Текст книги "Командир КВ (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

– Парадным строем? – я оглянулся на свои избитые боями танки. – Товарищ комендант, у меня машины на честном слове держатся. Дизеля дымят так, что дышать нечем.

– Пусть дымят, полковник. Пусть дымят! – в глазах коменданта стояли слезы. – Городу нужно вас увидеть. Людям нужно знать, что мы побеждаем. После того, как сделаете свои дела на Кировском, товарищ Жданов ждёт вас в любое время к себе. С вами поедет мой помощник, он потом вас проводит.

Я кивнул, надел шлемофон и нажал тангенту рации.

– Всем батальонам. Слушай мою команду. Идем парадным строем. Мехводам держать дистанцию. Командирам машин – открыть люки, стоять по-походному. Показать городу гвардию! Вперед!

Словно по волшебству, уличные репродукторы-колокола, висевшие на столбах и фасадах зданий, внезапно ожили. Раздался треск, а затем над замерзшим, измученным Ленинградом грянули первые, пробирающие до мурашек аккорды марша «Прощание славянки». Под звуки духового оркестра, льющиеся из репродукторов, моя колонна двинулась по Невскому проспекту. Лязг гусениц, усиленный акустикой каменных зданий, вплетался в ритм марша. То, что началось дальше, я не забуду до конца своей жизни. Люди выходили из стылых подъездов. Они бросали свои саночки и шли к проспекту. Изможденные женщины, старики, подростки с закопченными буржуйками лицами – они стояли вдоль обледенелых тротуаров и смотрели на нас. Сначала робко, а потом всё громче над проспектом понеслось:

– Наши… Наши пришли! – С Ладоги! Прорвали!

Женщина в старом пуховом платке, шатаясь от слабости, подошла почти вплотную к гусеницам моего КВ и бросила на броню крошечный, чудом сохранившийся еловый сухарь. Я поймал его на лету.

Мои танкисты, суровые мужики, прошедшие ад под Москвой и кровавую мясорубку Мясного Бора, стояли в люках и плакали, не стесняясь своих слез. Они отдавали честь этому великому, непокоренному городу и его населению, которое было ничем не сломить. Экранированные КВ и Т-34, ощетинившиеся зенитными пулеметами, казались сейчас не просто машинами, а мифическими богатырями, спустившимися с небес, чтобы защитить свой народ. За тяжёлыми и средними танками тяжело катили трофейные немецкие «Ганомаги», на которых сидели бойцы моей мотопехоты, сжимая в руках СВТ и юркие Т-60.

Марш гремел из динамиков, разгоняя ледяной холод. В этот момент не было голода, не было мороза. Была только первобытная, стальная ярость и абсолютная, железобетонная уверенность в нашей победе. Психологический эффект от этого марша был сильнее, чем от раздачи сотен тонн хлеба. Ленинградцы увидели свою армию. Армию, которая пришла к ним на помощь в самый трудный момент и которая бьет врага его же оружием. Мы свернули с Невского и направились к Нарвской заставе. Вскоре впереди показались массивные, закопченные корпуса Кировского завода. Завод находился всего в нескольких километрах от передовой, он постоянно подвергался артобстрелам, но продолжал жить и работать.

Ворота медленно разъехались в стороны. Во дворе нас уже ждали. Толпа рабочих – худых, с ввалившимися щеками, в промасленных ватниках, среди которых было много женщин и совсем еще детей, как мальчишек так и девчонок – смотрела на нашу колонну с профессиональным интересом.

Я заглушил двигатель, спрыгнул с брони и подошел к группе инженеров, стоявших впереди. Среди них выделялся невысокий, крепкий человек с усталыми, но очень живыми глазами.

– Главный инженер завода, – представился он, протягивая руку. – Ну, показывайте, полковник, что вы там с нашими «Климами Ворошиловыми» сотворили в лесах. Товарищ Жданов звонил, сказал, что у вас есть идеи, как сделать так, чтобы немецкие снаряды от наших танков просто отскакивали.

