Текст книги "Золотой край. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Алекс Русских

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 44 страниц)

Я в гараже не только замки поменял, выделил выходной день и навел в помещении полный порядок. Растопил печку, нагнал температуру, потом приступил к работе. Разобрал все, что мне досталось. Ненужный хлам выбросил. Инструмент отсортировал и аккуратно сложил, чтобы не искать его потом. Отвертки отдельно, гаечные ключи отдельно. Вымел мусор, полы вымыл. Рядом с верстаком диванчик есть, пришлось на нем заночевать, чтобы мокрые полы к утру высохли. Ночью пару раз вставал, в печку дрова подбрасывал. Воду пришлось из снега топить на той же печке. Тащить в ведре из общежития как‑то желания не было.

Зато теперь бокс в любой момент готов к принятию, как мебели, так и новой машины – все чистенько, никакой пыли и грязи, где и что лежит, я прекрасно помню. Я даже кое‑что из кандейки из подвала в общаге перенес. Естественно, то, что в казенной ведомости не значилось.

А через несколько дней после того, как я стал состоятельным гаражевладельцем, подоспела и другая новость – пришло письмо из Москвы по поводу принятия меня в Союз Писателей. Я как раз из института пришел, не успел к себе зайти, как выяснилось, что только что звонили, просили подойти. Поблагодарил вахтера, передавшему мне приглашение, развернулся и сразу же рванул в местное отделение СП, пока председатель не ушел.

Мчусь по улице, радостный такой, уши развеваются… в смысле шапку не завязал. Ну, вот, думаю, еще одна мечта исполнилась. Как же, рано обрадовался.

Председатель уже домой собирался, когда я примчался. Встретил он меня с показным сочувствием, мол, увы, так хотели, так хотели, но вышестоящие инстанции, ничего не поделаешь.

– На моей памяти такой случай всего второй, обычно подтверждают без попыток оспорить решение на местах, жаль, но вам, Александр, не повезло. Пока… – счел добавить мэтр, энергично вцепившись рукой в свою живописную шевелюру, – Но вы не расстраивайтесь, года через два попробуем еще раз.

Что‑то он еще вещал, но я даже не прислушивался. Взял протянутый мне конверт, вчитался в текст. «В настоящее время считаем принятие соискателя в Союз Писателей несвоевременным», «недостаточная зрелость» «в столь юном возрасте», «накопить жизненный опыт», «надеемся в будущем увидеть вас в рядах передовых деятелей культуры», ну, и остальное бла‑бла‑бла, приличествующее случаю. Вот же су… самка собаки. Бортанули меня, технично кинули. Короче, пошел вон, мальчик, гуляй Вася и все такое.

На улице оказался, злоба жестко так душит. Было бы кому, с удовольствием в морду зарядил, еще хорошо, что Решилову гадостей не наговорил, а мог в таком состоянии очень даже запросто окончательно отношения порвать, интеллигенция – народ мстительный. Не скажу, что председатель мне очень нравится, но ругаться с ним не стоит, в конце концов, он‑то мне навстречу пошел. Что‑то я на его вопрос о самочувствии промычал, да ходу наружу. М‑да, возраст многое значит, гормоны играют, не получилось морду кирпичом удержать.

А, впрочем, пошло оно все. С досады решил напиться, наладился в ресторан, где меня швейцар отказался впускать. Вот ни в какую, причем даже за деньги, я ему, четвертной совал, потом даже полсотни. Думаю, не понравилось ему выражение моего лица, да и больно молодо я выгляжу. Вот многоопытный страж заветной двери и решил не искушать судьбу.

Так и не попав в место культурного досуга, я плюнул и пошел в общежитие. У меня в кандейке припрятано, не для себя, а чтобы было проставиться нужным людям при необходимости. Вот и использую запасы. Нашел пару пузырей, поперся наверх к приятелям. Студенты, есть студенты, только предложи, да еще и на халяву, еще и соседи набежали. Много мне не понадобилось, набрался на удивление быстро.

