Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Они самые, – я запрыгнул в десантное отделение. – Смотри, капитан. Места больше, тут вместо 10 человек 13 поместится, машина надежная, передний мост ведущий.

Но главное, что сразу бросилось мне в глаза, – это вооружение. В десантном отделении на специальной, массивной универсальной треноге был установлен крупнокалиберный 12,7-мм пулемет «Браунинг» М2. Конечно по сравнению с нашим ДШК, американский Браунинг даже при одинаковом калибре был послабей, но дарёному коню в зубы не смотрят. В армии ДШК были дефицитом, их не хватало, хорошо ещё, что на танках, включая и средние Т-43, стояли ДШК в качестве зенитных пулемётов. А несколько сотен отечественных крупнокалиберных пулемётов для бронетранспортёров нам никто не дал бы.

– Универсальный станок, – пояснил я подошедшему Свиридову, поглаживая вороненую сталь пулемета. – Эта штука бьет так, что прошивает любую легкую бронетехнику немцев насквозь. А на этой треноге пулеметчик может работать как по наземным целям, так и вести плотный зенитный огонь по низколетящим самолетам. Угол возвышения отличный, вертится на все триста шестьдесят градусов. С такой машиной твоя мотопехота сможет не только за танками поспевать, но и сама кого хочешь в степи на запчасти разберет.

Для сравнения, немецкие Ганомаги имели чуть более толстую броню и рациональные углы наклона, что делало их более защищёнными по сравнению с американскими М3. Зато на М3 был крупнокалиберный пулемёт, они были надёжней, быстрей, имели большую дальность хода и лучшую ремонтопригодность.

Кроме обычных бронтеранспортёров были и зенитные, со спаркой новеньких 23 миллиметровых авиапушек. Мы по-прежнему имели хорошую зенитную защиту, что было немаловажно. Бригада перевооружалась, механики-водители уже вовсю осваивали американские коробки передач на «Студебеккерах» и бронетранспортерах, а наводчики привыкали к баллистике новых 122-миллиметровых танковых орудий.

Вечером, проходя мимо парка новой техники, я увидел, как бойцы Одинцова, вооружившись банками с белой краской, аккуратно выводят с помощью трафарета на литых башнях ИС-1 и усиленных лобовых плитах Т-43 до боли знакомые, оскаленные медвежьи морды. А позже их нарисовали и на капотах и бортах бронетранспортёров.

Мы, как змея сбросили старую, изрубленную шкуру. Мы обросли новой, непробиваемой сталью. И теперь «Бешеные медведи» готовились к летней кампании, чтобы показать вермахту, что Сталинградский котел был для них лишь началом конца. В отличие от остальных я знал про Курскую битву, когда наши деды и прадеды окончательно сломали хребет нацистскому вермахту. Вот только теперь результат будет совсем иной. Тогда, несмотря на победу потери у нас были страшные, до 60 – 70 % техники. Сейчас, с новыми ИС-ами, Т-43 и самоходками результат сражения будет совсем другим. Конечно потерь будет не избежать, но они будут в разы меньше. Не знаю, куда нас кинут сейчас, до Курской битвы ещё почти полгода и она точно будет, в этом историю на изменить, но я более чем уверен, что моя бригада примет в ней самое деятельное участие.

Интерлюдия. Ставка Верховного Главнокомандования. Кремль. Март 1943 года.

За окнами кабинета сгущались ранние весенние сумерки. Мокрый снег бил в стекла, но в просторном кабинете Верховного Главнокомандующего было тепло и накурено. На большом столе, застеленном зеленым сукном, лежала огромная оперативная карта. Линия фронта, еще недавно упиравшаяся в Волгу, теперь отодвинулась далеко на запад, образовав в районе Курска, Орла и Белгорода гигантскую, угрожающую дугу – Курский выступ.

Иосиф Виссарионович Сталин неспешно раскуривал трубку, мерно прохаживаясь вдоль длинного стола. Напротив него стояли первый заместитель наркома обороны маршал Жуков, начальник Генерального штаба маршал Василевский и нарком танковой промышленности Малышев.