– Есть такие идеи, – я крепко пожал его руку, чувствуя жесткие мозоли. Я достал из планшета свернутые рулоны ватмана с чертежами. – И не только по броне. Мы с вами, товарищи, прямо здесь, под носом у немцев, будем строить танки будущего. И поверьте, когда мы закончим, фон Кюхлеру станет очень больно.

Главный инженер завода Василий Васильевич Петров провёл меня через заваленный гильзами, металлоломом и битым кирпичом двор в один из уцелевших цехов. Внутри было едва ли теплее, чем на улице, но здесь царила упорядоченная, напряженная суета. Повсюду стояли остовы КВ-1 и Т-34 разной степени разбитости, над ними колдовали рабочие – худые, похожие на тени, но с невероятно упорными лицами. В воздухе витал густой запах мазута, горелой проводки и озона от сварочных аппаратов.

Мы зашли в небольшую выгородку, служившую инженерам кабинетом, где на столе, придавленные ржавыми шестернями, лежали синьки чертежей.

– Располагайтесь, полковник, – Василий Васильевич жестом пригласил меня к столу, внимательно и с нескрываемым любопытством глядя на мой планшет. – Товарищ Жданов звонил. Сказал, вы – человек с «особыми полномочиями» от Ставки и… оригинальным взглядом на танкостроение. Показывайте ваши идеи. Как нам сделать так, чтобы немецкие снаряды от нашей брони отскакивали?

Я развернул на столе привезенные ватманы. Это были не просто эскизы, а глубокая проработка, основанная на опыте боев 41-го года и точном знании того, что немцы выставят против нас завтра.

– Начнём с главного, Василий Васильевич. Моя бригада прорвалась к вам на экранированных машинах. Это КВ-1 с дополнительными плитами брони на болтах. Сделано это в основном против новых кумулятивных снарядов, тут требуется разнесённая броня. Проблема в том, что экраны перетяжеляют машину, в ноль убивают ресурс ходовой, которая у вас и так… скажем прямо, не подарок.

Петров насупился, но молча кивнул. Проблемы с трансмиссией и перетяжеленностью КВ были постоянной головной болью конструкторов.

– Вот что нам нужно делать прямо сейчас, используя имеющийся задел корпусов, – я ткнул пальцем в первый чертёж. – Я называю это КВ-1М– «Модернизированный». Мы меняем лобовую часть танка, делаем её как на Т-34 и увеличиваем до 90 – 100 мм её толщину, но без люка мехвода в лобовой плите и ставим новую обтекаемую литую башню, как на чертеже. Но главное – мы перерабатываем коробку передач и ставим более мощный вентилятор системы охлаждения. Нам нужна скорость, маневренность и надежность, а не 100 миллиметров брони повсюду, которые немцы всё равно научились пробивать из своих 88-мм зениток.

Василий Васильевич наклонился над столом, вчитываясь в схему новой КПП. – Смело… Но технически выполнимо. Мы в КБ уже думали в этом направлении, но Москва требовала только вал, гнать серию без остановок конвейера… – Москва сейчас получит прорванную блокаду, так что руки у нас временно развязаны, – жестко перебил я. – Вторая часть – Т-34. – Я развернул второй чертёж. – Я знаю, что завод ремонтирует всё, что притаскивают с фронта. Но их родная башня… Василий Васильевич, это гроб. Тесная, с плохой вентиляцией, командир слеп и одновременно работает за наводчика.

– И что вы предлагаете? Мы не можем сейчас менять оснастку, – резонно возразил инженер.

– Нужно лить новые. Вот, – я показал чертёж трехместной литой башни под 76-мм пушку (а в перспективе и под 85-мм) с командирской башенкой. – Мы расширяем погон, у вас на заводе это можно сделать. Командир наконец-то получает круговой обзор и освобождается от функций наводчика, чтобы управлять боем. Это повысит боевую выживаемость тридцатьчетверок в разы. И увеличьте лобовую броню до 60 мм, знаю, у Т-34 и так перетяжелён перед, но постарайтесь хоть немного сдвинуть башню назад.

Петров долго разглядывал чертежи башен, затем снял очки и потер переносицу:

– Это всё здравая эволюция, полковник. Но Жданов упомянул какое-то «абсолютное оружие».

