Текст книги "Красный бриллиант (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Домой я вернулся к семи утра, позавтракал под надзором Марьи Ивановны и проспал четыре часа.

Организм считал это издевательством. Я был с ним полностью согласен, но финальный этап конкурса неумолимо приближался, и требовалось что-то с этим делать.

К полудню в мастерской уже горели все лампы. За окнами лежал серый петербургский снег, побулькивали радиаторы батарей, а на центральном столе ждала опечатанная шкатулка с материалами для третьего испытания.

Василий стоял у окна и перечитывал условия конкурса. Я положил перед ним три эскиза.

– Вот, набросал перед сном. Может, есть что дельное…

Отец надел очки и уставился на мои наброски.

Первым шёл складной церемониальный жезл, способный разворачивать защитное поле. Вторым – нагрудный знак с функцией экстренной тревоги. Третий пока напоминал нечто среднее между миниатюрным щитом и пудреницей, заряженный на защиту в ближнем бою.

Василий просмотрел листы и отложил их.

– Нет, Саша. Не то.

– Все три?

– Особенно последний.

Я придвинул эскизы обратно.

– Защита полезна всему императорскому Дому.

– Мы уже сделали «Полярную звезду». Я не хочу повторяться. Иначе комиссия решит, что Фаберже умеют только прикрывать августейших особ от неприятностей.

После последних недель это казалось мне достойной специализацией. Однако в конкурсе оценивали не только работу, но и способность мыслить в разных направлениях.

Василий подвинул ко мне лист с условиями и постучал пальцем по теме.

– «Служение императорскому Дому». Не защита. Не украшение. И не повод ещё раз показать, что мы умеем соединять четыре стихии. Все и так прекрасно это знают.

– Тогда что ты предлагаешь? – спросил я.

– Подумай, чем придворный ювелир отличается от хорошего мастера. Кроме жалованья и доступа во дворец.

Я открыл казённую шкатулку.

В отдельных гнёздах лежали платина, золото и серебро. Рядом – изумруд, сапфир, рубин и алмаз, каждый меньше карата. Небольшой александрит комиссия упаковала отдельно.

Василий взял алмаз обычным пинцетом, осмотрел его через лупу и вернул на место.

– Через него проходит вся коллекция. Старые вещи, сделанные десятки и сотни лет назад. Подарки иностранных государей. Артефакты, которые достали из хранилища за час до церемонии. Новые изделия неизвестных мастеров…

– Для этого существуют эксперты, – возразил я. – Которые оценивают каждую вещь, что должна попасть в руки императорской семьи.

– И которые дадут заключение завтра. Или через неделю. А подарок могут преподнести неожиданно.

Я повертел в пальцах свою лупу. Чёрная рукоять, две линзы, простой шарнир. Инструмент, который мастер носил чаще часов.

– Значит, придворный ювелир должен быстро увидеть опасность.

– Не только опасность. Ложь. Камень можно укрепить перед продажей так, что трещина проявится через месяц, – продолжил Василий. – Канал можно заменить, сохранив внешнюю вязь. В старую оправу – поставить новый накопитель. Или добавить то, чего там быть не должно.

– Быстрая диагностика, – сказал я.

– В руках мастера.

Я раскрыл лупу. Затем сложил и снова раскрыл.

– Сама лупа.

Василий едва заметно улыбнулся.

– Продолжай.

Я сгрёб со стола свои рисунки и перевернул верхний лист чистой стороной.

– Артефакт не должен объявлять вещь опасной. Только показывать нарушение равновесия: скрытое напряжение, повреждённый канал, чужую перемычку, заменённый камень. А вывод сделает человек.

– Верно, – кивнул Василий. – Складная лупа. Чтобы помещалась в карман жилета и не вызывала никаких вопросов.

– А питание? – Я посмотрел на золото.

– Собственное. Слабое. Только на время проверки.

– А защита руки?

– Серебряный обод.

– А что, если будет слабый магический отклик?

Я сыпал вопросами, словно автоматной очередью.

– Платиновый каркас усилит его, – ответил отец.

– И заодно усилит помехи.

– Разведём стихии до усилителя.

Отец взял карандаш и провёл первый круг.

– Как назовём?

– «Око государя», – предложил я.

– Нет. Слишком пафосно.

Он написал над кругом одно слово.

«Мера».

– Подойдёт, – признал я.

* * *

К вечеру первый чертёж уже занимал половину стола.