– Значит, немец затих, – негромко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, выпустив облако сизого дыма. – Зализывает раны после Сталинграда. Но мы-то с вами понимаем, товарищи, что Гитлер попытается взять реванш летом. Ему нужна крупная победа, чтобы успокоить своих союзников, которые начали посматривать в сторону кустов.

– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Жуков, его голос звучал твердо и уверенно. – По данным нашей разведки, противник стягивает элитные танковые дивизии СС к основанию Курского выступа. Ожидается массированное применение новой тяжелой бронетехники – танков T-VI «Тигр» и новых средних машин Т-V «Пантера». Они делают ставку на качественное превосходство своей брони и новых длинноствольных орудий с увеличенной бронепробиваемостью.

Сталин остановился и перевел тяжелый взгляд на наркома танковой промышленности. – А что мы сможем противопоставить этому фашистскому зверинцу, товарищ Малышев? Как идут дела с перевооружением наших элитных частей? Меня особенно интересует Первая гвардейская танковая бригада полковника Ковалёва. Они доказали в прошедших боях, что умеют бить немца не числом, а умением.

Малышев вытянулся, открывая свою красную папку.

– Товарищ Сталин, бригада Ковалёва в данный момент завершает получение техники на полигонах Танкограда. Мы оснастили их по высшему разряду. В качестве тяжелых танков прорыва они получили ИС-1 с непробиваемой «щучьей мордой» и 122-миллиметровыми орудиями. Средние батальоны укомплектованы новейшими Т-43 с 85-миллиметровыми пушками и усиленной лобовой броней.

– А мотопехота? – уточнил Василевский. – Пехота не должна отставать от танков, иначе танки сожгут в ближнем бою.

– Пехота пересажена на американские бронетранспортеры М3 с крупнокалиберными пулеметами и грузовики «Студебеккер», – отрапортовал Малышев. – Мобильность подразделения возросла многократно. Плюс два дивизиона тяжелых самоходок СУ-152 и СУ-100.

Сталин одобрительно кивнул, постукивая мундштуком трубки по краю стола. – Хорошо. Новая техника – это хорошо. Но давайте посмотрим на вещи реально.

Верховный подошел к карте и положил широкую ладонь на район Курска.

– Гитлер бросит сюда целые танковые армии. Сотни, тысячи машин. Полковник Ковалёв – инициативный и грамотный командир. Его «Медведи» стали легендой, они наводят настоящий ужас на немцев. Но что такое бригада в масштабах того сражения, которое развернется здесь летом? Это иголка. Острая, ядовитая, но иголка. А нам нужен молот.

В кабинете повисла тишина. Сталин заложил руку за борт френча и посмотрел на Жукова.

– Товарищ Жуков. Как вы оцениваете полковника Ковалёва? Потянет ли он более масштабные задачи?

– Безусловно, товарищ Сталин, – не задумываясь, ответил маршал. – Ковалёв мыслит категориями глубоких операций. Он умеет организовать взаимодействие артиллерии, тяжелых и средних танков, мотопехоты и авиации. В Сталинграде он фактически выполнял задачи командира корпуса, координируя огонь с разных берегов Волги.

Сталин чуть заметно улыбнулся в усы.

– Вот и отлично. Если человек умеет управлять бригадой как корпусом, значит, ему пора расти. Товарищ Василевский, подготовьте директиву Ставки. Первую гвардейскую танковую бригаду переформировать в Первую гвардейскую танковую дивизию особого назначения.

Василевский быстро достал блокнот, записывая указания.

– Добавьте Ковалёву еще два батальона средних танков Т-43, полк самоходной артиллерии, зенитно-артиллерийский полк и усиленный мотострелковый полк на бронетранспортерах. Пусть это будет наше самое зубастое и бронированное соединение. Дивизия должна стать стальным клином, который мы вобьем в наступающие порядки врага, когда они увязнут в нашей обороне.

– А что с самим Ковалёвым? – спросил Жуков. – Дивизией должен командовать генерал.