Больше ничего не помню, только как проснулся посреди ночи от холода, зуб на зуб не попадает. То, что форточка приоткрыта я понял, но вот сил встать и закрыть ее у меня так и не нашлось. В итоге стащил с соседней кровати матрац, накрылся с головой сначала одеялом, а потом еще и им и преспокойно уснул, несмотря на холодищу

Второй раз очнулся под утро, башка раскалывается, во рту словно кошки туалет устроили. Такая мерзость, сил нет. Сполз кое‑как с кровати, по стеночке добрался до кухни, поглотал прямо из крана водички, зубы почистил пальцем. Под конец еще и голову засунул под холодную водичку. Ух, хорошо.

Ладно, все равно вставать пора. Решил, что сейчас приму душ, выпью чашечку кофе, глядишь, и состояние улучшится. Тогда и на занятия можно будет идти. Хотя, какие, нафиг, занятия? Вчера суббота же была, значит, сегодня по всем приметам воскресенье, если, конечно, я на пару дней из жизни не выпал, но это вряд ли, не был я никогда к запоям склонный, даже в прошлой жизни на второй день я на водку смотреть не мог, передергивало от отвращения. С другой стороны и таких эпичных обломов не случалось.

Варить кофе в турке сил не было, поэтому отыскал банку растворимого напитка, заначенного на всякий случай. Набухал сразу три ложки порошка в кружку, залил кипятком. Сижу на кухне, глотаю горький кипяток, словно лекарство. И тут Ксаныч нарисовался. Караулил он меня, что ли?

Давненько я о себе столько нелицеприятного не слыхал. Ну, вот и прокатилась дурная слава, что алкаш я и дебошир. Тут народ стал подтягиваться, привлеченный самобытными боцманскими загибами коменданта, так что он малость попритих, потом погнал меня в свою комнату для продолжения экзекуции.

Оказывается, нас вчера комсомольский патруль застукал в самый разгар веселья, как раз гонцов за новой партией горячительного заслать собирались. Да, есть у нас такой орган контроля за жизнью общежития. На второй этаж он обычно не заходит, но мы‑то на четвертом вечеринку строили и изрядно в этом деле увлеклись. Шуметь начали, по нему нас и вычислили.

Я вот ничего не помню, но по утверждению Ксаныча активно участвовал в возникшей перепалке, пока внезапно не замолчал, а потом опал как озимые. Поняв, что от меня уже ничего не добьешься, мою тушку под руки дотащили на второй этаж, причем по пути я пытался песни исполнять. Какие именно, так никто и не разобрал, потому как мычал что‑то вперемешку, причем на одну и ту же мелодию, но мои носильщики утверждали, что почему‑то злопыхательски обвинял скопом и каждого лично, что «какой он нафиг танкист» и почему‑то еще утверждал, что у них папа пианист, а мама педагог.

Комендант, увидев происходящее непотребство, открыл дверь в мою комнату. Меня закинули на кровать, чтобы проспался, еще и форточку открыли, злыдни. А на улице, между прочим, не лето, минус двадцать там, несмотря на начало марта. Хорошо, хоть не простудился.

Сидел за столом, допивал кофе, слушал, как комендант меня чихвостит. Тут и так голова болит, так еще он кричит.

– Ксаныч, ну хватит уже. Все осознал, больше не повторится, – не выдержал я.

Звягин на полуслове замолчал, на меня глаза выпучил, морда красная, хоть прикуривай. Постоял и вдруг совершенно спокойно спрашивает:

– Что хоть случилось?

Рассказал, конечно, у меня от него особых секретов нет. Точнее, нет секретов, кроме особых. Вот так точнее. Комендант меня выслушал.

– Неприятно, конечно, но не фатально. Плюнь ты на них, не удалось сейчас, получится потом, – говорит.

– Да я уже успокоился. Обойдусь и без союза, публиковаться я и без них смогу.

– Ладно, иди, – махнул рукой комендант, – Только учти, в институте завтра же узнают, шила в мешке не утаишь.

Тут уже я плечами пожал. А то я не знаю, заработал неприятностей на ровном месте.