– Это самоходки. Мои 76-мм пушки уже сейчас с трудом берут в лоб немецкие «четвёрки», если те ставят экраны.

Я улыбнулся и развернул последний, самый большой ватман. На нём был изображен приземистый танк без вращающейся башни, с массивной броневой рубкой, из которой торчало чудовищное по калибру орудие с дульным тормозом.

– Вот оно, Василий Васильевич. Я называю этот проект СУ-152. Но это не просто самоходная гаубица, это штурмовая самоходка. Также нужно поставить и 100 мм орудие, думаю морские вполне подойдут, это против танков противника.

У главного инженера буквально отвисла челюсть.

– Вы с ума сошли, Ковалёв! 152-миллиметровую гаубицу-пушку МЛ-20… впихнуть на шасси КВ⁈ Да её чудовищная отдача разнесет корпус при первом же выстреле, а боекомплект будет смехотворным!

– Не разнесет, если грамотно спроектировать противооткатные устройства и жесткое крепление орудия прямо в рубке, да и кто бы говорил, а КВ-2, там как раз стоит 152 мм орудие, причём в башне. Рубка, кстати, – это серьезная экономия веса за счет отказа от башни и тяжелого механизма поворота. Посмотрите расчёты, – я положил рядом с ватманом стопку исписанных листов. – Боекомплект – 28 выстрелов раздельного заряжания. Этого достаточно. Один фугасный снаряд этой пушки, Василий Васильевич, даже если не пробьет немецкий танк, то просто снесёт с него башню к чертовой матери или расколет корпус по сварным швам. А когда немцы – а они это сделают к лету или осени – выставят новые тяжелые танки с лобовой броней под 100 миллиметров… у нас уже будет чем выбивать им зубы.

Инженер жадно схватил листы с расчётами, углубившись в колонки цифр. Он что-то беззвучно шептал, качал головой, его карандаш нервно летал по краям бумаги, проверяя мои выкладки. Вокруг нас уже собрались и другие конструкторы, с нескрываемым изумлением глядя на чертёж невиданной самоходки.

– Это… Это гениально в своей простоте, – наконец произнёс Василий Васильевич, поднимая на меня блестящие от азарта глаза. – Мы берем готовое шасси КВ, убираем сложную в производстве башню, ставим мощнейшее орудие в простую наклонную рубку. Орудия МЛ-20 есть на складах фронта, и для них не нужны дефицитные бронебойные болванки – хватит и бетонобойных, и обычных осколочно-фугасных!

– Именно. Мне нужно, чтобы вы уже завтра начали проработку деревянного макета рубки на шасси одного из не подлежащих восстановлению КВ. Жданову я доложу сам, что Кировский завод приступает к созданию «Зверобоя».

– «Зверобоя»? – Петров удивленно поднял бровь.

– Так я назвал её. Потому что она будет охотиться на немецких «зверей», которые скоро поползут на нашу землю.

Я свернул чертежи и убрал их в планшет.

– Василий Васильевич, у меня мало времени. Моей бригаде нужен срочный ремонт ходовой, а фронту – эти новые машины. Я оставляю вам копии чертежей. Начинайте работу по КВ-1М и литой башне немедленно, под мою ответственность и мандат Ставки. По СУ-152 и СУ-100 – ждите официального решения Смольного, но подготовку начинайте уже сегодня.

Я вышел из КБ во двор, где у моего закопченного танка уже грелись у буржуйки усталые мехводы. Я знал, что эта битва за металл, чертежи и умы здесь, на заснеженном Кировском заводе, будет не менее важной для исхода войны, чем та, что мы только что выиграли во льдах у Шлиссельбурга. И я собирался выиграть её вчистую.

вчистую.