Сталин неспешно подошел к своему рабочему столу и взял красный карандаш. – Полковнику Ковалёву присвоить звание генерал-майора танковых войск. Он заслужил это звание еще на Дону и в Сталинграде. Пусть его «Бешеные медведи» покажут немецким кошкам, кто в русском лесу хозяин. Выводите дивизию в резерв Степного фронта. Лето будет жарким, товарищи. Готовьтесь.

Глава 18

Глава 18

Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца ослеплял. После закопченных сталинградских подвалов, грязного снега и мазута, обилие света, лепнины и позолоты казалось почти нереальным. Воздух здесь пах не кордитом и горелой плотью, а мастикой для паркета и дорогим табаком. Я стоял в шеренге командиров, ожидая своей очереди. На мне был новенький, сшитый на заказ парадный мундир с жестким воротником-стойкой, но главным нововведением, которое до сих пор вызывало непривычное чувство тяжести, были погоны. Широкие, затканные золотой канителью, с одной крупной, вышитой серебром генеральской звездой. Красная Армия возвращала себе имперскую стать, отказываясь от петлиц. Мы снова становились офицерами и генералами.

– Генерал-майор танковых войск Ковалёв Игорь Сергеевич, – торжественно, с легкой хрипотцой произнес Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

Я сделал четкий шаг вперед, печатая шаг по паркету. Калинин, щурясь сквозь круглые очки, с теплой, почти отеческой улыбкой прикрепил к моей гимнастерке орден Суворова II степени – полководческую награду за выдающуюся организацию разгрома противника под Сталинградом. А следом за ним на грудь легла уже третья Золотая Звезда Героя.

– Служу Советскому Союзу! – гаркнул я, отдавая честь. Ладно орден Суворова, но третья звезда героя, я такого совсем не ожидал. Да и генеральское звание, хорошо ещё, что меня часто фотографировали для газет. Нет, не потому, что мне слава и всенародная известность нужны, вовсе нет, просто меня патрули узнавали, иначе чувствую, без машины мне на улицах делать было бы нечего, поскольку меня ближайший же патруль в комендатуру на выяснение потащил бы. Ещё бы, такой молодой и уже генерал, когда мне максимум майором быть.

После официальной части награжденных пригласили в соседний зал, где были накрыты столы с шампанским и легкими закусками. Звон бокалов, приглушенные разговоры, блеск новых орденов и золотых погон. Я взял со стола узкий бокал с ледяным шампанским, собираясь отойти к окну, когда за спиной раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

– Разрешите обратиться к товарищу гвардии генерал-майору?

Я резко обернулся. Передо мной стоял невысокий, кряжистый полковник танковых войск. Его лицо пересекал достаточно свежий и глубокий, но уже успевший побелеть шрам от осколка, а на груди среди прочих наград тускло поблескивал старый орден Красного Знамени.

– Степан Ильич… – я выдохнул, не веря своим глазам, и, забыв про субординацию, крепко, по-медвежьи обнял старого танкиста. Бокал с шампанским чудом не разбился.

Полковник Федосеев. Мой самый первый комбат. Человек, который командовал нашим сводным танковым батальоном в июле сорок первого, когда мы, оглушенные внезапностью немецкого удара, отступали под Минском, огрызаясь из последних сил. Это он тогда дал мне скажем так индульгенцию, разрешив не сжигать мои КВ и попытаться найти для них топливо.

– Раздавишь же, Ваше превосходительство! – добродушно крякнул Федосеев, отстраняясь и с гордостью оглядывая мои генеральские погоны. – Ну дела… Я-то фамилию в списках награжденных слышал, но думал – однофамилец. Мало ли Ковалёвых на фронте. А тут смотрю – он! Вымахал, заматерел…

Мы отошли в нишу у огромного окна, выходящего на Москву-реку. Федосеев взял два бокала и один протянул мне.

– За Сталинград, Игорь Сергеевич. Мы-то подо Ржевом всю зиму в снегу кровавом просидели, не дали им резервы к вам перебросить. Но то, что вы на Волге сделали… это историю перевернуло.

Мы выпили не чокаясь. Недавно вот в «Красной Звезде» статью читал про «Зверобоев». Значит, твои орлы?