Пошел к себе, залег на кровать. Странно, но соседа опять нет, куда‑то он намылился на пару дней. Он частенько где‑то пропадает, но мне это как‑то не мешает, а совсем наоборот.

Если подумать, то ничего страшного, что не приняли меня в СП. Все равно буквально через пять лет все эти писательские льготы обнулятся, а платить авторам будут только потиражные. Советская лафа кончится, значение будет иметь только известное имя и вытекающее из него желание читателей купить книгу. Да в любом случае особых льгот в Магадане я не получу, а уезжать пока не планирую. Пока доучусь и, хотя немного поработаю по профилю, Советский Союз таки все.

Но даже сейчас востребованность у читателей много значит. Вот Кир Булычев, его сейчас активно издают, книги как пирожки расхватывают, в журналах его рассказы и повести часто публикуют. А он в Союзе Писателей не состоит.

А потому вывод – заканчиваю «Марсианина» и думаю, как попасть в Москву в ближайшее время. Плохо то, что мой загул может повлиять на отношение ко мне со стороны руководства института и тогда отпроситься на несколько дней не удастся. Но это тоже не критично, значит, выберу время и поеду летом. Там как получится – или опять с военными или забронирую билет. Только нужно будет заранее покупать и туда и обратно, скорее всего за месяц, не позднее. Это нужно будет сделать, как только буду знать, в какой период нас отправят на полевую практику. Башка уже не болит, хотя состояние паскудное, но займусь книгой, разработаюсь.

* * *

В воскресенье мне больше не докучали, я уж понадеялся, что про мои похождения забыли. Как же, не могла наш комсорг при ее горячей любови ко мне, пройти мимо такого подарка. Она даже до окончания пар дотерпеть не смогла, на первой же перемене пока никто не успел выйти из аудитории, потребовала внимания и заявила, что после окончания занятия состоится комсомольское собрание, на котором будет разбираться мое недостойное поведение. Судя по победно блестящим глазам, которым комсорг на меня взирала, объявление ей доставило подлинное удовольствие. Я про себя только фыркнул, ох, чувствую, мало мне не покажется. Это ведь и объявление она сделала специально, чтобы я помучился в ожидании неприятностей. Такая вот типичная женская мстя.

А я вот не стал волноваться, ну, будет и будет, смысла нет себя накручивать. Записывал лекции, отвечал преподам, все как обычно. Вместо меня переживала комсорг Людка, я то и дело ловил на себе ее взгляды, она, то ли понять не могла, почему я спокоен, то ли никак дождаться не могла момента, когда меня вволю попинать можно будет.

Была бы это моя первая жизнь, я действительно переживал, а сейчас зачем я буду нервы себе мотать? Нарушение у меня первое, я отличник, работаю, на хорошем счету, к тому же веду факультатив по вычислительной технике. Отчисление из института маловероятно. Из общежития нагонят? Не проблема – сниму жилье. Но даже, если отчислят, то это не конец света. Да, придется пойти в армию. После нее вернусь и сразу займусь бизнесом. Как раз пристрою припрятанные деньги, пока они не сгорели. Но, скорее всего, получу выговор, а то и замечание для первого раза.

Собрание состоялось сразу после последней пары. Как же я не люблю подобные мероприятия. Скука на них обычно неимоверная, комсомольцы жаждут одного – поскорее разойтись по домам. Мне, правда, сейчас скучно не будет.

Людка заявила, что сейчас будет предварительный разор моего дела, на котором будет принято решение передавать ли его на рассмотрение комсомольской организации института. Потом еще минут десять потратили на то, чтобы членов комиссии выбрать. Заодно сбегали за Бур, как руководителем нашей группы и за Журавлевым.

Думал, меня одного отвечать потянут, но нет, я же не один бухал, а с Игорем и Серегой, так что нас всех троих на передний ряд усадили. Другие соседи, уж не знаю как, но под замес не попали. Может они как раз за новым пузырем бегали?

