Текст книги "Красный бриллиант (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Этого достаточно? – спросил я.

– Для запрета на выезд и получения постановления – да. Эксперты сейчас проверяют подписи и носители. Как только Каминский подпишет протокол, цепочка замкнётся.

Я посмотрел на часы.

До начала последнего испытания оставалось несколько дней. Ковалёв, до этого момента молчавший, печально усмехнулся.

– Полагаю, не все участники доберутся до финала конкурса…

Глава 24

Плечо заживало хуже, чем мне хотелось. Лекарь велел не работать левой рукой пять дней. Василий выслушал его, дождался, пока за гостем закроется дверь, и отобрал у меня надфиль.

– Пять дней, – напомнил он и положил инструмент в дальний ящик.

Спорить с ним оказалось сложнее, чем обезвреживать контейнер с красным бриллиантом. А до испытания тем временем оставалось всего четыре дня. Мы закончили настройку «Меры», трижды проверили каналы и дважды разобрали механизм из-за ложного водного отклика.

Василий работал сам. Я подавал инструменты и напоминал, что правая рука у меня здорова. Отец соглашался и находил для меня работу, которую можно было выполнить одним пальцем.

О Каминском и найденных документах я ему так и не рассказал.

Крылов не звонил. Орловы продолжали готовиться, их мастерская работала, Павел приезжал в Гильдию. Значит, официальных действий пока не было.

Рассказать отцу хотелось, но я держал слово, данное Крылову. Да и Василий, узнав обо всём, начал бы относиться к конкурсу иначе. Когда твой основной противник под подозрением Особой канцелярии, есть соблазн расслабиться. Но я знал, что Василию важно победить или проиграть честно.

Вечером накануне испытания мы разложили на столе пять контрольных артефактов. В первом я заранее перегрузил земной канал. Во втором Василий спрятал ложный водный отклик. Третий держал опасное воздушное напряжение, четвёртый нёс след грубого вскрытия. Пятый был полностью исправен.

Отец проверил их «Мерой» по очереди.

Складная лупа раскрывалась тремя движениями. Платиновая оправа фиксировала внешний фон, золотая сетка передавала отклик на тонкие каменные пластины, а сменный обод позволял отделить одну стихию от другой. Со стороны прибор выглядел так, будто хороший оптик решил потратить слишком много денег. Мне это нравилось.

– Второй, – сказал я.

Василий посмотрел через лупу.

– Водный след наведённый. Неисправность в земном узле под оправой.

– Пятый.

Он повернул регулятор и задержался дольше обычного.

– Исправен.

– Уверен?

– Нет.

Я поднял бровь.

– Тогда почему не ищешь дальше?

– Потому что диагностический прибор должен уметь не только находить повреждение, но и признавать его отсутствие. Иначе мастер рано или поздно сломает исправную вещь из профессионального усердия.

Я закрыл футляр.

Больше проверять было нечего.

* * *

Последнее испытание проводили в Большом зале Министерства императорского двора.

За центральным столом сидела комиссия. Председательствовал князь Оболенский. Рядом находились великая княгиня Мария Александровна, председатель Гильдии Ковалёв, хранитель императорской коллекции и четверо государственных экспертов. За их спинами установили экран, на котором должны были появиться итоговые оценки.

У дальней стены разместили девять одинаковых столов. На каждом лежали изделие, запечатанный комплект документов и остатки выданных материалов. Набор металлов и камней у всех был один, условия максимально равные – всё, чтобы на первый план вышли фантазия и мастерство.

Я увидел Орлова ещё до начала. Григорий Андреевич стоял возле своего стола и негромко разговаривал с сыном. Выглядел он, как всегда, безупречно: тёмный сюртук, знак Грандмастера, и спокойное, даже слегка равнодушное лицо человека, пришедшего получить заслуженное. Павел же поправлял крепление на футляре и заметно волновался.

Людей Крылова поблизости я не заметил, хотя предполагал, что у них всё было схвачено.

Василий проследил за моим взглядом.

– Что-то не так, Саша?