– Мои, – кивнул я. – Только теперь мы уже не бригада, Степан Ильич. Дивизия. Получили новую технику на Урале. Такие машины, что вам в сорок первом и не снились. Стодвадцатидвухмиллиметровые пушки, броня вкруговую. Мы теперь их «Тигров» будем как орехи щелкать.

Федосеев посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде не было ни зависти к моему генеральскому званию, ни обиды на то, что его бывший подчиненный обошел его в чинах. Там была только безмерная, тяжелая солдатская гордость.

– Это правильно, Игорь. Элита должна воевать на лучших машинах. Я вот полк принял на новых «сороктретьих». Тоже готовимся. Слух идет, что летом на юге большая драка будет.

– Будет, – тихо, но твердо ответил я, глядя в серые, уставшие глаза своего старого командира. – Такая драка, что небо с землей смешается. Но мы им там хребет доломаем окончательно.

– Звучит как обещание, товарищ генерал. – Это не обещание, Степан Ильич. Это приговор.

Мы проговорили еще полчаса, вспоминая тех, кто остался лежать в безымянных окопах сорок первого года, дав нам время дожить до сорок третьего. Когда мы расставались, Федосеев козырнул мне – четко, по уставу, признавая мое старшинство. Но я ответил ему не просто козырянием. Я пожал ему руку так, как жмут ее только тем, с кем делили последний сухарь под бомбежкой.

Потому что генеральские звезды на погонах – это лишь металл. А настоящий фундамент нашей грядущей победы закладывался тогда, в сорок первом, такими вот упрямыми, несгибаемыми комбатами. И я был готов вести свою новую стальную дивизию в бой, зная, что за моей спиной стоят именно такие люди.

Май 1943 года выдался жарким и сухим. Бескрайние степи к востоку от Воронежа покрылись густой, высокой травой, которая волнами колыхалась под порывами горячего ветра. Но для 1-й гвардейской танковой дивизии особого назначения эта степь была не пейзажем, а гигантским учебным классом. Мы находились в глубоком тылу Степного фронта – стратегического резерва Ставки, готовясь к главной битве этой войны. Статус дивизии и личный приказ с самого верха обеспечили нас всем необходимым. Полигон гудел с утра до поздней ночи. Я выжимал из своих людей все соки, прекрасно понимая, что каждая капля пота здесь, в тылу, сбережет цистерны крови там, под Курском. Я стоял на деревянной вышке командного пункта, наблюдая за отработкой взаимодействия в наступлении. В бинокль было отлично видно, как по степи, поднимая тучи пыли, разворачивается тяжелый батальон Одинцова.

Новые ИС-1 шли в линию. Их широкие гусеницы легко сминали кустарник. Дизеля В-2К ревели басом, но двигались машины на удивление плавно – сказывалась новая торсионная подвеска.

– Бронебойным, по тяжелым целям… Огонь! – скомандовал по рации Одинцов.

Над степью раскатился грохот тридцати 122-миллиметровых орудий Д-25Т. Ударная волна докатилась даже до моей вышки. На горизонте, в двух километрах от танков, в щепки разлетелись массивные деревянные щиты, обитые стальными листами. Но главным зрелищем была работа мотопехоты и средних танков. Т-43, пользуясь своим преимуществом в скорости и маневренности, обходили условного противника с флангов. А следом за ними, не отставая ни на метр, неслись американские М3. Едва бронетранспортеры достигли рубежа атаки, как из их десантных отделений посыпалась пехота Свиридова. Но машины не уходили в тыл. Крупнокалиберные «Браунинги» на турелях открыли ураганный огонь, трассерами вспарывая мишени и обеспечивая своим бойцам стальной зонтик.

– Отбой учебной атаки, – я опустил бинокль и нажал тангенту рации. – Командирам полков и батальонов собраться на КП.

Через двадцать минут у вышки собрались мои офицеры. Загорелые, обветренные, в пропитанных потом гимнастерках, они уже не были теми отчаянными командирами-партизанами, что жгли немцев из засад под Москвой. Это были профессионалы высочайшего класса, элита танковых войск. Мы прошли в просторную штабную палатку. В центре стоял большой стол, на котором вместо привычной топографической карты были расставлены очень подробные, вырезанные из дерева макеты танков.