Тут Людка вперед вышла:

– Товарищи комсомольцы! Собрание комсомольской организации группы объявляю открытым. Присутствует вся группа, кворум имеется. Повестка дня: рассмотрение персонального дела комсомольца Александра Горина по факту нарушения норм социалистического общежития и комсомольской дисциплины. Кто за предлагаемую повестку?

Ну, естественно, единогласно. Оно кому надо с инициативой лезть?

Люда взяла со своего стола листок, начала читать:

– Товарищи! В девять часов вечера 2 марта в комнате 417 в нашем общежитии произошло несанкционированное употребление спиртных напитков. Участвовали студенты Александр Гарин, Игорь Белый и Сергей Мезенцев. По свидетельству дежурного по этажу, товарища Копарева, из комнаты раздавался шум, звуки песен. Он вызвал комсомольский патруль, который обнаружил всех трех вышеупомянутых студентов в состоянии алкогольного опьянения.

Людка сделала театральную паузу, затем продолжила прежним суконным языком:

– При осмотре комнаты были обнаружены две бутылки из‑под венгерского вермута. От студентов Белого и Мезенцева пахло алкоголем, но они были во вменяемом состоянии. В отличие от них студент Гарин еле держался на ногах. Члены патруля утверждают, что он путал их с какими‑то танкистами, потом уснул. Если бы они не держали его в это время, то он бы упал прямо на пол. Я должна сказать, что уже обращала внимание на поведение Гарина. Во время работы в колхозе он избегал работы по уборке картошки, также он занимает комнату для аспирантов, в то время, как студенты более старших курсов проживают в более стесненных условиях.

А нормально так, чисто по‑женски, у меня вторая жена так каждый раз вспоминала про мои грехи, даже произошедшие несколько лет назад. Каждый чих припоминала, пока я не понял, что пора расставаться, а то по два часа каждый раз выслушивать весь список стало слишком напряжно.

Люда наконец‑то положила свой лист, со вкусом припечатав:

– Товарищ Гарин своим поведением дискредитирует звание комсомольца, нарушает Устав ВЛКСМ, в частности пункты о высоком сознании общественного долга и нетерпимости к недостаткам. Я думаю, нужно заслушать самого Гарина, пусть объяснит коллективу причины своего поведения.

Куда тут деваться? Пришлось выходить, как говорилось в старинных документах «на позор и поругание». Только, если наш комсорг думала, что я оправдываться буду, она сильно ошибается. Да и о причинах рассказывать не буду, не собираюсь я плакаться о том, что мне отказ пришел.

Вышел за «лобное место», посмотрел на группу. Если подумать, то даже в этом собрании можно положительные стороны найти, теперь хоть буду знать, кто из нашей группы ко мне хорошо относится.

– Вину я признаю, действительно, в субботу я принес две бутылки вермута. Выпил я их сам, Белый и Мезенцев только немного пригубили вино и пытались отговорить меня от дальнейшего употребления. Я понимаю, что нарушил дисциплину, подвел коллектив… Это я осознаю, обещаю, такого больше не повторится. Но должен заметить, что слова о якобы предыдущих нарушениях не соответствуют действительности. Так, руководство совхоза направило меня на работу, соответствующую моим навыкам. Неужели я должен был по ночам собирать картошку, после дня, проведенного за ремонтом техники? Напомню, что моя работа была отмечена благодарностями. И комнату я занимаю, как рабочий в общежитии, а также лаборант. Я уже объяснял соискателям на место, что не держусь за него и готов уступить любому, что готов взять за себя указанные выше обязанности. Предложений пока не поступало.

В аудитории послышался смех, многие были в курсе про то, как меня пытались из комнаты выжить. Людка покраснела, но запала не потеряла, вон, как сердито зыркает. Ответ мой ей не понравился.

На этом дело, конечно, не закончилось. Что характерно, приятели мои как‑то плавно из обвиняемых перешли в ранг свидетелей. Я примерно так и предполагал, поэтому еще вчера сказал, чтобы говорили правду, мол, я принес, был в расстроенных чувствах, мол, сами выпили чуть‑чуть. А смысл мне еще и парней топить?

