Текст книги "Красный бриллиант (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– А страховое покрытие? – спросила Лена, умевшая очень хорошо считать, когда того требовало дело.

– Государственная гарантия полной стоимости.

– Какой именно стоимости?

Вяземский поправил очки.

– Оценочная комиссия пока не пришла к единому мнению…

– То есть полной стоимости, которую никто не способен назвать, – не унималась сестрица.

– Речь идёт об уникальном камне.

– Именно поэтому я уточняю. Он бесценен для нашей семьи.

Пока они обсуждали деньги, я изучал схему витрины. Защита выглядела серьёзно. И слишком стандартно. Три контура прекрасно останавливали грубую силу, но проходили через общий распределитель. Если он выйдет из строя, витрина останется запертой физически, зато перестанет сообщать, что с ней делают.

– Я соглашусь при нескольких условиях, – сказал я.

Все посмотрели на меня.

– Витрину и её защитные контуры проверим мы с отцом. Я лично доставлю камень и помещу его внутрь. Извлечь бриллиант можно будет только при одновременном присутствии представителя музея, Особой канцелярии и одного из Фаберже.

– Но это усложнит обслуживание экспозиции… – заметил Вяземский.

– Камень в обслуживании не нуждается. Ни кормить, ни выгуливать, даже пыль с него можно не вытирать.

Отец кашлянул, скрывая улыбку.

– Также я сохраняю право снять бриллиант с выставки в любой момент, – продолжил я.

Оболенский посмотрел на директора музеев.

– Условия разумны.

Вяземскому это явно представлялось иначе, но спорить с помощником управляющего Кабинетом Его Величества он не стал. Судя по всему, им требовалось любой ценой получить наше бриллиант для экспозиции.

– Что ж, мы внесём условия в договор.

– После чего документ изучит наш поверенный, – добавила Лена.

– Разумеется.

Оболенский поднялся.

– Государь признателен за ваше согласие, Александр Васильевич. Для Дома Фаберже это также важное признание.

– Я понимаю.

Именно поэтому отказаться было трудно.

Глава 3

Михайловский дворец встречал немногочисленных посетителей строительными лесами, криками и руганью рабочих.

Одно из владений императорской семьи как раз заканчивали реставрировать, и отпраздновать окончание ремонтных работ, как я понял, решили открытием выставки. Судя по волнению в глазах прораба, времени оставалось впритык.

До открытия выставки оставалось три недели, и обновлённые парадные залы уже вовсю готовили. В главном зале уже стояли пустые постаменты, вдоль стен тянулись защитные линии артефактных проводов и традиционных сигнализаций, а кое-где на полу лежали листы плотного картона. Позолоту, паркет и нервы дворцовых служащих следовало беречь одинаково тщательно.

Нас сопровождали Вяземский, двое сотрудников Особой канцелярии, которая, судя по их энтузиазму, курировала мероприятие, и Лена. Отец на всякий случай прихватил инструменты, а сестра – папку с договором.

В центре зала нас ожидал ещё один человек.

– Позвольте представить моего заместителя, – сказал Вяземский. – Граф Арсений Михайлович Веригин. Он непосредственно руководит подготовкой экспозиции.

Веригину было около сорока пяти. Высокий, худощавый, с рано поседевшими волосами, аккуратной короткой бородой и очками в тонкой серебристой оправе. Его тёмный костюм сидел безупречно, хотя от моего взгляда не укрылось, что сшили его лет десять назад.

На правой руке граф носил старинную печатку.

Золото стёрлось по краям, герб почти сгладился, а через щит проходила тонкая линия ремонта. Починили перстень превосходно: усилили изнутри, сохранив трещину снаружи. Практически тот же принцип, который мы выбрали для «Полярной звезды».

– Василий Фридрихович. Александр Васильевич. Елена Васильевна, – произнёс Веригин, обмениваясь с нами рукопожатиями и кланяясь сестре. – Благодарю, что нашли возможность приехать так скоро.