– Всё в порядке, просто плечо ноет.

– Лгать ты научился хуже, чем работать с золотом.

– Что ж, всё равно мне поздно менять профессию…

Оболенский поднялся, и все остальные в зале притихли.

– Господа, третье и последнее испытание закрытого отбора посвящено служению императорскому Дому, – обратился глава комиссии. – Каждому участнику были предоставлены одинаковые материалы и двадцать один день работы. Комиссия оценит соответствие заданию, художественное и техническое исполнение, надёжность, удобство применения и пользу для императорской службы.

Жребий определил порядок заранее. Первым выступал Дом Фализ.

Французский мастер представил архивную застёжку. Платиновая рамка запоминала рисунок печати и реагировала на замену листов. Работа была тонкой, но после вскрытия весь контур требовал пересборки.

Шопар показал дорожный сохранный кейс для капризных драгоценностей. Три камня поддерживали температуру и влажность, столь важные для старинного жемчуга, золотая сетка гасила толчки. Для старины такая вещь и правда была полезной. Для всего остального – дорогой коробкой.

Дом Патек изготовил синхронизатор дворцовых часов. Артефакт ловил сигнал главного хронометра и работал с точностью до доли секунды. Болин хмурился и явно принял это на свой счёт, словно швейцарцы сделали прибор как напоминание о проигранных им двух секундах.

Картье представил церемониальную брошь. Она узнавала владелицу, меняла рисунок эмали и предупреждала о человеке с оружием. Защитная функция действовала всего на три шага и путала пистолет с металлическим веером.

– Против веера иногда тоже не помешает защита, – шепнул я.

Василий кашлянул, скрывая улыбку.

Бельский вынес на стол тяжёлую нагрудную застёжку. После активации она разворачивала вокруг владельца многослойный щит от физического нападения. Испытательный болт расплющился о прозрачную стену. Пуля увязла во втором слое. Даже удар металлической балки артефакт выдержал, хотя застёжку сорвало с манекена вместе с куском ткани.

– Доработаем крепление, – невозмутимо сказал Бельский.

– И фасоны одежды, под которой предполагается это носить… – едко заметил Болин.

Щит был надёжным, но весил почти килограмм и восстанавливался больше минуты. На поле боя это и правда могло стать спасением, но на официальном приёме – вряд ли.

Осипов представил инвентарный регистратор. Серебряная пластина считывала номер артефакта, фиксировала владельца, дату осмотра и остаточный заряд. Никаких лент, света или превращений. Устройство просто шесть раз подряд правильно зафиксировало всё, что ему показали.

Болин вышел следом за ним.

Его складной восстановитель клейм состоял из десятка платиновых лепестков, золотого сердечника и подвижного обода. Прибор охватывал повреждённую печать или металлическое клеймо, запоминал неповреждённые участки и возвращал смятому краю исходную форму за счёт работы стихийных сил.

Комиссия подготовила серебряную печать с глубоким ударом возле герба. Лепестки сомкнулись. Болин медленно повернул обод. Металл выправился без нагрева и почти без следов вмешательства.

Почти – возле короны осталась тонкая риска.

Юлиус Карлович увидел её одновременно со мной.

– Повреждение проходит через старую трещину, – сказал он. – Дальнейшее восстановление потребует снять слой металла. Я мог бы это сделать, но тогда уничтожил бы часть подлинной поверхности…

Он замолчал, хотя мог попытаться спрятать недостаток и получить более эффектный результат. Ковалёв одобрительно кивнул.

Восьмым выступал Орлов.

Григорий Андреевич поставил на стол овальный ковчежец из платины, золота и тёмно-синей эмали. На крышке сиял двуглавый орёл. Павел открыл внешний замок, и внутри поднялась прозрачная защитная оболочка.

– Малый хранитель предназначен для перевозки особо ценных предметов императорской коллекции, – сказал Орлов. – Он поддерживает постоянную среду, гасит физические и магические воздействия, регистрирует любое вскрытие и способен три часа сохранять содержимое даже при полном разрушении внешнего корпуса.