– Товарищи офицеры, – я обвел взглядом своих командиров. – Слаживание идет неплохо. Новые машины вы почувствовали. Но вы должны понимать, с кем нам предстоит столкнуться. Немцы тоже не сидели сложа руки.

Я взял со стола макет угловатого танка с шахматной подвеской. – Тяжелый танк T-VI «Тигр». С ним мы уже сталкивались. Лобовая броня – сто миллиметров, борта – восемьдесят, правда под прямым углом. Пушка 88 миллиметров, бьет точно и далеко, впрочем вы и так знаете, уже встречались с немецкими зенитками. Ваши 85-миллиметровые орудия на Т-43 возьмут его в лоб только со средней дистанции, примерно с километра. Для ИС-1 и самоходок он уязвим с полутора – двух километров. Но главное правило: не лезть на него в лоб без нужды. Бить по гусеницам, сбивать катки, заходить во фланг. Хотя он и не может пробить в лоб ИС-1 и самоходки, но всё равно подставляться не следует.

Затем я взял другой макет. Он был более изящным, с наклонной броней, чем-то неуловимо напоминая наш Т-43, но значительно крупнее.

– А вот это, товарищи, новый зверь в немецком зверинце. По данным разведки, немцы называют его «Пантерой». Средний танк, но по весу считай тяжелый – около сорока пяти тонн. Лобовая броня толстая и расположена под хорошим углом. На нем стоит длинноствольная 75-миллиметровая пушка с чудовищной баллистикой. В дуэли на дистанции она пробьет даже лоб Т-43, причём с дальней дистанции, безопасной для себя самого.

По палатке пронесся недовольный гул. Танкисты не любили, когда чья-то пушка была лучше их брони.

– Отставить разговоры, – повысил я голос. – У этой «кошки» есть слабые места, и вы должны вбить их в головы своих наводчиков намертво. Первое: борта у нее картонные – всего сорок миллиметров. Наши 85-миллиметровые пушки прошьют их навылет с любого разумного расстояния. Второе: маска орудия и башня.

Я ткнул указкой в полукруглую деталь на башне макета. – Видите эту форму? Если ударить из 85-мм пушки или тем более из 122-мм в нижнюю часть этой маски, снаряд срикошетит ровно вниз, пробивая тонкую крышу корпуса прямо над механиком-водителем. Это гарантированная смерть машины. Мы построим на полигоне габаритные мишени с этими «ловушками», и ваши наводчики будут тренироваться до тех пор, пока не начнут попадать туда с закрытыми глазами.

Одинцов хмуро посмотрел на макеты.

– Значит, Игорь Сергеевич… товарищ генерал. Будем ловить их на контрударах? Из засад?

– Мы будем делать то, что умеем лучше всего, майор, – я жестко улыбнулся. – Мы позволим им думать, что они прорвали нашу оборону. Дадим им втянуться. А потом ударим с флангов нашими Т-43, пока ИС-1 и самоходки будут держать их в лоб. Мы сомнем их боевые порядки, перемешаем с землей и заставим отступать.

Июнь пролетел в непрерывных стрельбах и тактических маневрах. Дивизия сжалась, как стальная пружина, готовая распрямиться сокрушительным ударом. Мы знали, что время работает на нас. Промышленность дала нам лучшее оружие в мире. Теперь всё зависело только от нас самих. В ночь на четвертое июля в штаб дивизии пришел посыльный с пакетом с красной сургучной печатью. Я вскрыл его. Внутри лежал короткий приказ командующего Степным фронтом Ивана Конева.

«Вскрыть пакет №1. Поднять дивизию по боевой тревоге. Начать выдвижение в район сосредоточения. Режим полного радиомолчания. Маскировка по высшему разряду».

Я посмотрел на часы. Пружина начала распрямляться. До начала величайшей танковой битвы в истории человечества оставались считанные часы.