– Насколько я понимаю, у вас мало времени, – заметил я.

– Организаторам времени не хватает по определению, – вздохнул Веригин. – Есть дата открытия и всё, что сотрудники не успели сделать до неё…

Мне он начинал нравиться. Люди, признающие реальное положение дел, встречались в природе так же часто, как и красные бриллианты.

Веригин тем временем подвёл нас к круглому возвышению. Витрину пока не установили. Её зачарованные кварцевые панели лежали на обитых войлоком козлах, металлическое основание стояло отдельно. Со стороны конструкция чем-то напоминала разобранный аквариум.

– Сборку начнём завтра, – сказал граф. – Сегодня вы можете изучить основание, контуры и замки. Все изменения желательно согласовать сейчас. После монтажа они потребуют остановки работ в зале, и мы рискуем не уложиться в сроки.

Веригин указал на линии под картоном.

– Защита центральной витрины связана с общим музейным контуром. Мы не сможем вскрывать пол, пока вокруг устанавливают другие экспонаты.

– Значит, начнём с защиты, – решил я.

– На это я и рассчитывал.

Три ключа хранились в отдельных футлярах.

Первый предназначался директору Императорских музеев. Второй – дежурному представителю Особой канцелярии. Третий должен был находиться у главного хранителя выставки. Каждый замок открывал собственную механическую заслонку. Пока хотя бы одна оставалась на месте, поднять колпак витрины было невозможно.

Кроме того, конструкцию защищали три магических контура.

Один реагировал на попытку вскрытия. Второй – на перемещение основания. Третий отслеживал воздействие на сам экспонат: чужую силу, пространственную привязку, подмену или попытку разрушить камень через стекло.

На бумаге всё выглядело прекрасно.

Бумага вообще терпеливо выносила любые инженерные решения. Проблемы начинались на этапе реализации.

Мы сняли боковую панель основания. Внутри оказались три отдельных накопителя, три сигнальные линии и один общий распределитель размером с пачку сигарет.

Я присел и осмотрел контакты.

– Кто проектировал систему?

– Музейная техническая служба совместно с Императорским институтом охранной артефакторики, – ответил Веригин.

– Давно?

– Базовая схема используется одиннадцать лет.

– Оно и видно.

Граф нахмурился.

– Вас что-то не устраивает?

– Вот это.

Я коснулся общего распределителя щупом.

– Контуры независимы только до этой коробки. Здесь все три сигнала собираются в одну линию и уходят на центральный пост. Если распределитель отключится, витрина останется физически запертой, но охрана перестанет понимать, что с ней происходит.

– При отключении должен сработать резервный сигнал, – возразил Веригин.

– Должен.

– И схема прошла государственную сертификацию…

– Не сомневаюсь. Государственные сертификаты особенно хорошо помогают после кражи. Их можно приложить к заявлению о пропаже.

Веригин поджал губы. Вяземский посмотрел на заместителя, потом на меня.

– Вы можете доказать уязвимость, не повредив оборудование? – спросил граф.

– Вполне.

Отец молча протянул мне две тонкие пластины и изолирующий зажим. Он уже понял, что я собирался сделать.

Я не отключал распределитель, но вместо этого заставил контур перемещения принять контрольный импульс от линии вскрытия. Затем слегка приподнял один край основания.

На музейном пульте продолжали гореть три зелёных огня.

– Сейчас второй контур не действует, – сказал я. – Но система уверена, что с ним всё хорошо, потому что получает сигнал от первого.

Веригин подошёл к пульту и проверил показания. Потом присел рядом со мной и внимательно осмотрел поставленную перемычку.

– Сколько времени потребовалось бы человеку, заранее знакомому со схемой?

– Минуты три. Если очень хорошо знаком – две.

– А незнакомому?

– Он потратит несколько часов на изучение документов. Поэтому документы обычно крадут раньше ценностей.

Граф выпрямился.

– Общий распределитель убираем. Каждая линия получит отдельный канал до поста.