В ковчежец поместили старую эмалевую миниатюру. Испытательная машина ударила по стенке. Затем футляр нагрели, охладили и поместили внутрь подавляющего контура. Оболочка дрогнула, но не погасла.

Когда крышку открыли, миниатюра осталась неповреждённой. По залу пронёсся одобрительный шум.

Изделие было сильным, точным и достойным императорского собрания. Павел сумел спрятать соединения под эмалью, сохранив доступ для ремонта.

Я мог не любить Григория Андреевича и во многом подозревать. Но его работа от этого хуже не становилась.

– Благодарю, – сказал Оболенский. – Дом Фаберже.

Отец поднялся.

Я взял футляр с «Мерой» и понёс его к демонстрационному столу. Левая рука уже позволяла держать лёгкие предметы, но Василий всё равно забрал футляр у меня на середине пути.

– Я сам.

Сказано было тихо – так, что услышал только я.

– Разумеется.

Он положил перед комиссией складную лупу.

После ковчежца Орлова она выглядела почти бедно: платиновый корпус, золотые регуляторы, пять оправ с каменными пластинами. Ни герба, ни сияющей оболочки.

– Это «Мера», – сказал Василий. – Диагностический инструмент для проверки артефактов императорской коллекции. Он не заменит полноценного эксперта, но его задача – показать проблемные места в артефакте.

Хранитель коллекции чуть подался вперёд.

На демонстрационный стол вынесли пять предметов. Какие повреждения в них подготовила комиссия, нам, разумеется, не сообщили.

Первым был тяжёлый кабинетный хронометр. Василий раскрыл лупу, установил завязанную на изумруд земную пластину и медленно провёл прибором над корпусом.

В глубине оправы появилась тёмная линия.

– Перегружен земной канал, – сказал отец. – Внешне механизм работает, но при следующей полной зарядке крепление накопителя деформируется.

Эксперт снял заднюю крышку. Под накопителем обнаружилась тонкая трещина.

Вторым подали серебряный кувшин с водяным охлаждением. «Мера» показала яркий синий отклик.

– След наведённый, – произнёс Василий. – Водный канал исправен. Источник находится под основанием и относится к земле.

Под донцем нашли маленькую пластину, намеренно сместившую показания обычного датчика.

Третий предмет – брошь с воздушным защитным контуром – выглядел совершенно исправным. Василий сменил обод, повернул регулятор и нахмурился.

– Нельзя его активировать.

– Почему же? – спросила Мария Александровна, пряча хитрую улыбку за веером.

– Воздушное напряжение замкнулось внутри оправы, – пояснил Василий. – При раскрытии щита крайний камень разорвёт крепление.

Государственный эксперт подключил контрольный прибор. Несколько секунд смотрел на шкалу, затем поднял голову.

– Подтверждаю. Давление превышено вчетверо.

На четвёртом артефакте «Мера» обнаружила едва заметный разрыв золотого канала и остаток чужой энергии. Кто-то вскрывал корпус, восстановил соединение и постарался скрыть следы.

Оставался пятый – небольшая табакерка с эмалью и инкрустацией камней огненной стихии.

Василий проверил её один раз, затем сменил пластину и повторил осмотр.

В зале стало совсем тихо.

– Артефакт исправен, – сказал он.

Оболенский посмотрел в документы.

– Вы уверены, Василий Фридрихович?

Отец сложил лупу и в упор посмотрел на главу комиссии.

– Прибор не обнаружил ни повреждения, ни вмешательства. Разбирать исправную вещь ради того, чтобы обязательно найти неисправность, я не стану. Прибор показывает отсутствие отклонений.

Хранитель коллекции впервые за всю демонстрацию улыбнулся.

– Табакерка действительно полностью исправна.

Василий слегка поклонился комиссии и положил «Меру» в футляр. Я помог ему с застёжками, хотя пальцы плохо слушались. Совсем скоро, уже вот-вот – и будет итог.

Комиссия, впрочем, совещалась почти полтора часа.