Глава 12

Глава 12

Оставив своих танкистов обживаться в выделенных заводчанами полупустых, но относительно теплых цехах, я привел себя в порядок, счистив самую въедливую грязь с полушубка, и сел в свой верный Хорьх, после чего мы поехали вслед за эмкой комендатуры. Путь наш лежал в Смольный и официально я Питер не знал, тело моего донора тут ни когда не было. Вот и приходилось мне отыгрывать роль человека ни когда тут не бывавшего. По полупустым улицам мы довольно быстро приехали в Смольный. Здание, бывшее когда-то институтом благородных девиц, а ныне ставшее штабом обороны и нервным центром Ленинграда, встретило меня суровым холодом коридоров и тусклым светом дежурных ламп. Окна здесь были плотно заложены мешками с песком. На постах стояли бойцы с осунувшимися, серыми лицами, но взгляды их были цепкими и злыми. В приемной первого секретаря Ленинградского обкома партии Андрея Александровича Жданова мне не пришлось ждать ни минуты. Как только я зашёл в приёмную, адъютант тут же распахнул тяжелую дубовую дверь.

Кабинет хозяина города был огромным и полутемным. Жданов стоял у длинного стола, заваленного картами и сводками. Он выглядел изможденным: под глазами залегли глубокие черные тени, китель сидел на нем мешковато, а в пепельнице дымилась очередная папироса «Беломорканал». Однако энергии в этом человеке было на семерых.

– Проходите, полковник. Садитесь, – голос Жданова был хриплым. Он подошел ко мне и крепко, двумя руками, пожал мою ладонь. – От имени всех ленинградцев… спасибо вам, товарищ Ковалёв. То, что ваши «Медведи» сделали под Шлиссельбургом – это чудо. Вчера мы смогли увеличить пайку хлеба сразу на двести граммов. Люди оживают.

– Служу Советскому Союзу, Андрей Александрович, – я присел на краешек стула. – Но чудо сделали не только мои танкисты. Без отвлекающего удара Второй ударной армии, на который купились немцы, перебросив туда все свои резервы и поддержки ленинградских дивизий мы бы не пробили такой широкий коридор.

– Скромность украшает, но Ставка знает цену вашему маневру, – Жданов сел напротив, внимательно изучая меня. – Товарищ Сталин звонил сегодня утром. Передавал вам свою личную благодарность. Но сейчас не время почивать на лаврах. Фон Кюхлер бросает на южный фас коридора всё новые дивизии. Он попытается перерезать нам горло.

– Не перережет. Сил для обороны достаточно, а кроме того мы уже значительно обескровили противника в его попытках вернуть потерянную территорию. Но вы правы, это временно. Весной, когда подсохнет грунт, и немцы подтянут резервы, противник ударит по-настоящему. Я более чем уверен, что у них будут новые, модернизированные танки. Это напрашивается само собой. Именно поэтому я только что с Кировского завода.

Жданов прищурился, затянувшись папиросой:

– Петров мне уже звонил. Голосом, дрожащим от возбуждения, докладывал о ваших чертежах. КВ-Модернизированный с новым орудием, новая башня для Т-34 и какая-то чудовищная самоходка со 152-миллиметровой гаубицей. Ковалёв, вы понимаете, что перестроить производство в условиях блокады, пусть даже прорванной – это адский труд?

– Понимаю. Но если мы этого не сделаем сейчас, летом наши танкисты умоются кровью, – я смотрел прямо в глаза «хозяину Ленинграда». – Немецкие пушки станут длиннее, броня – толще. Экраны на бортах нас уже не спасут. Мне нужны новые КВ с нормальной трансмиссией и более мощным орудием, как минимум 85 миллиметровым от зенитки, а в идеале 100 миллиметров. Также мне нужна зрячая башня на Т-34, и главное – мне нужны тяжёлые самоходки: штурмовая и противотанковая. Они с лёгкостью смогут расстреливать любые немецкие укрепления и танки с дистанции в полтора – два километра.

Жданов встал и начал мерить шагами кабинет.

– Москва требует гнать серийные КВ-1. Менять номенклатуру без приказа Госкомитета обороны – это расстрельная статья, полковник.