Начальник музейной технической службы, стоявший неподалёку, побледнел.

– Арсений Михайлович, но это задержит монтаж минимум на два дня!

– Значит, начнёте сегодня.

– Потребуется вскрыть часть пола…

– Переживёт. У нас здесь будет выставлено ценностей на годовой бюджет всех стран Африки вместе взятых! Мы не можем рисковать ни одной мелочью.

Он повернулся ко мне.

– Другие замечания будут?

– Будут.

Начальник технической службы обречённо вздохнул. Красный бриллиант ещё не появился во дворце, а его уже начинали ненавидеть совершенно посторонние люди…

Четвёртый контур пришлось прокладывать отдельно.

Он не заменял три ключа и не управлял замками. Даже после поворота всех трёх ключей витрина должна была проверить присутствие представителя Дома Фаберже, как я и настаивал днём ранее. Без него заслонки оставались неподвижными.

– Почему именно кровь? – спросил Веригин, наблюдая, как я размечаю внутреннюю линию.

– Потому что документ можно подделать, ключ – скопировать, а чиновника – убедить, что он подписывает совершенно другую бумагу.

– Кровь тоже можно получить без разрешения владельца.

– Поэтому контур не реагирует на кровь в пробирке. Ему нужен живой энергетический пульс и непосредственное прикосновение.

Слово «кровь» немного упрощало конструкцию. Контур считывал не клетки и не фамилию в паспорте, а принадлежность живого тела к роду и действующему семейному источнику.

Для меня это имело отдельный интерес.

Тело принадлежало Саше. Кровь – тоже. Я лишь проживал внутри и пользовался доставшимся наследством.

Семейный источник всё равно признавал меня. За годы после перерождения связь только укрепилась. Но всякий раз, создавая родовой контур, я невольно задавался вопросом, кого именно он увидит.

Я замкнул пробную линию и положил ладонь на контрольную пластину.

Золото вспыхнуло ровным светом. Контур признал кровь и связь. Разбираться в вопросах души он благоразумно отказался. У каждого инструмента имелся предел компетенции.

Следом пластину проверил отец. Потом я позвал Лену для контрольной проверки.

– Положи ладонь сюда.

– А она ничего не отрежет?

– Конечно, нет. В худшем случае защита не отключится. И это будет значить, что я где-то не доработал.

Лена с опаской коснулась пластины, но свет прошёл по линии и окрасился золотисто-красным. Её энергетический отклик немного отличался от нашего с отцом, но принадлежность к роду сомнений не вызывала.

– Поздравляю, – сказал я. – Всё работает.

– Прекрасно. Ещё вчера я отвечала за крышу свадебного павильона, сегодня стала живым ключом от императорской витрины… Карьера развивается стремительно.

– Жалованье не предусмотрено, – предупредил Вяземский.

Лена усмехнулась и взяла у Веригина проект нового регламента. Именно её назначили официальным представителем Дома при экспозиции. Мы с отцом в ближайшие две недели должны были заниматься конкурсом и текущими заказами, а сестра и без того вела договоры, страхование и переписку с музеем.

– Любое открытие витрины проводится в присутствии трёх держателей ключей и одного Фаберже, – сказала она. – При этом заранее уведомляют и меня, и Особую канцелярию. Маршрутные листы не пересылаются по общей почте. Список сотрудников закрытый.

– Это значительно усложнит плановые работы, – заметил Веригин.

– После установки камня плановых работ внутри витрины не будет.

– Осмотр креплений, проверка влажности, очистка стекла…

– Полагаю, этого не потребуется, – отрезал я.

Граф взглянул на меня поверх очков, но возражать не стал.

К полудню схему утвердили. Техническая служба получила новые чертежи и дополнительную работу, Веригин – исправленный регламент. Все остались довольны.

Кроме, пожалуй, технической службы.

* * *

Вечером мы с отцом вернулись к «Полярной звезде».