Участников отвели в гостиную, где предлагали блюда и напитки. Болин снова не притронулся к еде. Осипов дремал – или делал вид – в кресле у окна. Французы тихо обсуждали возможные оценки.

Орловы сидели вместе поодаль с чашками кофе. Старший разговаривал с сыном о защитной оболочке и отмечал в протоколе улучшения. Оба казались всецело поглощёнными конкурсом. Интересно, знал ли старший Орлов, что на его след уже вышли?

Я невольно несколько раз посмотрел на дверь.

– Ждёшь кого-то? – спросил Василий.

– Результатов, отец. Хочется, чтобы всё это уже закончилось и появилась ясность.

Отец налил мне чаю и подвинул чашку к моей здоровой руке.

– Ты сделал всё, что мог?

Я посмотрел на него.

– Да.

– Я тоже. И это главное. Дальше судить не нам.

Возразить было нечего.

Наконец, двери открылись. Помощник Оболенского пригласил участников вернуться в зал.

На столе перед комиссией лежал итоговый протокол. Оболенский дождался тишины и начал объявлять оценки последнего испытания.

Фализ получил восемьдесят девять баллов. Шопар – девяносто. Патек – девяносто два. Бельский – девяносто три. Картье и Осипов получили по девяносто четыре.

– Дом Болина, – продолжил князь, – девяносто шесть баллов.

Юлиус Карлович поклонился. Результат позволял ему претендовать на место в призовой тройке.

– Дом «Орлов и сыновья» получает девяносто пять баллов.

Павел медленно выдохнул. Григорий Андреевич тихо поблагодарил комиссию. Очень высокая оценка, очень…

Оболенский перевернул последнюю страницу.

– Дом Фаберже получает девяносто восемь баллов.

Я замер, подсчитывая в уме итоговые результаты. Кто-то начал хлопать, но этот звук доносился до меня как из-под воды. В ушах шумела кровь.

Девяносто восемь. Три балла разницы.

Василий поднялся и поклонился комиссии. Я тоже встал, но стул задел край ковра, и в итоге пришлось принимать поздравления, балансируя на одной ноге. Второй я не давал стулу упасть.

Оболенский поднял руку, снова призывая к тишине.

– Итоговый результат Дома «Орлов и сыновья» – двести восемьдесят пять баллов. Итоговый результат Дома Фаберже – двести восемьдесят восемь баллов.

На экране появились две верхние строки.

Фаберже – 288.

Орлов и сыновья – 285.

– Победителем закрытого отбора на должность придворного артефактора-ювелира признаётся Василий Фридрихович Фаберже. Итоговый протокол утверждён единогласно. Результаты будут представлены его императорскому величеству.

Мария Александровна поднялась первой и протянула отцу руку.

– Поздравляю, Василий Фридрихович. Нисколько не сомневалась в вашем потенциале…

– Благодарю, ваше императорское высочество.

А вот теперь аплодисменты ударили неожиданно громко. Бельский добрался до нас первым и едва не повредил отцу пальцы крепким рукопожатием. Осипов поздравил коротко и серьёзно, как наставник. Болин пожал руку Василию, затем посмотрел на меня.

– Лупа хорошая. Но платина, на мой вкус, всё равно отвратительная. Надеюсь, вы хорошо очистили сплав перед отливкой.

Патек попросил разрешения позднее изучить механизм сменных пластин. Бельский объяснял Ковалёву, что его застёжка победила бы, оценивай комиссия изделия по способности пережить массовый ракетный удар.

Орлов подошёл последним. Павел держался рядом. Лицо у него оставалось бледным, но руку он протянул первым.

– Поздравляю, Василий Фридрихович. «Мера» восхитительна. Такое сочетание функциональности и элегантности при малых габаритах было очень удачным.

Отец пожал руку Павла.

– Ваш хранитель – тоже превосходная работа. Особенно внутренняя усиленная оболочка. Уверен, этот артефакт придётся государю по вкусу.