Прохоровка

Двенадцатое июля 1943 года. Жара стояла такая, что воздух над бескрайними ржаными полями дрожал и плавился, искажая горизонт. Степь задыхалась от пыли, поднятой тысячами гусениц с обоих сторон. Мы вышли на рубеж юго-западнее станции Прохоровка ранним утром. Узкий коридор, зажатый между поймой реки Псёл и железнодорожной насыпью, имел ширину всего около трех километров. В реальной истории именно на это тесное поле командование бросило 5-ю гвардейскую танковую армию Ротмистрова, состоявшую в основном из легких Т-70 и средних Т-34 с 76-миллиметровыми пушками. Они шли в лобовую атаку на подготовленные позиции эсэсовских дивизий на явно более слабых танках прекрасно осознавая это и сгорали сотнями. Потери в этом сражении у нас были просто чудовищными, около 70 процентов машин. Хотя в итоге мы победили, но цена, которую пришлось заплатить за эту победу была просто огромной. Сколько наших танкистов сгорели в своих лёгких Т-70 и средних Т-34, ведь для реального урона противнику им было нужно сблизится с ним вплотную, а до этого они были просто движущимися мишенями. Но сегодня история шла по другому руслу. Ставка, понимая силу и мощь моей дивизии, поставила нас в авангарде, приказав принять на себя первый, самый страшный удар II танкового корпуса СС, в то время как армия Ротмистрова, как раз на старых Т-70 и Т-34 разворачивалась для флангового охвата противника.

Я выстроил дивизию в глубокую, эшелонированную оборону. На участке фронта шириной всего в три километра плотность нашей брони была просто беспрецедентной. После преобразования моей бригады в дивизию у меня стало по два полка танков, причём в каждом полку был один батальон новых ИС-ов и два батальона Т-43 с орудием в 85 миллиметров. Отдельно шёл дивизион из 12 СУ-152 и два дивизиона противотанковых СУ-100 из 24 самоходок.

Мою первую линию образовали два батальона тяжелых ИС-1 – шестьдесят сухопутных линкоров. Расположенные в шахматном порядке, замаскированные в высокой ржи и складках местности, они подставили врагу лишь свои непробиваемые «щучьи носы» и массивные литые башни, которые даже орудия Тигров и Пантер были не в состоянии пробить. Чуть позади их, на пологих склонах высот 252.2 и 226.6, я расположил свой артиллерийский кулак: единственный дивизион СУ-152 (двенадцать машин) и два дивизиона СУ-100 – двадцать четыре низкие, хищные противотанковые самоходки на базе КВ. На «сотках» стояли длинноствольные морские орудия Б-34. Обладая феноменальной баллистикой и начальной скоростью снаряда около километра в секунду, эти пушки на дистанции прямой видимости прошивали любую крупповскую броню, как гнилую фанеру.

В лощинах и перелесках на флангах, невидимые для врага, урчали дизелями четыре батальона средних Т-43 – сто двадцать танков с 85-миллиметровыми орудиями и торсионной подвеской. Это был мой маневренный резерв, стальные клещи, ожидающие своего часа. С ними же укрылась мотопехота Свиридова на американских бронетранспортерах. Их время придёт, когда надо будет добивать поверженного противника. Я находился в своей КШМ, хотя мне больше хотелось быть в ИС-е, но моё дело командовать всей дивизией, а не отстреливать противника. В выдвинутую стереотрубу КШМ было хорошо видно, как на противоположном краю поля, из-за совхоза «Октябрьский», начала выползать темная, рокочущая масса противника.

Дивизии СС «Лейбштандарт» и «Дас Райх» шли в атаку классическими «клиньями». Впереди ползли угловатые, массивные «Тигры» – я насчитал их не меньше сорока. За ними следовали десятки новых «Пантер» и модернизированных Pz.IV с длинноствольными пушками и экранами. Однако кроме них появился и новый участник этой жаркой вечеринки. Это были громады САУ Фердинанд, их толстенную лобовую броню в 200 миллиметров было ничем не взять. Наши орудия не смогут пробить её, однако это вовсе не означало, что они ничего не смогут сделать. Как говорится – обещать не значит женится, а в нашем случае, не пробить лобовую броню не означает бессилие. Взрыв тяжёлых фугасных снарядов калибра 122 и 152 миллиметра на их броне гарантировано выводил из строя ходовую, оптику и вооружение самоходки, а также обеспечивал тяжёлые контузии экипажа. А вот немецкие орудия не могли пробить броню моих тяжей и самоходок, даже кумулятивными снарядами.