За день белое золото отлили в тонкое внутреннее кольцо. Василий подогнал его к старому серебряному корпусу, распределив нагрузку по восьми лучам. Трещина осталась на месте, но больше не работала на излом.

– Проверяем земной контур, – сказал отец.

Он замкнул первую линию. Центральный хрусталь засветился, верхний луч медленно повернулся и указал на север.

– Уже прогресс, – заметил я.

– Не торопись.

Василий включил глушащий купол. Стены мастерской накрыло слабой серой плёнкой. Земное поле исчезло, и брошь переключилась на солнечный ориентир. Луч дрогнул, сместился вправо, потом вернулся.

Мы добавили привязку к Полярной звезде.

Теперь внутри работали три источника. Один показывал север, второй – направление с отклонением в четыре градуса, третий поймал отражение чужого контура и уверенно указывал на окно.

Луч заметался между ними.

– Переключение по силе сигнала не годится, – сказал отец.

– Третий отклик ложный, но самый сильный.

– Значит, сила вообще не должна решать.

Василий взял карандаш и набросал три линии, сходящиеся на внутреннем кольце.

– Каждый источник даёт собственное направление. Механизм принимает показание, которое подтверждают два остальных.

– Большинство голосов?

– Именно.

– А если все три будут указывать на разное?

– Тогда брошь честно сообщит, что не знает дороги.

Я посмотрел на схему.

– Императорская комиссия может решить, что придворный артефакт обязан знать всё.

– Тогда им нужен не ювелир, а господь бог, – отозвался Василий. – И боюсь, у него уже есть постоянная работа.

Решение было простым и правильным. Я бы ещё долго пытался ранжировать отклики, выстраивать дополнительные фильтры и заставлять механизм выбрать направление любой ценой. Отец позволил вещи признать предел возможностей.

Похоже, придворный ювелир из него действительно получится куда лучше меня.

Потом мы добавили сравнительный узел. Сашины старые линии подошли для него почти без изменений: они и раньше искали самый сильный отклик, теперь же должны были сопоставлять три сигнала.

Через два часа брошь выдержала земные помехи, глушащий купол и закрытый металлический сейф. Под крышкой сейфа верхний луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

– Не знает дороги, – сказал я.

– Зато не врёт.

Отец записал результат в рабочий журнал.

Для одного дня этого было достаточно. Белое золото требовало окончательной посадки, прозрачная эмаль – обжига, а наши желудки – ужина. Последнее Марья Ивановна собиралась обеспечить лично и с недюжинным энтузиазмом.

* * *

После еды Василий ушёл к матери. Я поднялся в кабинет, закрыл дверь и достал папку с эскизами.

На первом листе был нарисован классический солитер – кольцо с одним камнем, традиционная форма для помолвки.

Овальный красный бриллиант поднимался над тонким ободом жёлтого золота. Шесть лапок удерживали камень, почти не закрывая грани. Свет проходил свободно, и красный цвет становился глубже и теплее.

Красиво.

И непрактично.

Такая высокая посадка будет постоянно цепляться за перчатки и одежду. Одного удара о дверную ручку хватит, чтобы Алла получила нервный припадок, а я – несколько часов неприятной работы. Кроме того, лапки оставляли слишком удобный доступ человеку с кусачками…

Я отложил эскиз.

Второй вариант получился современнее. Широкий обод, низкая посадка, золото частично закрывало камень с двух сторон. Надёжно, строго и совершенно не подходило «Принцу Уэльскому». Редчайший бриллиант выглядел так, словно мастер пытался спрятать его от владельца.

Третий эскиз был откровенно авангардным. Овал окружали чёрные бриллианты и два небольших рубина. Композиция получилась сильной, почти агрессивной.

Алла могла бы надеть такое кольцо на переговоры по бизнесу. От дизайна веяло первобытной силой. Но для нежной и очень молодой Аллы это было чересчур.

Всё-таки камню не требовалась свита. Он и без того привлекал слишком много внимания.

Я взял новый лист.