– Это Павел предложил изменить плетение, – сказал Григорий Андреевич. – Вы победили честно. Примите наши искренние поздравления.

– Благодарю.

В этот момент двери зала медленно распахнулись.

Разговоры стихли не сразу. Несколько человек обернулись, решив, что вошли опоздавшие чиновники или лакеи с подносами игристого, чтобы поднять бокалы за победителей.

Но вместо лакеев вошли другие люди в другой форме.

Сегодня даже Крылов, вопреки привычке носить штатское, был в чёрном мундире Особой канцелярии. За ним шли четверо сотрудников. Двое остались у дверей, ещё двое двинулись позади полковника. Они шли в полном молчании, словно носили на себе артефакты, поглощающие звуки.

Мастера и члены комиссии удивлённо переглядывались, Оболенский поднялся и хотел было что-то сказать, но почему-то промолчал.

Крылов прошёл мимо стола комиссии, учтиво поклонился и остановился прямо перед старшим Орловым. Я увидел в руке полковника папку с гербовой печатью.

– Григорий Андреевич Орлов? – спросил Крылов.

Орлов спокойно ответил на его взгляд.

– Полагаю, вы прекрасно знаете, что это я.

– Обязан удостовериться.

Крылов раскрыл папку.

– Постановлением Особой канцелярии вы подлежите задержанию по подозрению в участии в преступном сообществе, организации диверсий против участников императорского конкурса, незаконном получении закрытых сведений и пособничестве в сокрытии похищенных ценностей. Прошу пройти со мной.

По залу прокатился тяжёлый вздох. Павел побледнел.

– Это ошибка! – воскликнул он. – Уверен, это какая-то чудовищная ошибка, господа! Отец, скажи им!

Григорий Андреевич не ответил.

Павел повернулся к нему всем корпусом. Видимо, ждал возмущения, требования вызвать министра или хотя бы холодного объяснения, после которого окружающие должны были почувствовать себя глупцами.

Орлов посмотрел на папку в руках Крылова. Затем на людей у дверей и почему-то на меня.

И впервые на моей памяти Орлов не нашёл что ответить.

Глава 25

После такого поворота о праздновании победы, разумеется, не могло быть и речи.

Двери Большого зала закрыли, гостей попросили разойтись, а участникам посоветовали продолжить празднование в «Медведе» или у Жан-Жака. Сотрудники Особой канцелярии работали тихо и быстро. У Григория Андреевича забрали телефон, документы и личные артефакты. Павла не задержали, но попросили остаться.

Нас с Василием, к моему удивлению, тоже.

– Надолго? – спросил отец.

Крылов взглянул на часы.

– Если господа будут отвечать по существу, закончим до ужина.

– Значит, к завтраку, – вздохнул я.

Полковник сделал вид, что не услышал.

Срочное закрытое заседание собрали в малой гостиной Министерства. За длинным столом разместились князь Оболенский, Ковалёв, двое членов конкурсной комиссии, представитель императорского Кабинета и следователь Особой канцелярии. Мария Александровна уехала, но на правах куратора оставила письменное распоряжение предоставить следствию все необходимые материалы конкурса.

Григорий Орлов сидел напротив нас. Рядом с ним находился срочно прибывший адвокат – сухой мужчина с серебряной цепочкой на жилете и характерным польским акцентом. Павла посадили отдельно, и на этом настоял его отец.

Крылов положил перед собой шесть папок.

– Сразу определим порядок, – сказал адвокат. – Мой доверитель задержан, но не признан виновным. Он вправе отказаться от ответов.

– Безусловно, – согласился Крылов. – Гильдия и комиссия проводят собственное заседание. Уголовные показания будут оформлены отдельно и только в вашем присутствии. Сейчас нам необходимо установить, могло ли расследование повлиять на результаты конкурса, а также решить вопрос о допуске господина Орлова к гильдейской деятельности.

– Не могло, – произнёс Григорий Андреевич. – Оценки выставлены до моего задержания. Протокол уже был подписан, когда вы соизволили заявиться на церемонию.