Линзу мы решили оставить обычной, зато вокруг неё располагались два поворотных кольца.

Внутреннее держало платиновый каркас и четыре камня высшего порядка. Каждый получал отдельный золотой микроканал. Смешивать их отклик раньше времени было нельзя: платина с одинаковым усердием усиливала и полезный сигнал, и ошибку.

Внешнее кольцо делали из серебра. Оно отсекало воздействие проверяемого артефакта на руку и ауру мастера. Александрит должен был занять место над шарниром.

– Слишком далеко от центра, – сказал Василий.

– Зато не перекроет обзор.

– На краю он первым поймает внешнюю помеху.

– Тогда поместим его под линзу.

– Получим искажение.

Я снял увеличительные очки и потёр переносицу.

– Тогда над рукоятью, – предложил я, хорошенько прикинув новое место. – Между кольцами. Александрит будет касаться четырёх золотых каналов только после раскрытия.

Василий перечертил узел.

– Да, так лучше.

Александрит в этом артефакте служил эталоном: принимал четыре раздельных отклика и показывал, насколько они расходятся между собой.

Но оставалась главная проблема.

– С чем сравнивать? – спросил отец. – У древнего кулона один правильный баланс. У современного накопителя – другой. У боевого артефакта третьего ранга – третий.

– С самой вещью.

– Но она уже может быть повреждена.

– Перед проверкой снимаем внешний отклик с целого участка и ставим условный ноль, – прикинул я. – Затем ведём линзу вдоль оправы. «Мера» покажет перепад.

– Допустим. А если целого участка нет?

Я пожал плечами.

– Тогда мастер обязан это понять и без подсказки.

Василий хмыкнул.

– Значит, чудес не обещаем.

Первый макет мы собрали из латуни, технического серебра и учебных камней. Конкурсные материалы оставались под пломбами.

Я выточил рукоять. Василий занялся кольцами. Через несколько часов на столе лежало изделие, которое выглядело так, словно металлический жук неудачно сложился пополам.

– Толстая, – сказал отец.

– Зато помещается в карман.

– Если карман сшит для револьвера.

Мы подключили накопитель и положили под линзу старую брошь. Во внутренней перемычке я заранее сделал трещину, не затронув поверхность.

Василий раскрыл «Меру».

Учебные камни отозвались тусклым светом. Василий настроил исходный уровень на краю оправы и медленно повёл линзу вдоль золота.

У трещины изумруд вспыхнул ярче. Александрит потемнел с нижней стороны. На стекле проступила серая полоска.

– Напряжение стихии земли, – сказал я.

– Ослабление опоры, сильнее всего отразившееся на земном канале.

– Одно и то же.

– Почти. Только я сформулировал точнее.

Я посмотрел на серую полоску. Хороший прибор не должен превращать предположение в диагноз.

Следующей мы проверили исправную подвеску. Затем накопитель с выработанным сапфиром. Потом пластину, куда я впаял лишнюю золотую перемычку.

Три проверки прошли удачно. Но на четвёртой «Мера» соврала.

Возле выработанного сапфира вспыхнули сразу все камни. Александрит налился мутным фиолетовым светом, а по линзе расползлось пятно. Вместо показания точного отклонения мы получили всего-навсего оповещение о том, что с артефактом происходит что-то неладное.

– Платина принимает суммарный отклик раньше, чем золотые каналы успевают его разделить, – сказал я.

Василий нахмурился.

– Удлинять каналы нельзя. Не уложимся в размер.

– Можем провести их по внутренней стороне шарнира.

– Тогда при каждом раскрытии они будут изгибаться. А если сделаем плоскими, золото быстро сотрётся. Слишком мягкий материал для таких манипуляций.

– А если сделать сплав с платиной?

– Получим усиление до разделения. Не годится.

Мы надолго замолчали, размышляя, что делать.

Я взял макет и принялся крутить его в руках, рассматривая со всех сторон. Кольца раскрывались в одной плоскости. Мы пытались протянуть четыре канала через один шарнир, хотя никто не требовал от них идти рядом…

– Нужны два шарнира, – наконец, сказал я.

– Лупа станет шире.

– Не критично, всего на несколько миллиметров. Но тогда огонь и воздух пойдут справа, а вода и земля – слева. В центре останется только линия александрита.

Василий взял циркуль и принялся чертить новый набросок.