Зато узнал, что когда патруль начал в комнату стучать, то я их нецензурно обругал, через дверь было слышно упоминание про самку собаки. Тут Игорек не выдержал, вскочил.

– Никого он не обзывал, это вообще не о дежурном было.

Игорьку предложили сесть и заткнуться, а не вскакивать без разрешения.

Дальше Люда прения устроила, точнее начала предлагать высказаться комсомольцам группы. В первую очередь, конечно, ее приятельницы отметились. Впрочем, большинство студентов меня ругать отказались, отделываясь словами, что я первых раз совершил нарушение и надо меня понять и простить.

Зато Мишка Потапов неприятно поразил. Вроде же ничего ему плохого не делал, наоборот, месяц назад замок сменил по его просьбе, ни копейки не взял за работу. Но нет, потоптался он по мне со смаком:

– Гарин не просто выпил – он проявил неуважение к товарищам по общежитию, к дежурному. Это вопрос не только дисциплины, но и воспитания. Где его комсомольская совесть?

И подруга Людки Ольга Фисенко тоже высказалась по полной:

– Мы все понимаем – молоды, хочется повеселиться. Но есть нормы поведения. Особенно возмущает ответ дежурной – это уже хамство, а не просто нарушение.

Зато Румянцев, про которого я думал, что он меня недолюбливает, неожиданно за меня заступился:

– Хочу сказать, что Игорь один из лучших студентов в группе, всегда готов помочь товарищам, работает. Да, ошибся, но человек имеет право на ошибку. Предлагаю ограничиться выговором, этого вполне достаточно на первый раз.

Я все эти прения слушал внимательно. Никогда не помешает знать, кто тебе друг, а кто не очень.

Потом меня еще и пытать начали, почему я выпил.

Тут Галка Верховцева взвилась:

– Да что вы на человека насели? Я видела его в субботу, на нем лица не было. Мало ли какая неприятность произошла, может, он с девушкой своей поругался?

Спасибо, Галя, я запомню, что ты за меня. Жаль только после этого Людка с еще большим энтузиазмом начала выпытывать у меня, из‑за чего я напился. Угу, сейчас скажешь, а завтра весь институт будет гудеть о том, что меня в СП не приняли. А уж до чего додумаются студенты, а особенно студентки, я даже думать не хочу.

Опять дали мне слово, требуя пояснить, из‑за чего я докатился до жизни такой.

– Товарищи, я виноват и признаю это. То, что произошло, было в первый и последний раз. Но вываливать свое грязное белье перед всеми я не буду.

– Значит, не доверяешь товарищам? А если тебя из института отчислят? – прорезался возмущенный голос комсорга.

Да, Люда, ты‑то мне точно товарищ, к таким товарищам спиной лучше не поворачиваться, если не хочешь пинок заработать.

– Пойду работать, потом поступлю на заочный факультет в другом институте, – пояснил свое видение вопроса.

– А если в армию призовут?

– Не вижу ничего непоправимого, отслужу, потом пойду работать и поступлю.

Не знаю, сколько бы еще эта бодяга продолжалась, но вмешался Журавлев:

– Товарищи, считаю, что пора решать, как поступить с комсомольцем Гариным. Несмотря на тяжесть проступка, нарушение у него первое, он отличник, по комсомольской линии характеризуется положительно, активно участвует в общественной жизни коллектива, выполняет комсомольские поручения. На первый раз предлагаю объявить выговор без занесения в личное дело.

Нормально, секретарь меня реально вытягивает. Тут за меня два фактора играют: Журавлев Людку недолюбливает, потому как ее навязали, а меня ему топить ни к чему, я ему уже несколько комсомольских поручений выполнил. Тут и цикл статей в газете и программа для агитбригады. Зачем ему со мной ругаться?

Но Люда все равно попыталась поступить по‑своему. Похоже, она меня настолько терпеть не может, что готова с секретарем поругаться.

– Предлагаю на голосование следующие варианты взыскания: Объявить выговор. Объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку. Исключить из рядов ВЛКСМ, – строгим голосом объявила наш комсорг.

