталинградом, и впервые с начала русской кампании в его душу закрался липкий, холодный страх. Математика войны дала сбой. Механизм, безжалостно перемалывавший Европу, наткнулся на деталь, которую невозможно было сломать.

Ночь переправы слилась для меня в один бесконечный, напряженный нервный узел. Волга кипела от разрывов немецких снарядов. Противник, хоть и был отброшен от Тракторного завода, продолжал методично обстреливать реку из уцелевших гаубиц, пытаясь сорвать снабжение города.

Мои тяжелые самоходки грузили на огромные понтонные паромы. Дизеля натужно ревели, стальные траки скрежетали по настилам. Я стоял на причале, провожая взглядом каждую машину. Оставшийся на правом берегу батальон КВ-1М под командованием Одинцова и пехота Свиридова уже растворились в руинах Тракторного завода, готовясь к утренним боям. Мы разделились, но связь между нами теперь должна была стать еще крепче.

К рассвету двадцать пятого августа последняя самоходка вползла на песчаный берег левой стороны Волги.

– Батальонам развернуться по фронту! – скомандовал я, едва спрыгнув на рыхлый песок. – Дистанция между машинами – пятьдесят метров. Оборудовать основные и запасные позиции. Тщательная маскировка. С воздуха мы должны выглядеть как обычные холмы.

Пологий левый берег возвышался над водой, давая нам великолепный обзор на пылающий город. Сталинград лежал перед нами как на ладони. Расстояние до набережных центральной части и заводских районов составляло чуть больше километра. Для танковой дуэли – солидная дистанция, но для наших морских соток и 152-миллиметровых орудий – это дистанция прямого, снайперского выстрела.

Мы потратили весь день на инженерные работы. Самоходки загнали в глубокие капониры, сверху натянули маскировочные сети, в которые вплели ветки полыни и сухую траву. С воздуха заметить два десятка машин на растянувшемся фронте было практически невозможно.

Я развернул свой командный пункт в бетонном коллекторе водокачки у самой кромки воды. Мой радист непрерывно настраивал рацию, ловя частоты наших корректировщиков, оставшихся на правом берегу вместе со Свиридовым.

Ближе к вечеру радиостанция ожила. Сквозь треск статических разрядов прорвался голос передового наблюдателя: – «Берлога», я «Глаз-один». Квадрат три-двенадцать. Район завода «Красный Октябрь». Немцы вышли к обрыву над рекой. Ставят пулеметные гнезда и подтягивают танки. Пытаются взять под огневой контроль переправу номер четыре.

Я прильнул к могучей артиллерийской стереотрубе, которую мы установили на крыше водокачки. Оптика с десятикратным увеличением приблизила правый берег. Действительно, среди обломков кирпичных цехов копошились серые фигурки. Три немецких средних танка Pz.IV нагло выкатились на открытую площадку у самого края обрыва, разворачивая башни в сторону реки. Они чувствовали себя хозяевами положения, уверенные, что тяжелой артиллерии у защитников на этом участке нет.

– «Сокол», цель видишь? – вызвал я командира батареи СУ-152. – Вижу, «Берлога». Квадрат три-двенадцать. Три коробочки на обрыве. Дистанция тысяча четыреста. – Прицел под обрез. Осколочно-фугасными. Батарея, залп!

Левый берег Волги содрогнулся. Восемь тяжелых самоходок рявкнули одновременно. Ударная волна подняла тучи песка, а над рекой пронесся басовитый гул летящих 152-миллиметровых снарядов.

Я не отрывался от окуляров. Снаряды преодолели Волгу всего за пару секунд.

То, что произошло на правом берегу, превзошло все ожидания. Два снаряда легли точно в цель. Один ударил прямо в лобовую броню крайнего немецкого танка. Вспышка взрыва ослепила даже через оптику. Пятидесятикилограммовый фугас не просто уничтожил машину – он разорвал её на куски, сбросив искореженную башню и часть корпуса вниз, с высокого обрыва прямо в воду. Второй танк перевернуло взрывной волной от близкого разрыва, а третий, отчаянно пытаясь дать задний ход, скрылся за руинами цеха.

В немецком радиоэфире, который мы параллельно слушали, началась истерика. «Красные подтянули мониторы! По нам бьет корабельная артиллерия с реки!» – кричал немецкий командир, не в силах поверить, что такой плотный и точный огонь могут вести наземные установки с другого берега.