Немецкий кумулятивный снаряд Granate 39 HL прожигали броню толщиной в 90 миллиметров на любой дистанции. Учитывая толщину брони тяжёлых танков и самоходок эти снаряды не могли прожечь их броню.

Немцы шли уверенно, нагло. Они ожидали встретить тонкую линию противотанковых пушек и привычные им «тридцатьчетверки», которые можно было безнаказанно расстреливать уже с дальней дистанции.

– Подпускаем на полтора километра, – мой голос в эфире был спокоен, хотя сердце стучало о ребра. – СУ-100 работают по «Тиграм». ИСы и СУ-152 бьют по скоплениям в центре. Без моей команды огонь не открывать.

Немцы заметили нас, когда дистанция сократилась до двух тысяч метров. Головные «Тигры» остановились. На их стволах вспухли клубы серого дыма – эсэсовские наводчики открыли огонь. Тяжелые 88-миллиметровые болванки с жутким воем пронеслись над полем. Несколько снарядов ударили в наши позиции. Один из них попал прямо в лобовую плиту одного из ИС-1. Раздался оглушительный металлический звон, сноп искр брызнул во все стороны, но снаряд, встретившись со 120-миллиметровой броней танка, установленной под экстремальным углом «щучьего носа», с визгом ушел в рикошет. ИС даже не попятился от попадания.

В немецком эфире, который мы прослушивали, проскочило недоумение. Их «Ахт-ахт» (8,8 cm) всегда пробивали русские танки навылет.

Дистанция 1500 метров. – Бронебойными… Огонь! – выдохнул я.

То, что произошло в следующую секунду, было похоже на гнев богов. Шестьдесят 122-миллиметровых орудий Д-25Т, двадцать четыре 100-миллиметровые морские пушки Б-34 и двенадцать 152-миллиметровых гаубиц рявкнули одновременно. Ударная волна примяла рожь на сотни метров вокруг. На дистанции в полтора километра морские орудия СУ-100 показали свою ужасающую эффективность. Снаряды Б-34 шли по идеальной настильной траектории. Головные «Тигры» просто лопались. Стомиллиметровые бронебойные болванки прошивали их вертикальную лобовую броню, вызывая детонацию их боекомплекта внутри боевого отделения. Башни многотонных немецких кошек подлетали в воздух, из люков в затянутое дымом небо били столбы огня. Досталось и знаменитым Фердинандам, хотя их броню и не пробили, но тяжёлые 152 миллиметровые фугасы их калечили и выводили из строя экипажи самоходок. Залп тяжелых ИС-1 превратил центр немецкого клина в кровавую кашу. Снаряды весом двадцать пять килограммов сминали корпуса «Пантер» и разносили в клочья средние «четверки». СУ-152 довершили разгром, отправляя свои огромные фугасы в ряды немецких штурмовых орудий и бронетранспортеров с пехотой.

За считанные минуты гордость бронетанковых войск Третьего рейха потеряла на Прохоровском поле треть своих передовых машин. Немцы были в шоке. Они пытались маневрировать, рассредоточиваться, но на узком трехкилометровом участке им банально не хватало места. Они мешали друг другу, подставляя борта под наш перекрестный огонь.

– Командир, они пятятся! – крикнул мой наводчик, отправляя очередной снаряд в дымящийся остов «Пантеры».

Действительно, эсэсовцы начали отступать. Они не могли пробить лобовую броню наших ИС-1 и самоходок, в то время как мы методично, как в тире, расстреливали их танки.

– Свиридов! – я нажал тангенту. – Твой выход. Режь фланги, загоняй их в центр!

Поле содрогнулось от нового рева двигателей. Из лощин слева и справа, поднимая тучи сухой земли, вырвались сто двадцать танков Т-43. На скорости свыше сорока километров в час они стремительно обходили завязшую и горящую немецкую группировку.