После подсчета голосов оказалось, что я отделался малой кровью

За выговор – 18 человек, за строгий выговор с занесением в дело – 5, против исключения почти все проголосовали, кроме двоих. Понятно, значит, с этими семью типами дела я больше не имею, просьбы их побоку. Выше дело в отношении меня решили не передавать.

Что характерно, когда голосовали за выговор, Журавлев первым руку поднял, показывая свое отношение. Может поэтому основная часть группы именно этот вариант и выбрала.

Окончательный приговор комсорг объявила со всей торжественностью:

– Комсомольское собрание постановило объявить комсомольцу Александру Гарину выговор. Обязать в течение месяца отработать 20 часов на благоустройстве общежития института. Контроль за поведением Гарина возложить на группового организатора. Решение направить в деканат и общежитие. Товарищи, этот случай должен послужить уроком для всех. Комсомол – это не просто организация, это школа воспитания нового человека. Наше собрание показало, что мы не остаемся равнодушными к недостаткам. Собрание объявляю закрытым.

Да уж, равнодушием и не пахнет, все косточки обсосали. Еще и 20 часов мне общественных работ припаяли, словно я и так этим не занимаюсь. Но хоть про Игорька с Серегой забыли и то хлеб, напоминать я о парнях точно не буду.

Вышел из кабинета, секретарь меня под руку ухватил.

– Пошли ко мне, объяснишь, что на тебя нашло.

Блин, придется все‑таки рассказать. Но Иван не из болтливых, от него слухи вряд ли разойдутся.

* * *

Простой выговор дело не страшное, о нем через месяц никто не вспомнит. Шепотки при моем появлении в институте дня три продолжались, потом народ забыл, тем более 8‑е марта, праздник, не до меня.

Концерт наша агитбригада отыграла на отлично, народу понравилось, мы три представления на разных сценах за день сделали, да еще на следующий вечер еще одно, в этот раз в Доме Культуры. Всем выступавшим вынесли поощрение, в отличие от взыскания, его в карточку внесли. А в 20 часов отработки мне комендант засчитал обычную работу по общежитию, которой я и так регулярно занимаюсь. В общем, мой залет сошел мне с рук, хотя с комсоргом отношения стали совсем плохими.

Впрочем, мне это как‑то побоку, да и новости пошли нерадостные. 10 марта помер Черненко, а на следующий день все газеты вышли с портретами нового Генсека КПСС – Горбачева. Все же история здесь идет по накатанному сценарию. Народ Горбача встретил настороженно, слышал шепотки, что он меченый неспроста, мол, Бог шельму, и что ничего хорошего страну при таком правителе не ждет. Да, помню, в прежний раз тоже такое мнение слышал. И ведь угадали бабки.

А с поездкой в Москву ситуация неожиданно разрешилась сама собой. 14‑го марта меня вызвал ректор института.

Глава 17

Лети туда, сам знаешь куда

Институт у нас небольшой, собственно, это даже не отдельный ВУЗ, а филиал Хабаровского Политеха. Но все равно требование посетить ректора для студента – дело необычное и редкое. Как правило, если уж требуют зайти, то, чтобы сообщить об отчислении, или в случае особо эпичного косяка. Но и в этих случаях обходятся вызовом в деканат, а тут непосредственно к ректору. Я уж, грешным делом, решил, что опять всплыла моя треклятая пьянка, будь она неладна. Но делать нечего, как только закончилась последняя пара, отправился в административную часть ВУЗа.

Секретарша меня в кабинет сразу не пустила, сказала подождать, у ректора совещание. Попробовал выяснить, зачем я понадобился, но женщина только плечами пожала, не пожелав ничего сказать. А может просто была не в курсе. Пришлось добрых полчаса смирно сидеть на стуле под барабанную дробь пишущей машинки. Чтобы не скучать и не изводить себя вытащил учебник по минералогии. Даже, если меня решили турнуть из института, то унывать не стоит. Буду поступать, как нам завещали основоположники марксизма‑ленинизма – раз создал проблему на пятую точку, то теперь придется героически ее преодолевать.