Жёлтое золото. Овальный бриллиант. Посадка ниже классической, но достаточно открытая, чтобы свет входил через боковые грани. Шесть усиленных лапок, соединённых скрытым охранным контуром. Плечи обода плавно поднимаются к оправе и принимают часть нагрузки…

Парадное кольцо, бессмертная классика. Будущая семейная реликвия.

Я представил его на руке Аллы и сразу понял, что, какой бы дизайн я ни выбрал, она не станет носить его каждый день.

Два карата красного бриллианта невозможно не заметить. Камень узнаваем, дорог и уже появился на страницах газет. И желающих заполучить его нечестными методами наверняка найдётся немало.

Сам я предпочитал дарить женщинам украшения без необходимости приставлять к ним взвод охраны.

Впрочем, у аристократических Домов существовала традиция создавать копии главных фамильных драгоценностей. Оригиналы хранились в сейфах и появлялись лишь на больших приёмах. Копии носили в обычной жизни и на мероприятиях попроще, где всё равно требовалось продемонстрировать статус. Например, на премьере оперы.

Но копировать «Принца Уэльского» я не хотел. Искусственно выращенный красный бриллиант всё равно останется лабораторным красным бриллиантом, сколько золота вокруг него ни накрути.

Нужно второе кольцо, повседневное. Самостоятельное, но связанное с первым.

Я нарисовал оправу той же формы и уменьшил центральное гнездо. Вместо бриллианта – необлагороженный рубин насыщенного красного цвета. Не овал, а вытянутый кушон со смешанной огранкой. Посадка ниже, по краю тонкий защитный ободок. Рисунок плеч повторяет парадное кольцо, но линия проще и мягче.

Повседневный вариант. Алла сможет носить его без охраны, специального футляра и предварительного уведомления «Астрея».

Оставалась третья часть.

Защитные кольца-дорожки появились ещё несколько столетий назад. Их надевали рядом с ценным кольцом, чтобы то не соскользнуло с пальца. Простая механика, которую ювелиры позднее окружили таким количеством символизма, что первоначальное назначение почти забылось.

Я провёл ещё одну золотую линию. Тонкий обод, ряд небольших калиброванных рубинов в закрытом канале, ни одной выступающей лапки. Дорожка подходила и к парадному, и к повседневному кольцам, замыкая рисунок оправы.

Получался комплект, к которому потом прекрасно подошло бы простое обручальное кольцо.

Красный бриллиант – для больших событий. Рубин – для обычных дней. Дорожка – чтобы удерживать рядом то, что никак нельзя потерять.

Дверь кабинета открылась.

Отец вошёл без стука, сделал два шага и остановился возле стола.

Я успел прикрыть ладонью центральный эскиз. Остальные два остались на виду.

– Ты собираешься жениться три раза? – улыбнулся Василий.

– Нет. Всего один, но основательно.

– О, я заметил.

Он подошёл ближе и рассмотрел рисунки.

– Огранку у рубина лучше сделать чуть шире. Иначе рядом с дорожкой кольцо будет казаться слишком узким.

– Я тоже об этом думал.

Отец поднял лист с парадной оправой.

– Для начала неплохо бы спросить согласия девушки.

– Согласен. Техническая часть пока выглядит проще. Но и работы здесь на пару месяцев точно, если не больше.

Василий вернул эскиз на стол и направился к двери.

– Ты зачем пришёл? – спросил я.

– За очками. А ещё Марья Ивановна заварила вечерний чай.

Очки лежали у него в нагрудном кармане.

– Сейчас приду.

Василий заметил мой взгляд, надел их и невозмутимо вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я снова посмотрел на три кольца.

Пожалуй, с оправой я действительно определился.

Оставалось получить камень обратно с выставки, закончить конкурс и поговорить с Аллой.

Из трёх задач последняя выглядела самой непредсказуемой.

Глава 4

Утро первого испытания выдалось горячим во всех смыслах.