– В четырнадцать часов двенадцать минут, – подтвердил Оболенский. – Комиссия не располагала материалами следствия и оценивала только представленные изделия.

– Значит, с конкурсом всё ясно, – сказал Орлов.

– С результатом – да, – ответил Крылов. – С вашим участием – пока нет.

Он открыл первую папку.

На стол легли банковские выписки, договоры и переводы. Деньги шли через варшавскую торговую фирму, затем через две петербургские компании и оседали на счетах мастерской Орловых.

– После переезда из Варшавы вы получили в общей сложности триста сорок тысяч рублей, – сказал Крылов. – Конечным источником являлось общество, которым управляли доверенные лица человека, которого в Петербурге знают под именем Фома.

Орлов даже не взглянул на бумаги.

– Иностранные вложения не запрещены.

– Вы знали, от кого поступают деньги?

– Я знал посредника. Имя Фома мне тогда ни о чём не говорит, и я…

Адвокат едва заметно коснулся рукава клиента. Орлов замолчал.

Крылов открыл вторую папку.

В ней находились копии конкурсных заданий, полученные Орловыми раньше официального вскрытия конвертов. Рядом лежали служебные расписания комиссии, списки экспертов и сведения о материалах остальных Домов.

– Это присылал Каминский, – сказал Орлов.

– И вы никогда не спрашивали, каким образом ваш делопроизводитель получает закрытые документы Министерства?

– Хороший делопроизводитель тем и полезен, что не требует участия хозяина в каждой мелочи.

Ковалёв наградил его тяжёлым взглядом.

– Речь идёт не о заказе бумаги, Григорий Андреевич, – сказал глава гильдии. – Это нарушение процедуры проведения конкурса.

Третья папка содержала соглашение, подписанное фирмой Орлова в Варшаве. По договору иностранное общество оплачивало переезд, оборудование мастерской, рекомендации при дворе и доступ к закрытому отбору. Взамен будущий придворный мастер обязался предоставлять консультационные услуги.

И ежу было понятно, что Орлов должен был сливать информацию.

– Подпись ваша? – спросил Крылов.

Адвокат склонился к Орлову, но тот ответил сразу:

– Да, моя.

Павел поднял голову от документа, который, казалось, видел впервые в жизни. От меня не укрылось удивления младшего Орлова, когда Крылов озвучил условия договора. Неужели сын не знал о делах отца?

Очевидно, не знал. Орлов-старший пытался уберечь сына. Хоть на это ему хватило совести.

До этой секунды Павел, судя по всему, ещё надеялся, что произошло недоразумение. Но чем дольше он вчитывался в строки документа, тем меньше надежды оставалось в его глазах.

– Вы собирались передавать сведения об императорской коллекции иностранцам? – спросил Оболенский.

Орлов взглянул на него с ледяным спокойствием.

– Я намеревался оказывать консультационные услуги, как и указано в договоре. Подобным занимаются десятки мастеров.

Крылов не спорил. Лишь отложил соглашение и достал следующую пачку документов.

Платежи Каминского. Перевод людям, устроившим порчу платины Болина. Оплата заказной статьи о Фаберже. Перевод на имя человека, который под видом государственного проверяющего вошёл в мастерскую Орловых.

– Я не распоряжался этими счетами, – сказал Орлов.

– Распоряжался Каминский, – согласился Крылов. – Сегодня утром в присутствии адвоката он дал показания. Все крупные платежи согласовывались с вами.

– Слово задержанного служащего против моего.

– Не только слово, – слегка улыбнулся особист.

Крылов положил перед ним распечатку сообщений. Короткие фразы, даты и суммы. Отправитель обозначался буквой «Г». В одном сообщении требовалось задержать работу Болина. В другом – усилить кампанию против Фаберже. В третьем говорилось: «Слабое место под правой эмалевой накладкой. Повреждение должно выглядеть случайным».

Павел резко повернулся к отцу.

– Это о нашем хранителе⁈

Григорий Андреевич не ответил.