85-миллиметровые орудия Т-43 ударили в уязвимые борта «Тигров» и «Пантер». Немецкая оборона посыпалась окончательно. Их командиры не знали, куда разворачивать башни: спереди по ним била неуязвимая стена ИС-1 и морских орудий СУ-100, а с флангов их в упор рвали средние танки.

Следом за танками Свиридова выскочили бронетранспортеры М3. Крупнокалиберные «Браунинги» выкашивали выпрыгивающих из горящих машин немецких танкистов и пытавшуюся развернуться мотопехоту СС.

Это был даже не бой. Это была механизированная бойня, тотальное избиение. В реальной истории под Прохоровкой горели наши легкие танки, пытаясь подобраться к немцам на дистанцию выстрела. Здесь, в этой реальности, дым горящей немецкой техники застилал солнце.

Ловушка захлопнулась. Узкий прохоровский коридор, который должен был стать для Гота дорогой к победе, превратился в гигантское кладбище элитных танковых дивизий вермахта. Моя дивизия не просто остановила прорыв – мы сломали хребет всему летнему наступлению немцев за одно утро.

Тишина, опустившаяся на Прохоровское поле к трем часам дня, казалась неестественной. Она нарушалась лишь треском горящего металла, глухими хлопками рвущегося боекомплекта в немецких танках да стонами раненых, которых санитары уже начали вытаскивать из искореженных машин. Я откинул тяжелый люк КШМ и выбрался на броню. Жара никуда не делась, но теперь к ней примешивался густой, удушливый запах сгоревшей солярки и жженой резины. Поле перед нашими позициями представляло собой гигантское, дымящееся кладбище боевой техники. Более сотни немецких «Тигров», «Пантер», «Фердинандов» и Pz.IV остались здесь навсегда. Элитный II танковый корпус СС, краса и гордость Гитлера, перестал существовать как ударная сила.

К моей машине, поднимая пыль, лихо подлетел открытый «Виллис». Из него, тяжело отдуваясь, выбрался командующий 5-й гвардейской танковой армией генерал-лейтенант Павел Ротмистров. Его лицо, покрытое слоем серой пыли, выражало крайнюю степень потрясения.

Ротмистров подошел к краю высоты 244 и долго, молча смотрел в бинокль на дымящуюся долину.

– Твою мать… – наконец, с чувством выдохнул он, опуская бинокль. – Игорь Сергеевич… Я ведь свои корпуса готовил к встречному бою. Думал, сойдемся лоб в лоб, перережем друг друга. Готовился к тому, что от моей армии к вечеру в самом лучшем случае не более половины останется. А вы… вы их просто как в тире расстреляли!

– У нас была позиция, товарищ генерал-лейтенант, и броня, которую они не смогли взять, – я спрыгнул на землю и подошел к нему. – Потери дивизии минимальны. Восемь Т-43 подбиты, из них три сгорели безвозвратно. Два ИС-1 и одна СУ-100 получили повреждения гусениц и оптики, к утру ремонтники их вернут в строй. Мы выполнили приказ Ставки. Ударная группировка Гота уничтожена.

Ротмистров снял фуражку и вытер пот со лба.

– Ты не просто приказ выполнил, Ковалёв. Ты мне армию спас. Если бы мои «тридцатьчетверки» с 76-мм пушками и Т-70 пошли на эти «Тигры» в лоб… это была бы мясорубка.

К нам подбежал радист из КШМ. – Товарищ гвардии генерал-майор! Срочная радиограмма от командующего Степным фронтом.

Я взял бланк. Конев был краток: «Противник надломлен. Не дать ему опомниться и закрепиться на промежуточных рубежах. Дивизии Ковалёва перейти в решительное наступление. Задача: глубокий охват белгородской группировки противника. Армия Ротмистрова обеспечит закрепление успеха. Вперед!»

– Пружина распрямляется, Павел Алексеевич, – я передал радиограмму Ротмистрову. – Мы переходим в наступление. Ваша армия пойдет за нами вторым эшелоном, будете добивать очаги сопротивления и зачищать территорию. А мы проломим им тылы.