– «Глаз-один», как результаты? – спокойно спросил я в микрофон. – «Берлога», это было красиво! – в голосе наблюдателя слышался восторг. – Две коробочки в минус, пехоту сдуло. Переносите огонь на сто метров правее, там у них батарея минометов разворачивается!

Мы работали до поздней ночи. СУ-100 выбивали бронетехнику, ювелирно забрасывая бронебойные снаряды в амбразуры разрушенных зданий, где пытались прятаться немецкие танки. А СУ-152 методично перепахивали квадраты скопления вражеской пехоты.

Оказавшись в недосягаемости для ответного огня немецких танковых пушек и защищенные маскировкой от ударов с воздуха, мои «Зверобои» превратились в карающий меч Сталинграда. Немцы, привыкшие безнаказанно расстреливать переправы, вдруг обнаружили, что любой их выход на открытые участки вдоль реки карается немедленной и неотвратимой смертью.

Ближе к полуночи ко мне в бункер спустился связной от командующего артиллерией фронта. – Товарищ полковник, – он передал мне радиограмму. – Благодарность от командования 62-й армии. Вы сняли огневое давление с трех переправ. Ночью пойдут баржи с подкреплением и боеприпасами.

Я кивнул, глядя на полыхающий на том берегу город. – Передайте командующему: пока у нас есть снаряды, ни один немецкий танк не приблизится к Волге на нашем участке. Мы прикроем спины наших ребят.

Война переходила в стадию на истощение. Сталинград перемалывал целые дивизии, но здесь, на восточном берегу, мой стальной капкан только начал свою работу. Гитлер хотел сбросить нас в реку, но вместо этого река стала рубежом, из-за которого к нему пришла смерть.

Сентябрь в Сталинграде выдался сухим и безжалостным. Город, точнее то, что от него осталось, превратился в гигантскую, дымящуюся каменоломню. Понятие «линия фронта» здесь утратило свой привычный смысл. Бои шли за каждый этаж, за лестничные пролеты, за груды битого кирпича, которые еще вчера были цехами Тракторного завода или домами города. Мой наблюдательный пункт на левом берегу работал круглосуточно. Через мощную оптику стереотрубы я видел, как правый берег пожирает сам себя в непрерывных вспышках разрывов.

Там, в этом рукотворном аду, сражался мой второй батальон под командованием майора Одинцова. Тяжелые КВ-1М, лишенные возможности маневрировать на заваленных обломками улицах, превратились в стальные доты. Экипажи заваливали ходовую часть мешками с песком и битым бетоном, оставляя на поверхности только непробиваемые лобовые плиты и башни с нарисованными на их боках оскаленными медведями. Если у немцев это вызывало ужас и панику, то у наших бойцов радость и воодушевление.

Рация в бункере зашипела, прорываясь сквозь эфирный мусор.

– «Берлога», я «Клещ»! – голос Одинцова был хриплым, срывающимся от напряжения. На заднем фоне непрерывно трещали автоматные очереди. – Квадрат семь-восемь. Литейный цех! Немцы прут дуром! Подтянули штурмовых саперов с огнеметами. Жгут пехоту Свиридова! Мой левый фланг оголяется!

Я мгновенно склонился над картой, расстеленной на столе, нанося координаты красным маркером. Квадрат семь-восемь. Всего в ста пятидесяти метрах от позиции самого Одинцова. Ближний бой.

– «Клещ», дистанция критическая. Осколки посекут твои же машины! – Бей, Батя! Иначе они нас выжгут! – заорал Одинцов. – Прицел по красной кирпичной трубе, основание!

Я метнулся к микрофону связи с батареями СУ-152. – «Соколы»! Квадрат семь-восемь! Ориентир – основание красной трубы! Дистанция тысяча шестьсот! Бетонобойными! Батарея, беглым, три снаряда на ствол – огонь!

Земля над бункером содрогнулась от слитного залпа восьми орудий. Я припал к окулярам. Через секунду основание кирпичной трубы на правом берегу исчезло в гигантских султанах кирпичной пыли и черного дыма. 152-миллиметровые бетонобойные болванки, предназначенные для разрушения ДОТов, прошили руины литейного цеха насквозь, сминая немецких штурмпионеров вместе с их огнеметами и бетонными перекрытиями.

– «Берлога», это было прямо в яблочко! – в голосе Одинцова прорезался мрачный триумф. – Труба рухнула, накрыла их резерв. Огнеметчики уничтожены, сами прожарились на своей огнесмеси. Свиридов пошел в контратаку!