– У меня есть мандат Ставки на автономные действия и модернизацию, – я достал из внутреннего кармана документ, подписанный Шапошниковым и Сталиным, и положил его на стол. – А у вас, Андрей Александрович, есть власть в этом городе. Кировский завод наполовину эвакуирован в Челябинск, но здесь остался уникальный костяк мастеров. Металл есть. Орудия МЛ-20 и морские сотки есть на флотских арсеналах. Дайте Петрову зеленый свет. Официально это выполнение моего заказа, да и в любом случае при нынешнем положении дел на заводе с оборудованием, материалами и рабочими спрос с вас считай никакой. Чудо уже то, что Кировский завод вообще работает. Частично вывезено оборудование завода, часть рабочих уехала на Урал, часть воюет на фронте, на заводе в основном подростки, какой с них спрос.

Жданов остановился. Он долго смотрел на мандат с подписью Вождя, затем перевел взгляд на карту прорванного коридора, который спас его город от голодной смерти.

– Хорошо, Игорь Сергеевич, – он решительно раздавил окурок в пепельнице. – Беру эту ответственность на себя. Завтра утром Петров получит приказ запустить ваши проекты в опытно-серийное производство. Мы выделим дополнительные пайки для рабочих Кировского. Вы получите свои новые танки и самоходки. Но учтите… Он оперся кулаками о стол и навис надо мной: – Когда по весне Кюхлер попрет на нас, пытаясь захлопнуть «Капкан», ваши «Зверобои» должны будут не просто остановить немцев. Они должны будут сломать им хребет.

– Сломаем, Андрей Александрович, – я поднялся и одернул гимнастерку. – Даже не сомневайтесь. Кстати, мне очень не нравится, что линия фронта проходит буквально в нескольких километрах от Кировского завода. Чем быстрей хотя бы отремонтируют мои танки, не говоря про производство новых самоходок, тем быстрей я смогу отодвинуть линию фронта. Чудес не обещаю, но отодвинуть километров на 10 – 15 немцев от города реально. Тем более, что все свои резервы они бросят на ликвидацию пробитого нами коридора.

Февраль и март 1942 года слились для меня и моих людей в один бесконечный конвейер из копоти, мазута и морозного тумана. Бригада восстанавливала силы. По пробитому нами коридору за неделю проложили временную железнодорожную линию и в город пошли эшелоны с едой, медикаментами и топливом, а обратно вывозили больных, детей и женщин. Ленинград быстро возвращался к жизни, хотя немецкая артиллерия всё ещё продолжала свои методичные, жестокие обстрелы.

Кировский завод гудел круглосуточно. Рабочие, получив усиленный паек, творили невозможное. Мои мехводы и башенные стрелки дневали и ночевали в цехах вместе с инженерами, помогая собирать новые машины «под себя». Пока с КВ сняв двигатель и трансмиссию ремонтировали их, рабочие автогеном полностью срезали лобовую панель танка. Затем туда ставили новую броневую плиту, взяв за образец Т-34, причём увеличив её толщину до 90 миллиметров. Также меняли и орудия с башнями, вместо старых, ставили новые 85 миллиметровые и также в новую, литую приплюснутую каплевидной формы, правда вытянутой. Поставили и нормальную поворотную зенитную турель под тяжёлый пулемёт. Были и противокуммулятивные экраны, бронеплиты толщиной в 10 миллиметров.

В середине марта из ворот сборочного цеха с ревом выкатился первый КВ-1М. Он был ниже и стремительнее своего предшественника. Обтекаемая литая башня с длинным орудием, хищно поблескивала свежей краской трёхцветного камуфляжа и всё также с неё грозно скалилась на врага медвежья голова. А переработанная коробка передач позволила тяжелой машине разогнаться на заводском полигоне до невиданных ранее сорока километров в час без скрежета и поломок.

Но главным событием стал день, когда на испытания вывели первый прототип СУ-152. Рубка из толстой брони, причём сваренной из кусков металла под разными углами, делала машину похожей на насупившегося, готового к прыжку медведя-гризли. Когда грохнул первый выстрел из 152-миллиметровой гаубицы-пушки, у стоящих рядом цехов вылетели остатки стекол, а старая списанная баржа на реке, служившая мишенью, просто перестала существовать, разлетевшись в щепки.