– Рукоять придётся сделать овальной.

– Ну и что. Мы сумеем обыграть это красиво.

Второй макет мы собрали уже после полуночи.

Он был тоньше первого, легче и гораздо хуже открывался. Левый шарнир заедал на середине хода. Я разобрал его, снял едва заметный наплыв припоя и заново посадил ось.

На этот раз кольца раскрылись одновременно. На испорченном накопителе первым отозвался сапфир. Александрит дал ровное затемнение со стороны водного канала, остальные камни сохранили исходный свет.

– Есть, – сказал я. – Пошла конкретика.

Василий ещё раз провёл лупой по корпусу.

– Да, пока есть.

Это означало, что замысел принят и теперь нам предстояло несколько дней проверять его на прочность.

Я отложил инструмент. Пальцы дрожали от усталости, и это было достаточно веской причиной не касаться казённого алмаза.

Мой телефон завибрировал рядом с чертежом.

Сообщение от Крылова состояло из трёх строк.

«Завтра в десять утра. Особая канцелярия. Подписание протокола по складу».

Ниже появилось второе.

«Приезжайте один».

* * *

Протокол занимал семьдесят две страницы. Я подтвердил время прибытия, порядок входа на склад и каждый предмет, к которому прикасался. Подписывать пришлось каждую страницу.

Государство возвращало сокровища так же, как ранее строило крепости: основательно, дорого и с расчётом, что это творение переживёт всех участников процесса.

Когда последняя подпись заняла положенное место, следователь собрал бумаги и вышел.

Мы с Крыловым остались вдвоём в его холодном кабинете под пристальным взглядом ещё молодого императора – официальный портрет пора было бы и заменить, но у полковника явно никак не доходили руки.

Перед особистом лежали две папки. На одной стояла красная полоса Особой канцелярии. На второй – печать Гильдии артефакторов.

– Подписание закончено? – спросил я.

– Да, Александр Васильевич.

– Значит, теперь я выясню, зачем должен был приехать один?

Полковник придвинул гильдейскую папку.

– Эксперты закончили техническую оценку нападения на мастерскую Орловых. Мы сопоставили её с материалами склада, который недавно накрыли.

На первой странице находилась фотография повреждённого конкурсного артефакта.

– За шесть дней до нападения Орловы перенесли силовую перемычку и уменьшили толщину пластины, – сказал Крылов. – До установки накладки новый узел можно было разрушить точным ударом.

– И нападавшие били именно туда.

– Именно. Не по накопителю. Не по внешней защите. По перемычке.

Он перевернул страницу.

На следующей фотографии лежал рабочий чертёж Орловых. Снимок сделали сверху. В угол попали край металлической линейки и участок тёмной столешницы.

– Найден среди восстановленных файлов на складе, – пояснил Крылов. – Комиссия подтвердила подлинность чертежа.

Я вгляделся внимательнее.

– Снимок сделан после внесения изменений?

– Через несколько часов после утверждения новой геометрии.

Я ещё раз посмотрел на фотографию.

– Кто знал о правке?

Крылов открыл вторую папку.

– Пять человек. Григорий Андреевич Орлов. Павел Орлов. Два старших мастера и делопроизводитель, который помогал готовить документацию.

Итак, пять человек. Уже не похоже на поиск иголки в стоге сена.

– Павел Григорьевич в день предполагаемой утечки находился в Новгороде – принимал партию камней, – продолжал Крылов. – Его видели поставщик, служащие гостиницы и государственный курьер. Время прибытия и отъезда подтверждено вокзальными камерами.

– Он мог передать сведения заранее, – предположил я.

– Точную геометрию утвердили после его отъезда. И в почте Орлова-младшего нет писем с этой информацией. Прямого доступа к чертежу в искомое время у него не было.

– А что старшие мастера?

– Первый старший мастер лежал в лазарете после операции, – продолжил он. – Второй работал в литейной части. О переносе перемычки он знал, но окончательного чертежа не видел. Доступ в проектную комнату не использовал. Электронный журнал, охрана и трое подмастерьев это подтвердили.

Интересно…

– Остаются сам Орлов-старший и делопроизводитель, – подытожил я.

– Если журналы не изменены. Если свидетели не ошибаются и не лгут, – сухо отозвался Крылов. – Делопроизводитель Илья Олегович Каминский служит у Орловых девять лет, переехал с ними из Варшавы, долгов не имеет и крупных покупок не совершал. Зацепиться на первый взгляд не за что, но мои люди работают с коллегами из Царства Польского. Пытаются вытащить об этом Каминском побольше.