Успел целую главу изучить, когда из кабинета ректора начали выходить преподаватели. Пришлось вставать, все же заслуженные люди, а я только студент.

– О, ты уже здесь, – подошел ко мне Урбан.

– Василий Петрович, не знаете, зачем меня вызвали?

– Сейчас все узнаешь. Давай, не робей.

Я поймал глазами секретаршу, получив в ответ кивок в направлении двери – иди, мол, уже можно. В дверь я все‑таки постучал, но дожидаться разрешения войти не стал, секретарша опять рукой махнула, чтобы не задерживался.

– Здравствуйте, Аркадий Савельевич. Я Гарин с первого курса, мне сказали, что вы меня вызывали.

– А, Гарин, – ректор оторвался от бумаг, осмотрел на меня внимательно, – Присаживайтесь поближе.

Я уселся за Т‑образный стол так, чтобы оказаться напротив хозяина кабинета, сосредоточенно перекладывающего какие‑то бумаги.

– Вы сейчас лаборант в нашем компьютерном классе, верно? А фактически проводите факультативные занятия и разрабатываете методику прикладного использования по профилю нашего института. Правильно? – начало разговор институтское начальство, не прерывая своего занятия.

– Да, все так и есть, работаю под руководством Василия Петровича Урбана.

– Знаю, знаю, он сам охарактеризовал вашу работу, как весьма положительную и перспективную, тем более что за полгода вы создали три журнальных публикации и создали несколько программ. Для первокурсника такая плодотворность – редкое качество.

– Касательно программного обеспечения бы скорее сказал, что нам удалось адаптировать имеющийся комплекс под прикладные задачи, – несколько принизил я наши с Урбаном достижения.

– Вы вроде и литературу подготавливали по вычислительным машинам?

– Делал переводы и составил небольшой словарь терминов. Две работы, обе изданы, – уточнил я, недоумевая зачем ректору понадобилось устраивать мне этот допрос. Нужную информацию ему мог Урбан предоставить.

– Я так понимаю, английским вы хорошо владеете?

– Достаточно свободно, мне говорили, что легкий акцент есть, но говорю чисто.

В конце концов, он собирается объяснять, что ему надо? Я уже начинаю нервничать.

– Ну, что же, хорошо, это то, что нам нужно.

– Аркадий Савельевич, я ничего не понимаю.

– Я объясню, Гарин. Наш институт попал в программу студенческого обмена между высшими учебными заведениями СССР и США. К нам на два месяца будет направлен студент из Университета Аляски в Анкоридже. Кроме того, на базе нашего института решено создать региональный учебный центр по основам вычислительной техники. Американский студент должен прибыть с образцами персональных компьютеров фирмы, – ректор прочитал по бумажке, – Тэнди. Если эта продукция покажет себя положительно, на ее основе будет сформирована целая учебная аудитория. Теперь понятно?

– В целом да, но что от меня‑то требуется?

– Не спешите, я сейчас все объясню. Вам нужно слетать в Москву, встретить американца и сопроводить его в институт вместе с грузом.

– Он летит из Анкориджа в Магадан через Москву? – я даже удивился, почти кругосветка получается.

– Ничего не поделаешь, прямых рейсов нет, – пожал плечами ректор.

– Но почему я? Думаю, есть более достойные люди, – назрел у меня вопрос.

– Свободных преподавателей сейчас нет, а студентов, свободно владеющих языком, и хорошо знающих Москву тоже не нашлось. Ничего особо сложного вам делать не нужно. Встретите зарубежного коллегу, поможете получить багаж, отвезете его в гостиницу. Желательно организовать культурную программу на два дня. Поводите американца по музеям, в театре побывайте. Мне сказали, что у вас есть возможность взять билеты на спектакли. Затем вместе вылетите к нам. Гарин, для вас это возможность проявить себя. Не забывайте, институт недавно закрыл глаза на ваше не совсем достойное поведение.