Крылов развернул чертёж изделия, которое было представлено во втором туре. Красная отметка стояла под правой накладкой – именно там, куда ударил нападавший.

– Каминский не имел доступа к полному чертежу, – продолжил полковник.

– Отец? – позвал Павел. – Что всё это значит⁈

Орлов посмотрел на него.

– Тебя не должно было быть в мастерской, – едва слышно проговорил он.

В комнате стало тихо. Павел медленно поднялся.

– Что… Говори прямо, отец.

– Ты должен был уехать к поставщику, – процедил старший Орлов. – Работников я отпустил намеренно. Нападавшему приказали повредить только изделие.

– Но я вернулся, и…

– Раньше времени.

– Это была наша мастерская!

Павел ударил ладонью по столу. Стакан возле адвоката подпрыгнул, расплескав воду.

– Я имел право туда вернуться! Я увидел, как чужой человек ломает нашу работу. Что я должен был сделать – пожелать ему доброго вечера?

– Я не хотел, чтобы тебя ранили.

– Но хотел, чтобы всё это… Чтобы мы оказались преступниками⁈

Ответа не последовало.

Григорий Андреевич сам передал преступникам уязвимое место. Нападение должно было испортить изделие и поставить Орловых в один ряд с остальными пострадавшими Домами. Никто не стал бы подозревать человека, который пожертвовал собственной конкурсной работой.

План был умным.

Как многие умные планы, он требовал считать людей деталями механизма. Но Павел выбился из алгоритма.

– После нападения на выставку вы уже знали, на что способны ваши партнёры, – понимающе кивнул Крылов. – Погибли люди. Однако вы продолжили получать сведения и согласовывать действия Каминского. Должно быть, у вас были веские причины.

Орлов снова посмотрел на документы.

– Я не знал, что они готовят массовое убийство, – отозвался он. – А после того чудовищного ограбления было поздно выходить из соглашения. Деньги были потрачены. Если они так дерзко поступили с государственной музейной площадкой и её сотрудниками, представьте, что бы они сделали со мной и моим сыном…

– Не очень-то получилось увернуться, – сказал Павел.

Орлов вздрогнул. Едва заметно, но я это заметил.

Крылов открыл последнюю папку.

– Шифровальный ключ, изъятый на аэродроме, позволил прочитать переписку лондонского координатора с российской сетью. Вы проходите в ней под обозначением «Дворецкий».

Он разложил несколько листов. Возле каждого сообщения стояли дата, сумма и номер счёта. Первый платёж совпадал с покупкой оборудования для петербургской мастерской. Второй поступил после допуска Орловых к конкурсу.

В одном из сообщений требовалось получить каталоги императорской коллекции. В другом – обеспечить доступ иностранного специалиста к артефактам, нуждавшимся в реставрации.

Последнее было отправлено через два дня после убийств на выставке.

«Потери не меняют соглашения. Дворецкий подтверждает готовность продолжать».

– Вы узнаёте формулировку? – спросил Крылов.

– Её составлял Каминский.

– По вашему поручению?

Орлов, до того момента старавшийся не смотреть сыну в глаза, всё же выдержал его взгляд и прошептал:

– По моему.

Павел отвернулся.

– Я признаю соглашение и получение закрытых сведений, – произнёс Орлов. – Признаю, что позволил повредить изделие. Но я не участвовал в ограблении и не знал британского заказчика, только посредников. Никаких похищенных ценностей не видел и не скрывал.

– Это установит дальнейшее следствие, – сказал Крылов.

Павел всё ещё в упор глядел на отца, и на его лице отпечаталась такая боль, что я испытал порыв подойти к нему и просто вывести отсюда, на морозный воздух, на набережную, да куда угодно! У парня случился тот самый катарсис, и я переживал, как бы он не наделал глупостей.

Он посмотрел на знак мастерской, приколотый к своему пиджаку. Серебряный овал с фамилией Орловых и малым гербом Гильдии. Павел снял его не сразу. Дрожащие пальцы не попадали в застёжку.

Наконец, металл звякнул о стол.