Тем временем в самом литейном цехе творилось нечто первобытное. Пехота Свиридова, вооруженная безотказными ППШ, короткими перебежками двигалась сквозь густую пыль. Автоматы с дисковыми магазинами выдавали чудовищную плотность огня в тесных пространствах и могли мгновенно переносить свой огонь в любую сторону. Бойцы, покрытые слоем серой цементной пыли так, что блестели только зубы и белки глаз, забрасывали подвалы гранатами Ф-1.

Модернизированный КВ-1М Одинцова стоял в проломе стены, как древнее чудовище. Его 85-миллиметровое орудие рявкнуло, высаживая осколочно-фугасный снаряд в оконный проем соседнего здания, откуда бил немецкий пулемет MG-42. Проем исчез вместе с пулеметчиками. Немцы не сдавались, они прекрасно понимали, что пока эти тяжелые танки поддерживают оборону, взять завод не удастся.

Вдруг из-за кучи искореженного металла, лязгая гусеницами, выползло немецкое штурмовое орудие StuG III с длинноствольной пушкой. Немцы учли урок, и теперь на их самоходке стоял не прежний короткий окурок, а полноценное орудие.

Немецкий наводчик оказался профессионалом. Он не стал бить в неуязвимый лоб КВ. Дождавшись, когда башня нашего танка отвернется, он выстрелил прямо в погон башни. Сноп искр брызнул в полумраке цеха. КВ содрогнулся, но 90-миллиметровая броня башни, помноженная на угол наклона, выдержала. Рикошет с жутким визгом ушел в потолочные перекрытия. Башня КВ начала медленно, неотвратимо разворачиваться, наводя свое орудие на самоходку. Осознав, что первым выстрелом они не добились успеха, немецкий механик-водитель рванул рычаги, пытаясь сдать назад, в укрытие. Но было поздно. 85-миллиметровый бронебойный снаряд ударил прямо в рубку StuG III, прошив ее насквозь. Немецкая самоходка вздрогнула и начала изрыгать клубы черного дыма.

– «Клещ», докладывай! – вызвал я Одинцова, не отрываясь от оптики. – Живы, Батя! Свиридов зачистил цех. Пленных нет. Закрепляемся на рубеже.

Я устало опустился на табурет и потер воспаленные глаза. Это была лишь одна локальная победа в масштабах бесконечного дня. Немцы адаптировались к нашему заволжскому калибру. Они стали избегать открытых пространств, передвигаясь исключительно по подвалам, траншеям и проломам в стенах. Они подтягивали 150-миллиметровые тяжелые пехотные орудия sIG 33 для разрушения зданий прямой наводкой и всё чаще использовали ночные вылазки.

«Крысиная война» высасывала из нас все соки. Боезапас для танков приходилось экономить, так как переправа снарядов через простреливаемую Волгу каждую ночь оплачивалась кровью речников. Ближе к утру в мой бункер спустился связист с радиограммой из штаба Чуйкова, который теперь командовал 62-й армией.

– Товарищ гвардии полковник. Радиограмма-молния. Немцы концентрируют ударную группировку бронетехники и моторизованной пехоты в районе Мамаева кургана. Готовят рассекающий удар к центральной переправе.

Я подошел к карте. Мамаев курган. Высота 102.0. Тот, кто владеет ею, контролирует весь город и переправы. Если они возьмут курган и выйдут к Волге, армия Чуйкова будет разрезана пополам.

– Вызывай командиров батарей СУ-100, – скомандовал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчетливая ярость. – Будем переносить позиции южнее. Пришло время нашим снайперам показать Хубе и Паулюсу, как нужно охотиться на живца.

Я смотрел на изувеченный, черный от копоти склон Мамаева кургана. Высота 102.0 напоминала гигантский муравейник, который кто-то в ярости разворошил сапогом. Вверх, к вершине, ползли серые тени – немецкие штурмовые группы при поддержке танков.

Я стоял у окуляров на левом берегу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. С этой дистанции – около полутора километров – Мамаев курган был для моих «Зверобоев» как на ладони.

– «Соколы», внимание. Цель – танки на южном склоне. Работаем сериями по два снаряда. Не дайте им приблизиться к нашим траншеям на вершине! – мой голос звучал спокойно, почти отстраненно.

Самоходки на левом берегу, идеально замаскированные в прибрежных капонирах, приготовились. Наводчики, снайперы в своем роде, уже поймали цели в перекрестья прицелов.

– Огонь!