О, уже и руки выкручивают, деликатно и интеллигентно, но про косяк мой отнюдь не забыли, что мне ясно продемонстрировали.

– Хорошо, Аркадий Савельевич, раз это нужно альма матер.

– Вот и прекрасно. Наш гость прилетает в Москву в среду 28 марта. Вылетите туда во вторник, даже лучше в понедельник. Билеты вам забронируют. В субботу или в воскресенье отправитесь вместе обратно, – параллельно с разговором ректор что‑то записывал в блокнот изящным карандашиком.

– А можно просьбу?

– Да? – ректор даже бровь поднял, демонстрируя свое удивление моим неуместным вступлением.

Эх, я тоже так хочу научиться. Эдак аристократично при случае буду движением брови ставить людей на место.

– Хотелось бы билеты взять на субботу, тогда у меня будет полная неделя в столице.

– Почему так?

– Раз уж лечу в Москву, я бы хотел решить некоторые личные вопросы в столице, – объяснил я.

– Конкретнее, пожалуйста, – потребовал уточнить просьбу ректор.

– Мне нужно пару дней на посещение издательств. Хотел пристроить новую рукопись.

– Ах, да, вы же у нас еще и писатель, – ректор задумчиво постучал кончиком карандаша по столу, – Кстати, прочитал вашу книгу по истории Магадана. Довольно интересно, хотя, пожалуй, излишне эмоционально. Знаете, я не буду возражать. Тогда летите в субботу, вернетесь через неделю в воскресенье. Вы у нас отличник, думаю, пропуски на вашу учебу не повлияют. Тогда зайдете в деканат, там получите подробные инструкции. Я сейчас позвоню, дам распоряжение с билетами. Но с гостиницей…

– Я могу снять за свой счет, лишь бы забронировали, в Москве найти жилье сложно.

– Да, так будет приемлемо, – решил ректор.

– Есть еще один вопрос, – не удержался я.

– Спрашивайте.

– А как быть с органами? Все же у нас пограничная зона, а наш гость иностранец, да еще из страны, считающейся вероятным противником, – осторожно попытался я провентилировать вопрос.

Что‑то мне не охота подписки давать, да и вообще с конторой глубокого бурения контактировать. А то еще обратят на меня внимание, а мне это ни к чему совершенно.

– Насколько я знаю, никаких условий нам не ставили. Студент один, ничего секретного у нас нет. У вас все с вопросами? – ректор вежливо дал понять, что аудиенция закончена.

– Да, я все понял, – я поднялся, – До свидания, Аркадий Савельевич, благодарю за доверие.

– Доброго пути. Сейчас зайдите в деканат, – ректор потянулся за трубкой телефона.

Все, пора уходить, не буду раздражать занятого человека.

В деканате меня встретили, как родного. В смысле по свойски, выяснилось, что еще ничего не готово и мне нужно будет зайти через два дня. Напомнил, что вылет перенесен на субботу, на что получил раздраженный ответ, что ректор уже звонил и вообще, чтобы я не мешал, а уматывал по своим делам.

Так, нужно будет перед вылетом забежать в «Океан», набрать пресервов и сушеного кальмара. Он тут куда лучше, чем те стружки, которые нам китайцы к пиву поставляли с 90‑х годов. А еще стоит сходить в сувенирный магазин, присмотреть что‑нибудь на подарки. Если мои знакомства с артистами сработают и меня контрамарками одарят, то проставлюсь в ответ.

А еще нужно предупредить Алису, что неделю меня не будет. Мы 24‑го планировали сходить в ресторан или кафе. Как раз мой день рождения, 18 лет исполняется. Придется перенести мероприятие на середину недели или может быть в это воскресенье отметить, так сказать авансом. Зайду сегодня в пед, предложу такой вариант подруге.

Получается, что вылечу 23‑го, а прилечу в Москву 24‑го. Забавно, но получается тютелька в тютельку. По правилам сейчас в гостиницу могут заселить несовершеннолетних только в случае, если их сопровождают взрослые лица. Так что тут удачно выходит, с 24‑го я буду считаться полностью дееспособным.