Горячий кофе, горячая эмаль и готовая взорваться голова Лены, одновременно разговаривавшей по двум телефонам.

На одной линии ей объясняли, почему выбранный подрядчик не успевает изготовить стеклянные панели для свадебного павильона. На второй сотрудник музея требовал немедленно согласовать список сотрудников, допущенных к центральной витрине.

Сестра держалась спокойно и даже холодно. Это означало, что оба собеседника уже находились в одном неверном слове от неприятностей.

– Панели должны быть готовы к первой пятнице следующего месяца, – сказала она первому. – Да, я в курсе, что монтаж – дело длительное и сложное. Нет, метель не относится к обстоятельствам непреодолимой силы. Мы в Петербурге. Если ваша компания не умеет работать во время снегопадов, вам следовало заняться строительством на юге.

Она прикрыла микрофон ладонью и переключилась на второй аппарат.

– В списке двадцать восемь человек. Вчера было двадцать четыре. Кто добавил ещё четверых?.. Нет, родственники реставраторов не относятся к техническому персоналу. Даже младший сын-гимназист. Он сможет посмотреть выставку вместе с остальными гостями…

Я перестал слушать и вернулся к броши.

«Полярная звезда» лежала на чёрной рабочей поверхности, и, должен отметить, именно на тёмной ткани она бы смотрелась лучше всего. Серебряные лучи очистили, но не полировали до зеркального блеска. Старый металл сохранил тёплый сероватый оттенок и несколько мелких царапин. Прозрачная эмаль заполнила трещину так, что под светом она превращалась в тонкую светлую линию.

Василий застегнул заднюю крышку и передал мне инструмент.

– Проверяй ещё раз. На всякий случай.

Я приложил щуп к первому контакту. Земной контур отозвался ровно. Солнечная привязка держалась чуть слабее, поскольку утро выдалось пасмурным, но этого хватило. Третий канал уверенно тянулся вверх, сквозь крышу мастерской и зимнее небо.

Сравнительный узел ждал.

Я включил ложный маяк у противоположной стены. Центральный хрусталь мигнул, верхний луч дрогнул и остался на месте.

– Один против двух, – сказал я.

– Теперь отключи солнце.

Серый глушащий купол накрыл стол. Два сигнала разошлись. Луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

Всё работало именно так, как задумал отец.

И всё же я видел возможность улучшения.

– Можно добавить анализ устойчивости, – предложил я. – Если один источник меняет направление слишком быстро, механизм будет считать его ложным. Тогда при двух оставшихся сигналах…

– Нет, – перебил Василий.

Я поднял голову.

Отец снял очки, протёр их чистой салфеткой и снова посмотрел на брошь.

– Быстро меняющийся сигнал не обязательно ложный. Владелец может находиться в движущемся автомобиле, на корабле или рядом с нестабильным контуром. Мы заставим механизм угадать причину, которой он не понимает.

– Можно задать предел допустимого отклонения.

– Можно, – кивнул Василий. – А потом комиссия поместит вещь в условия, которых мы не предусмотрели.

Я ещё раз изучил схему. Дополнительный фильтр помещался между внутренним кольцом и верхним лучом. Потребовалось бы расширить два канала и пожертвовать частью запаса прочности.

Плохой обмен.

– Хорошо, – согласился я. – Оставляем как есть.

– Она должна находить путь, когда это возможно, – сказал отец. – А когда невозможно – не лгать владельцу.

Василий произнёс это без торжественности и потянулся за рабочим журналом. Я посмотрел на него внимательнее.

Когда мы вскрыли конверт с заданием, он опасался, что Двор ждёт моей работы под его именем. Теперь перед нами лежал артефакт, в котором мои линии сохранились, но окончательное решение принадлежало ему.

И решение было правильным.

Лена закончила оба разговора и вошла в мастерскую с папкой под мышкой.

– Павильон будет готов к сроку. В музейный список вернули двадцать четыре человека. У меня остался один вопрос: вы закончили?