Я стоял на полигоне рядом с Петровым, чувствуя, как от ударной волны дрожит земля. А затем СУ-100 с морской пушкой пробила на дистанции в 1000 метров вертикальную 150 миллиметровую плиту. Это было именно то, что мне нужно. Немецкие Тигры имели толщину лобовой брони в 100 миллиметров и как раз под вертикальным углом. Значит уже как минимум с дистанции в полтора километра, самоходки смогут их гарантированно уничтожать. При этом у самой самоходки лобовая броня составляла 100 миллиметров, причём под рациональными углами наклона. От оригинала обе самоходки отличали также наличие большого бортового люка с обеих сторон. В любом случае, если противник зайдёт ей в борт, то броня не спасёт, зато этот люк значительно ускорял и упрощал загрузку боекомплекта в машину, а также позволял экипажу в случае нужды быстро покинуть самоходку. Как только отстрелялась СУ-100, главный инженер спросил меня.

– Ну как, полковник? – прокричал главный инженер, зажимая уши. – Отдача в норме, катки выдержали и вторая самоходка пробила бронелист без проблем!

– Идеально, Василий Васильевич! – крикнул я в ответ. – То что нужно! Начинайте серию!

Мы готовились. Разведка докладывала, что немцы стягивают в район Тосно свежие танковые дивизии, спешно переброшенные из Франции. Фон Кюхлер готовил операцию по ликвидации нашего коридора. Но он еще не знал, что в ленинградских цехах уже выкованы стальные когти, которые разорвут его броню в клочья. Наступала весна сорок второго года.

Конец марта 1942 года выдался обманчиво теплым. Снег начал оседать, превращаясь в тяжелую, пропитанную водой кашу. Приближалась распутица, то самое время, когда любые наступательные операции обычно сворачиваются. Но мы не собирались ждать лета. К двадцатым числам марта Кировский завод совершил трудовой подвиг, который в будущем историки назовут невозможным. В строй моей бригады встали два батальона новеньких КВ-1М «Модернизированный» с новой 85 миллиметровой пушкой, батальон Т-34 с трехместными литыми башнями, правда со старыми орудиями и главное – тяжелый самоходно-артиллерийский полк, укомплектованный двенадцатью СУ-152 и двенадцатью СУ-100 на базе КВ.

Ленинград дышал через пробитый нами Шлиссельбургский коридор, как только за неделю проложили времянку, как сразу стали строить нормальную двухколейную дорогу с насыпью. Как раз за полтора месяца построили двадцать километров пути, что тоже можно было считать подвигом и чудом. Это лишь облегчило снабжение Ленинграда, но сам город всё еще находился под прицелом вражеской дальнобойной артиллерии. Немцы, закрепившись на юго-западных окраинах – в Урицке, Стрельне и Петергофе, – продолжали методично обстреливать жилые кварталы города. Кроме того, там, на побережье Финского залива, насмерть стоял отрезанный от Большой земли Ораниенбаумский плацдарм, сковывая значительные силы 18-й немецкой армии. Вся оборона Ораниенбаума держалась на батареях береговой обороны, чьи мощные орудия не давали противнику возможности сбросить наших бойцов в воды Финского залива.

Кстати, Севастополь также держался до тех пор, пока на его батареях береговой обороны были снаряды. Хотя конечно и от бойцов зависело очень многое, однако, когда там кончились снаряды, город быстро пал.

План, утвержденный командованием Ленинградского фронта, был дерзким: пока немцы ждут нашего удара на востоке, где мы должны попытаться расширить шлиссельбургскую горловину, мы наносим сокрушительный удар на западе. Власов так и не смог провести окружение части 18 армии немцев, но захваченный выступ держал крепко, и там сейчас наступило шаткое равновесие.

Наша задача была взломать укрепленную линию врага, отбросить немцев на 20–30 километров от города и соединиться с защитниками Ораниенбаума. Это позволит отбросить немецкие дальнобойные орудия от Ленинграда и прекратить его артиллерийские обстрелы.

На рассвете 24 марта мои «Бешеные медведи» вышли на исходные позиции в районе Лигова. Впереди, в утренней серой дымке, чернели немецкие доты, опоясанные рядами колючей проволоки и минными полями. За зиму противник превратил этот рубеж в настоящий бетонный лабиринт.