– А сам Орлов?

Крылов закрыл папку.

– У Орлова есть другая проблема.

Он придвинул ко мне ещё одну папку, но так и не открыл.

– Три года назад Орловы перевели мастерскую из Варшавы в Петербург: арендовали большое здание, купили печи и станки, полностью заменили защиту. Официально деньги предоставил Вислинский фонд ремесленных производств. Законная организация. Двенадцать лет выдаёт займы мастерским.

Странно. Я не слышал о том, чтобы об Орловых заговорили три года назад. Ни от отца, ни от Лены, ни от Дениса – а уж он-то точно был в курсе всех артефакных дел в городе.

– Странно, что Орлов никак не светился в Петербурге всё это время, – сказал я.

– Ничего странного, – отозвался Крылов. – Орлов едва не прогорел. Не рассчитал нагрузки, и в итоге переезд в Петербург пришлось свернуть, только начав. Причиной проблем стал артефакт для графа Лещинского. Артефакт оказался бракованным, и Орлову пришлось возмещать ущерб из собственных средств. Фактически после этого Орлов остался на грани банкротства.

– Однако же за три года вылез из ямы, раз смог участвовать в императорском конкурсе, – возразил я.

Крылов недобро улыбнулся.

– А вот это уже другая история, Александр Васильевич. Два года дела в Варшаве шли скверно – местная аристократия долго помнит ошибки. Однако год назад положение Орлова начало стремительно улучшаться…

Полковник положил передо мной схему каких-то денежных переводов.

– Орлов получил целевой перевод от Северного экспортного общества. За ним стояли две фирмы и лондонская управляющая контора, через которую оплачивали долги… сына нашего старого знакомого Веригина.

Я украдкой взглянул на даты.

Первый перевод и правда пришёл задолго до объявления конкурса и появления «Принца Уэльского» в России. Если Фома заранее вкладывался в Орлова – если это вообще был Фома, то не ради одной кражи.

Утром Василий объяснил, чем придворный ювелир отличается от обычного мастера.

Через него проходят регалии, государственные подарки, семейные артефакты, закрытые каталоги, хранилища…

Отец видел в должности ответственность. Фома – или кто ещё шантажировал Веригина и спонсировал Орлова, похоже, видел доступ к самому сладкому.

– Удобное вложение, – сказал я. – Если Орлов победит.

Крылов убрал финансовую схему в папку.

– Если мы сейчас покажем Орлову, что кое-что выяснили о нём, то его спонсор оборвёт связи, и заново выйти на него будет ой как непросто. Если Орлов невиновен, мы уничтожим репутацию человека перед решающим испытанием и поможем Фаберже выиграть конкурс руками Особой канцелярии.

– Моему отцу такая победа не нужна, – заявил я.

– Знаю. И поэтому о нашем разговоре никто не должен знать, Александр Васильевич. Я вызвал вас не как сына одного из конкурсантов, а как преданного слугу Отечества. Я знаю, что вы умеете хранить тайны, и сейчас прошу вас сделать это. Пусть ваш отец продолжает работу. Пусть Орлов участвует в гонке. Пусть всё остаётся на своих местах, пока у Канцелярии не будет веских оснований для задержаний.

Я встал и подошёл к окну.

Во дворе Особой канцелярии чистили снег. Простая работа с понятным результатом. Никто не требовал улыбаться человеку, которого подозревали в сотрудничестве с убийцами.

Перед глазами возник Павел с перевязанной рукой. Гордость в его голосе, когда он говорил об отце. Рукопожатие Орлова-старшего после второго испытания. Спокойный взгляд. Безупречные часы, настроенные под привычки великого князя…

– Хорошо, – сказал я. – От меня никто ничего не узнает.

Крылов позволил себе едва заметную улыбку.

– Завтра Гильдия устраивает закрытый вечер для конкурсантов. Вы будете там?

– Собирался отказаться.

– Не отказывайтесь.

– Хотите, чтобы я присматривался к Орлову?

– Хочу, чтобы вы вели себя естественно. С Орловым будут работать мои люди.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Я вышел из Особой канцелярии с ощущением, словно принял на хранение вещь, которую нельзя ни показать, ни выбросить, ни починить.