– Закончили, – ответил отец.

– Точно?

– Если Саша не успеет придумать ещё одну полезную деталь.

– Не успею, обещаю.

Лена посмотрела на часы.

– Через сорок минут подадут машину. В одиннадцать регистрация участников, в полдень начало испытания. И предупреждаю: после дворца мы заедем к поставщику тканей.

– А мы-то там зачем? – Удивился я.

– Потому что Денис считает серый цвет серебряным, а папа различает оттенки лучше любого каталога.

– Я сегодня участвую в императорском конкурсе, – напомнил Василий.

– Вот и потренируешься принимать решения, от которых зависит будущее семьи, – не терпящим возражений тоном заявила сестрица.

Мы с отцом переглянулись и молча согласились, что спорить с Леной в таких вещах было бесполезно.

* * *

Закрытый этап проводили не в парадных залах Зимнего дворца, а в техническом корпусе, куда посетителей обычно не водили.

Здесь не было позолоты, портретов и паркета, способного пережить только мягкую обувь. Каменные стены покрывали защитные пластины, вдоль потолка шли медные шины, а в центре большого помещения стояла испытательная камера из матового кварца.

У входа нас встретил князь Оболенский. Он сверил печать на футляре, документы и фамилии сопровождающих.

– В рабочую зону допускаются только старший мастер и один помощник, – сказал он.

Лена передала отцу папку.

– Тогда я останусь здесь.

– Не заскучаешь? – спросил я.

– У меня сорок два непрочитанных письма, две сметы и портниха, которая прислала пять эскизов платья. Идите с богом, мне уж точно есть чем заняться.

Мы с отцом прошли через контрольную рамку.

В зале уже находились представители остальных ювелирных домов. Девять столов стояли полукругом перед комиссией. На каждом лежал закрытый футляр, техническое описание и табличка с именем участника.

Болин привёз троих помощников, но в рабочую зону вошёл только старший мастер – Юлиус Карлович, сухой немец с безупречно подстриженной бородой. На его чёрном футляре сияла новая золотая монограмма.

Французы держались отдельной группой и разговаривали вполголоса. Представитель Дома Картье поглядывал на испытательную камеру так, словно заранее оценивал, сколько придётся заплатить за её замену после проверки его изделия.

Осипов и Бельский обменивались вежливыми фразами, в которых слышалось взаимное уважение.

Последний стол принадлежал Дому «Орлов и сыновья».

Григорию Андреевичу Орлову оказалось около пятидесяти пяти. Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой у висков. Его сюртук был новым, но сидел чуть непривычно, словно мастер большую часть жизни предпочитал рабочий халат. На указательном пальце правой руки осталась широкая светлая полоса от старого ожога.

Рядом стоял мужчина лет тридцати, вероятно, один из сыновей. Он был выше отца, светловолос и слишком тщательно следил за тем, кто на кого смотрит.

Но сам Орлов изучал отнюдь не лица.

Сначала он посмотрел на футляр Болина, затем на руки Юлиуса Карловича, после – на то, как французский мастер держит техническую папку. До нас его взгляд добрался последним.

– Василий Фридрихович, – произнёс он, подойдя к нам. – Рад знакомству.

Отец пожал протянутую руку.

– Григорий Андреевич. Кажется, прежде наши пути не пересекались.

– Мы долго работали в Варшаве. Не тот город, куда часто заглядывают петербургские мастера.

– Но ваши работы знают при дворе.

Орлов слегка улыбнулся.

– Несколько человек знают. Для начала этого оказалось достаточно.

Он повернулся ко мне.

– Александр Васильевич. Поздравляю с возвращением из Поднебесной.

– Благодарю.

– Ваши артефакты произвели сильное впечатление даже в Варшаве. Мы с интересом ждали, когда Сын Неба разредит опубликовать фотографии.

– Надеюсь, впечатление хорошее.

– Сильное, – повторил Орлов.