В шлемофоне затрещала рация: – «Берлога», я «Сокол-1». Готовность ноль. Ждем вашей отмашки. Это был майор Одинцов, командир полка тяжелых самоходок.

Я наблюдал за всем этим из своей КШМ, её сделали на базе лёгкого Т-50. Вернее от самого танка была только подвеска и трансмиссия с двигателем. Весь корпус был абсолютно новым, зато там был достаточно большой командный отсек с выдвижной стереотрубой, парой мощных раций, телефонным коммутатором и небольшим столиком для карт. Моя КШМ стояла в километре от позиций, хорошо замаскированная и я лично в стереотрубу наблюдал за всем происходящим. Всё же командир бригады должен командовать своей бригадой, а не идти лично в бой, как бы мне этого не хотелось.

– «Сокол», я «Берлога». Начинайте концерт. Покажите им «Зверобоев» в деле.

Двенадцать СУ-152 и двенадцать СУ-100, выстроившись в линию, взревели своими моторами и неторопливо двинулись вперёд. Немцы разумеется сразу открыли по ним огонь, но их снаряды лишь бессильно рикошетили от толстой и наклонной брони самоходок. Самоходки неторопливо приближались к укреплениям противника и то, что они просто медленно приближались, не открывая ответного огня, пугало немцев больше всего. Наконец они остановились, достигнув дистанции прямого выстрела, чуть постояли, поводя своими орудиями и наконец выстрелили. Немецкий огонь ничуть им не мешал, наводчики под звуки постоянных попаданий по броне немецких снарядов спокойно прицелились и снаряды ушли точно в цель. Задачи пробить толстые бетонные стены дотов не стояла, нужно было подавить огонь вражеских пушек и пулемётов и с этой задачей наводчики справились. Фугасный снаряд разрываясь даже совсем рядом с амбразурой всё равно выводил из строя вооружение. Так что спустя несколько залпов, немецкие доты замолчали и тогда вперёд рванули модернизированные КВ и Т-34.

– В атаку! Вперед, медведи! – я переключился на общую частоту, когда увидел, что доты немцев подавлены.

Лавина КВ-1М и Т-34 рванулась вперед. Модернизированные тяжелые танки с новой трансмиссией набирали скорость с пугающей для немцев прытью. Наклонная лобовая броня в 90 миллиметров делала их неуязвимыми для немецких 50-мм противотанковых пушек Pak 38. Вражеские болванки со звоном отскакивали от наших танков, оставляя лишь глубокие царапины на краске.

Командиры тридцатьчетверок, получив отличный обзор из новых башенок, теперь не ехали вслепую. Они четко координировали действия, выбивая пулеметные гнезда и расчеты полевых орудий. Немецкая пехота, оглушенная чудовищной артподготовкой самоходок и не способная остановить новые советские танки, дрогнула. К полудню первая, самая мощная линия обороны противника пала. Мы прорвались в оперативную пустоту.

– Дави их! Не давать опомниться! – гнал я свои батальоны вперед, вот тут и пригодились мои Т-60. Они, как саранча мчались вперёд, поливая всё вокруг себя автоматическим огнём и внося панику и хаос в немецкий орднунг.

Моя бригада, поддерживаемая стрелковыми частями Ленинградского фронта, неудержимо катилась на запад. Урицк, Сосновая Поляна, Володарский – населенные пункты, превращенные немцами в опорные узлы, падали один за другим. «Зверобои» раскалывали любые преграды своими мощными орудиями, а маневренные танковые группы заходили врагу во фланги.

Утром третьего дня мы подошли к Петергофу. Немцы попытались организовать здесь контрудар, бросив в бой резервную танковую часть и батальон штурмовых орудий StuG III, причём тоже уже с длинными орудиями. Но их ждал сюрприз. На фланге развернулись наши СУ-100 с морскими орудиями. Их невероятная баллистика позволяла пробивать немецкие самоходки навылет с дистанции полутора километров. Встречный танковый бой превратился для немцев в бойню. Потеряв два десятка машин за полчаса, они начали спешно откатываться.