Оставалось носить её при себе и не дать отцу заметить этот груз.

Глава 20

Несмотря на обилие работы, мы с отцом старались уделять Лене как можно больше внимания.

Сестре стало лучше. Лекари, наконец, разрешили ей спускаться к завтраку, понемногу ходить по дому и заниматься свадебными делами – при условии, что она не будет уставать. Последнее требование сестра истолковала по-своему: уставать она не собиралась, зато намеревалась руководить всеми остальными.

Дом Фаберже готовился к свадьбе так, словно на этот праздник должен был наведаться сам император Поднебесной со свитой. Но теперь в этой суете снова слышался Ленин голос. Она спорила с распорядителем, проверяла списки и требовала вернуть цветы на прежнее место. После дней, когда сестра лежала бледная и молчаливая, её фирменные споры с подрядчиками были для наших ушей почти что музыкой.

На кухню с утра привезли три ящика вина для дегустации, два ящика с образцами десертов и столько разнообразных цветочных композиций, что весь дом благоухал, как весенний сад. Лакеи таскали коробки, а охрана проверяла каждого поставщика, каждую корзину и, кажется, была не прочь поучаствовать и в дегустации.

В малой гостиной дамы ожидали новую модистку – знаменитая Ламанова должна была прислать замену.

Лена сидела возле окна в домашнем платье и листала сохранившиеся эскизы. Её щёки снова розовели, а волосы она собрала сама – кривовато, зато без посторонней помощи. Рядом устроились Лидия Павловна и Алла Самойлова. Мать то и дело поправляла на плечах дочери шаль, Лена молча снимала её, а через минуту Лидия Павловна возвращала шаль на место. Обе при этом делали вид, что ничего не происходит, и этот молчаливый спор, кажется, мог длиться до скончания веков.

На диване лежали старые образцы шёлка, кружева и жемчуга, которые остались у Лены ещё после первой примерки. Всё это выглядело мирно и даже очаровательно, если не считать дежурившую у дверей охрану.

Я собирался пройти мимо, но не тут-то было.

– Саша, – окликнула Лена.

– Я занят, дорогая.

– Ты идёшь на кухню.

– Именно. Я хочу взять кофейник в мастерскую.

– Мастерская никуда не денется. Ты нам нужен. Сейчас!

Я посмотрел на мать, Аллу и саму Лену.

– Передо мной сидят три женщины с безупречным вкусом. Уверены, что без меня не справитесь?

Лена пропустила мои слова мимо ушей.

– Нужно мнение человека, который разбирается в жемчуге и не побоится сказать маме, что белое отличается от молочного.

Лидия Павловна подняла взгляд.

– Я прекрасно вижу разницу.

– Вот и докажи ему, – сказала Лена.

Ловушка захлопнулась.

Я сел в кресло, выбрав место поближе к выходу. Алла встретила меня улыбкой, в которой сочувствия, увы, оказалось гораздо меньше, чем я надеялся.

– Не радуйтесь, ваше сиятельство, – сказал я. – Следующей привлекут вас.

Девушка лукаво улыбнулась.

– Меня привлекли несколько недель назад, Александр Васильевич. Я уже дала заключение по оттенку шёлка.

– И каков приговор?

– Достойным вашей сестры я нашла лишь один образец. Остальные вернула бы поставщику.

Лена положила на колени два листа.

Старый эскиз сохранился в переписке с мастерской. Узкий лиф, длинные рукава, мягкая линия юбки и вышитая серебром ветвь, уходившая от талии к плечу. На втором листе часть деталей была перечёркнута рукой сестры.

– Я убрала высокий ворот, – пояснила она. – И не хочу закрывать шею кружевом.

Лидия Павловна на мгновение сжала губы. После прикосновения мёртвого аметиста на коже Лены остался яркий след. Врачи обещали, что он побледнеет, но такие печати покидают своих жертв долго и неохотно.

– Можно сделать мягкую стойку, – осторожно предложила мать. – Она ничего не будет касаться.

– Нет, мама. Я хочу, чтобы они видели. Чтобы все видели, через что я прошла и не сломалась. И это, – она дотронулась до шеи, – след не только моей победы, но дань уважения лекарям, которые вытащили меня с того света. Я не стану вести себя так, словно ничего не случилось. Теперь это – часть меня, и я приму её, какой бы уродливой она ни показалась гостям.

Лена сказала это спокойно. Только пальцы чуть сильнее сжали край папки.