– Я подтвержу даты и окажу полное содействие имперскому правосудию, – сухо сказал он Крылову. – График поставок, время возвращения, список людей с доступом. И покажу журнал мастерской. Отец сказал, что проверяющий узнал слабое место при осмотре. Но до нападения никакого осмотра не было.

– Паша… – тихо произнёс Орлов.

Сын на него не посмотрел.

– Я дам показания в присутствии собственного защитника. И, надеюсь, как свидетель, а не обвиняемый.

Ковалёв снял очки и протёр их платком.

– Григорий Андреевич, статья сорок седьмая устава запрещает члену Гильдии использовать ремесленные знания для причинения вреда другому Дому и вмешательства в государственный отбор. Ваше признание занесено в протокол. До окончательного решения дисциплинарной палаты действие вашего статуса Грандмастера приостанавлено. Доступ к заказам, мастерским Гильдии и государственным хранилищам закрыт.

– А мастерская? – спросил Павел.

– Будет опечатан кабинет вашего отца, и проверена документация, – ответил Ковалёв. – Работники не отвечают за преступления хозяина, если не участвовали в них. Однако все операции вашей фирмы подлежат строжайшей проверке.

Павел коротко кивнул.

Легче ему, конечно же, не стало, но он пытался сохранить остатки самообладания перед чиновниками.

Перед тем как завершить заседание, Оболенский открыл конкурсный протокол.

– Комиссия отдельно фиксирует: все оценки были выставлены до предъявления постановления. Работа Дома Орловых получила девяносто пять баллов по профессиональным достоинствам. Пересмотра не будет. Дом Фаберже набрал двести восемьдесят восемь баллов и победил независимо от последующих действий следствия. Мы поздравляем Дом Фаберже и его главного представителя Василия Фридриховича Фаберже с честной победой в конкурсе.

Василий медленно поднялся.

– Благодарю, господа.

Сейчас и он не выглядел счастливым, но победа никуда не исчезла. Да, сейчас было не время откупоривать шампанское, но статус победителя остался за отцом.

Крылов передал Орлова своим сотрудникам. Григорий Андреевич вышел под охраной, не прощаясь. Павел остался у стола, глядя на лежавший перед ним знак семейной мастерской.

Отец остановился рядом и положил ладонь ему на плечо.

– Ваша работа была великолепна, – сказал Василий. – Независимо от того, что случилось после. И я уважаю вас и вашего отца как профессионалов.

Павел закрыл глаза, с трудом сдерживая эмоции.

– Лучше бы мы не переезжали в Петербург.

* * *

Похищенные ценности начали возвращать владельцам через три недели.

Экспертиза проверила каждый камень, каждую оправу и каждую пломбу. Затем документы прошли через Особую канцелярию, Министерство двора, суд и ещё несколько учреждений, существовавших, вероятно, ради того, чтобы просто ставить печати поверх других печатей.

Наконец, нас пригласили в защищённый зал государственного хранилища.

На длинных столах стояли футляры. Возле каждого находились эксперт, сотрудник Особой канцелярии и представитель владельца. Вещь показывали, сверяли с описью, фотографировали и только после четырёх подписей передавали через стол.

«Перегрину» принимал личный ювелир Юсуповых, господин Штааль. Он долго рассматривал жемчужину, нашёл крошечную неровность возле отверстия и лишь тогда поставил подпись в акте передачи. Графиня Шувалова получила старинный сапфировый кулон и прижала футляр к груди – и это был единственный раз, когда я видел эту железную старуху расчувствовавшейся.

Императорский Кабинет учредил выплаты семьям погибших и оплату лечения выживших в той трагедии. Часть денег выделили из чрезвычайного фонда, остальное собирались взыскать с арестованных счетов и имущества преступной сети.

Мёртвым деньги были не нужны. Но живым – очень даже, пусть они и не вернут любимых и здоровья.

Мой футляр принесли последним.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате. Рядом находились заключение государственной лаборатории и акт о снятии статуса вещественного доказательства.