К вечеру 27 марта передовые дозоры моей мотопехоты на трофейных «Ганомагах», сопровождаемые легкими Т-60, вырвались на прибрежное шоссе у Мартышкино.

В стереотрубу я увидел бегущих нам навстречу людей в грязных белых маскхалатах. Это были моряки-балтийцы и бойцы 8-й армии, те самые герои, что всю страшную зиму удерживали Ораниенбаумский пятачок, намертво вгрызаясь в мерзлую землю у залива.

Когда мой КШМ в сопровождении пары Т-60 остановился на перекрестке, к броне подбежал высокий, заросший черной бородой моряк в распахнутом бушлате, из-под которого виднелась тельняшка. На его груди болтался ППШ. – Братцы… – прохрипел он, хватаясь за гусеницу так, словно хотел её обнять. По его закопченному лицу текли слезы, оставляя светлые дорожки. – Откуда вы такие красивые?

Я открыв дверь КШМ и спрыгнул на землю, крепко обняв балтийца.

– Из Ленинграда. Кировский завод вам привет передавал. Всё, братцы, нет больше вашего пятачка. Мы немцев на тридцать километров от города отодвинули. Теперь вы снова с Большой землей.

Следом подтягивались основные силы. Встреча Ленинградского фронта и Ораниенбаумской группировки переросла во всеобщее ликование. Солдаты качали танкистов, раздавали друг другу остатки махорки. За эти несколько дней мы сделали то, на что в реальной истории потребовалось бы еще почти два года и операция «Январский гром». Юго-западный сектор блокады перестал существовать. Немецкая артиллерия больше не могла достать до Кировского завода и центральных районов Ленинграда.

Генерал-полковник фон Кюхлер получил тяжелейший нокдаун. Его войска понесли огромные потери и были отброшены от Финского залива. Но я знал, что это лишь передышка. В Берлине уже лихорадочно заканчивали производить первые «Тигры» и «Пантеры», чтобы ответить на появление наших новых тяжелых машин. Война машин только начиналась. И мы были к ней готовы.

Апрель 1942 года принес на ленинградскую землю долгожданное тепло, а вместе с ним и страшную, непролазную распутицу. Снег сошел быстро, обнажив изрытую воронками землю, которая мгновенно превратилась в чавкающее, вязкое болото. Обычно в такое время фронт замирает. Техника вязнет по самое брюхо, снабжение встает, и обе стороны берут оперативную паузу до подсыхания дорог.

Но только не в этот раз. Ставка Верховного Главнокомандования, воодушевленная прорывом блокады и успешным деблокированием Ораниенбаумского плацдарма, решила ковать железо, пока оно горячо.

В штаб Ленинградского фронта, куда меня вызвали вместе с командирами дивизий, доставили директиву, подписанную лично Шапошниковым и Сталиным. Операция получила кодовое название «Кольцо».

Суть её была гениально проста и жестока. Немцы, отброшенные нами от Финского залива и Шлиссельбурга, сконцентрировали свои основные силы – ядро 18-й армии – в районе Тосно, образовав так называемый Тосненский выступ. Они вцепились в этот узел зубами, надеясь по лету вновь ударить на север и восстановить блокаду Ленинграда. Но Ставка решила не дожидаясь этого, ударить первой. 2-я ударная армия генерала Власова, не завязшая в Мясном Бору благодаря нашему зимнему отвлекающему маневру, получила щедрое пополнение: две свежие стрелковые дивизии из Сибири, танковую бригаду новейших лёгких Т-70 и несколько полков реактивной артиллерии – знаменитых «Катюш». Пускай Т-70 были не Т-34, но в Волховских лесах и они были грозной силой. Немецких танков осталось очень мало и немцы их берегли. Так что танковые бои не ожидались, а против вражеской пехоты и Т-70 были очень хороши, тем более с их весом они имели хорошую проходимость по заболоченным и слабым грунтам. Теперь Власов должен был ударить с юга, от Любани, прямо на север, навстречу Ленинграду.