Ответ мне понравился. Человек не льстил и не пытался задеть. Он оставлял оценку при себе до тех пор, пока она не требовалась для дела.

Молодой мужчина подошёл ближе.

– Разрешите представить, мой сын Павел, – представил его Орлов. – Он отвечает за расчёты и документацию.

Мы обменялись рукопожатиями. Ладонь Павла оказалась гладкой, без характерных следов работы с инструментом. Видимо, у Орлова он был кем-то вроде нашей Лены. Документы ведь тоже приходилось кому-то готовить, иначе мастерам вскоре становилось нечем оплачивать металл.

Оболенский попросил участников занять места.

За столом комиссии сидели семь человек: управляющий Кабинетом Его Величества, два представителя императорской семьи, директор Пробирной палаты, глава Гильдии артефакторов и двое незнакомых мне придворных экспертов. Императора не было. На первом этапе государю хватало людей, которым платили за способность отличить работу от красивого объяснения.

– Сегодня комиссия оценивает соответствие замысла заданию и проверяет заявленные функции, – сообщил Оболенский. – Итоговая отделка не учитывается, если не влияет на работу артефакта. Все представленные предметы останутся собственностью участников. Испытание не является публичным.

Он сделал короткую паузу.

– Порядок определён жеребьёвкой.

Василий сел за стол, а я занял место на полшага позади и справа, как помощник старшего мастера.

Первые пять работ подтвердили простую истину: старые ювелирные Дома редко доживают до нынешнего дня исключительно благодаря красивым фамилиям.

Осипов представил дорожный медальон, изготовленный некогда для военного врача. Новый механизм сохранял внутри накопленный ресурс земной и водной стихий и позволял заменять самоцветы их без разрушения артефактного контура. Практично, чисто, хотя платиновая рамка получилась слишком тяжёлой.

Бельский выбрал неожиданную работу. Я ожидал увидеть старинный кортик или шпагу, но он восстановил дамский веер с топазовыми пластинами. Теперь тот очищал воздух от примесей и мог на несколько секунд создать защитную стену из воздушной стихии. Комиссия оценила замысел. Я же отметил, что после третьего включения две пластины нагрелись сильнее остальных, но идея и правда была интересная.

Болин выставил золотые карманные часы, когда-то принадлежавшие эмигрировавшему в Европу великому князю. Они запоминали энергетический ритм владельца, его состояние и предупреждали о магическом воздействии. Прекрасная вещь. И совершенно новая начинка, от прежней работы в ней сохранились корпус, циферблат и громкая история.

Картье показал брошь-трансформер из старой коллекции для королевы Румынии. Она превращалась в подвеску, диадему и одновременно с этим служила щитом от направленного магического воздействия. Французская школа умела делать так, чтобы оружие выглядело готовым к балу. Правда, как по мне, высокого ювелирного искусства в этой броши было куда больше, чем артефакторики.

Потом Оболенский назвал Дом Фаберже.

Отец поднялся, взял футляр и вышел к комиссии. Я понёс папку с документацией.

Василий поставил «Полярную звезду» на чёрную подставку.

Под направленным белым светом старая трещина стала немного заметнее, и несколько членов комиссии сразу же посмотрели на неё. Один придворный эксперт наклонился к соседу и что-то шепнул.

– Эта брошь изготовлена мной десять лет назад в качестве эксперимента, – начал отец. – Её принцип действия напоминает компас и должен был указывать владельцу север. Но из-за ошибки в распределении нагрузки внутренняя пластина треснула. Работа была признана браком и убрана в семейный архив.

В зале стало тише.

Участники обычно начинали презентацию с достоинств. Отец же начал с признания собственной ошибки.

– Позднее мой сын попытался исправить механизм. Тогда ему было четырнадцать лет. После ремонта брошь проработала два часа и указывала на нашу буфетную…

Управляющий Кабинетом удивлённо вскинул брови.

– Почему именно туда? – спросил он.

– Использованный при ремонте припой сохранил привязку к кухонным артефактам, – ответил Василий.