Снова этот басовитый, утробный грохот. Снаряды, пролетев над водной гладью, обрушились на склон кургана. Для немецких танкистов, уверенных в своем преимуществе, это стало шоком. Снаряды калибра 152 мм при попадании в танк или рядом с ним не оставляли шансов: бронетехнику переворачивало, башни срывало с погонов, а экипажи превращались в кашу.

– «Берлога», это «Клещ»! – раздался в эфире Одинцов. – Вижу результаты! Красиво! Немцы в панике бросают технику и лезут обратно в балки. Продолжайте обработку!

Но немцы не собирались отступать. Они начали методично вызывать огонь тяжелых шестиствольных минометов по гребню кургана, пытаясь выбить наших наблюдателей. В ответ я приказал СУ-100 начать «снайперскую» охоту. Их 100-мм морские пушки с феноменальной точностью начали выбивать немецкие огневые точки и расчеты минометов через Волгу. Мы работали как хирурги, отсекая пехоту от танков, а артиллерию от пехоты. К вечеру склон кургана был усеян остовами подбитых Pz.IV и Pz.III. Немцы попытались организовать массированную ночную атаку, надеясь на свое превосходство в приборах ночного видения и навыках ближнего боя, но мы устроили им «иллюминацию».

– «Берлога», я «Свиридов», – связь пробивалась с трудом. – Они подошли к самой траншее. Прямо под носом у меня. Запрашиваю огонь по своим! Квадрат пять-два, прямо на наши окопы! Мы в землянках, нам ничего не будет, а фрицев сметет!

Я заколебался лишь на долю секунды. Огонь по своим – это страшный приказ, когда не остаётся никакой другой возможности удержать позиции. Риск всё равно был огромный, всё же 152 миллиметровые снаряды могли с лёгкостью уничтожить и землянки, но на кону была высота, без которой Сталинград упадет. Другого выхода у меня просто не осталось, всё, что я мог сделать, это перевести взрыватели снарядов с фугасного действия, на осколочное, что бы снаряд разрывался сразу при падении, не успев углубится в грунт. В этом случае у моих бойцов действительно были все шансы отсидеться в землянках даже в случае попадания в неё снаряда.

– «Соколы»! Квадрат пять-два! Максимальный темп! Осколочными, огонь!

Снаряды 152-мм фугасов падали с пугающей точностью. Это был адский ливень из стали и взрывчатки. Немецкая атака, только что казавшаяся успешной, захлебнулась в крови. Пехота Свиридова выскочила из землянок сразу, как только стих грохот обстрела и завершила начатое, добивая уцелевших немцев огнем из своих ППШ и ДП.

Когда взошло солнце, Мамаев курган был весь завален телами врагов. Но я знал – это только начало. Паулюс не отступит. Теперь он будет штурмовать эту высоту днями и ночами, превращая её в главную мясорубку этой войны. Через час со стороны немцев внезапно показался парламентёр с белым флагом. Они хотели забрать своих раненых и на это время готовы были заключить временное перемирие. Как только Свиридов сообщил мне об этом, я сразу дал своё согласие. И дело тут было не из жалости к противнику. Единственное условие с нашей стороны, немцы забирают абсолютно всех, и раненых и убитых. Тут как говорится два в одном, и время тянем, до вечера они точно не справятся, так что хоть мои бойцы отдохнут. А второе и пожалуй главное, на этой жаре уже завтра тут нечем будет дышать. Тела немцев начнут активно разлагаться и отравлять всё вокруг смрадом разложения. Тогда точно без противогазов тут будет не продержаться. Немцы согласились и до самой ночи таскали к себе своих раненых и убитых. Сначала раненых, но вопреки нашим опасениям, потом принялись и за убитых, похоже и им самим не хотелось завтра штурмовать позиции по телам разлагающихся трупов. Тут ведь и им самим может прилететь со стороны, когда при ранении они заразятся трупным ядом. А вскоре у меня на НП появился гость.

– Полковник, – в бункер вошел связной от Чуйкова, его лицо было серым от усталости. – Командующий благодарит за Курган. Но приказ новый: завтра утром вы должны подавить немецкие артиллерийские батареи, которые начали бить по нашим переправам из-за вокзала. Они нашли способ укрыться за капитальными зданиями, и наша артиллерия их не берет.

Я посмотрел на карту. Вокзал Сталинград-I был серьезным орешком. Капитальная кирпичная кладка, подвалы, уходящие на несколько уровней вниз.