В гостиной стало тихо, а мне хотелось зааплодировать сестре. Лена, моя Лена – в этом была она вся.

Алла первой придвинула к ней образец ткани, стараясь разрядить обстановку.

– Тогда я предлагаю открытую линию и никакого жемчуга у горла. Его можно перенести на рукава.

– Согласна, – сказала Лена.

Мать поправила лежавшее на столике кружево, хотя оно лежало ровно. Потом подошла к Лене и убрала выбившуюся прядь ей за ухо – осторожно, не касаясь шеи.

– Хорошо, – сказала она. – Будет без ворота.

Лена накрыла её руку своей всего на секунду. Затем обе вернулись к эскизам, словно ничего особенного не случилось.

Раздался звонок.

Штиль выглянул в окно, затем коротко переговорил с охраной. Через минуту в гостиную вошёл лакей.

– Прибыла госпожа Ламанова.

Лена подняла голову.

– Какая из её помощниц?

– Надежда Петровна Ламанова лично.

Даже Алла перестала улыбаться.

Ламанова одевала великих княгинь, самых знаменитых актрис, жён промышленников-миллионеров. Попасть лично к ней можно было только по рекомендации и после месяцев, а то и лет ожидания.

Поэтому чаще всего срочные заказы делали её модистки, одна из которых не пережила день ограбления.

Дамы возбуждённо зашептались, Лена принялась судорожно поправлять причёску, но госпожа Ламанова появилась в дверях уже через несколько секунд.

Невысокая, прямая, в тёмном платье без лишних украшений. За ней шли две помощницы с футлярами и рулонами ткани, а следом – охранник, державший один из рулонов так, словно в нём мог скрываться пулемёт.

Великий модельер тут же приступила к работе.

– Елена Васильевна, – произнесла Ламанова вместо приветствия. – Встаньте, пожалуйста.

Лена послушалась прежде, чем успела удивиться.

Ламанова обошла её кругом, оценила осанку, линию плеч и след на шее. Не задержала на нём взгляд ни на секунду дольше необходимого.

– Хорошо, – сказала она. – Времени мало, положение отвратительное, прежняя работа уничтожена. Значит, сделаем ещё лучше.

– Надежда Петровна, – начала Лидия Павловна, – мы не ожидали, что вы приедете сами.

– А я не ожидала, что в Петербурге начнут убивать модисток и срывать свадьбы моих клиенток.

Она сняла перчатки и положила их на стол.

– Если какие-то негодяи решили, что могут разрушить моё семейное дело и мечту молодой невесты, они плохо знают нашу профессию. Это будет платье, о котором станут говорить все.

Лена моргнула. Затем расправила плечи. В её глазах впервые за последние дни появился не упрямый вызов болезни, а прежний азарт.

– Тогда нам нужно поторопиться…

– Мне известна дата вашей свадьбы. Поэтому я привезла двенадцать человек. Остальные работают в мастерской.

Ламанова раскрыла футляр.

Внутри лежал новый эскиз. Он сохранял общий силуэт прежнего платья, но делал его легче. Открытая шея, чистая линия плеч, узор из серебряных ветвей на рукавах и юбке. Ни одной детали, похожей на защиту или траур.

– Жемчуг будет здесь, – сказала она, указывая на манжеты. – Мелкий, неровный, живой. И несколько крупных жемчужин в волосах.

– У нас есть семейная нить, – сказала мать. – Она принадлежала моей бабушке.

– Покажите.

Лидия Павловна принесла футляр из матового дерева. Внутри лежали три ряда старого жемчуга. Оттенок был тёплым, сливочным, с лёгкой розовой искрой.

Ламанова подняла одну жемчужину пинцетом и посмотрела на свет.

– Подойдёт.

– К этому шёлку? – спросила Лена.

– Нет.

Модистка отбросила образец, вокруг которого женщины спорили всё утро, и раскрыла привезённый рулон. Ткань оказалась не белой, а цвета зимнего света – холодная на сгибах и тёплая там, где ложилась на кожу.

– Вот к этому.

Все посмотрели на меня.

– Что? – спросил я.

– Жемчуг, – напомнила Лена. – Ты ведь ради этого остался.

Я взял футляр и поднёс нить к ткани. На белом шёлке старый жемчуг казался желтоватым. Здесь его розовый оттенок стал глубже, а мягкий блеск не спорил с серебром.

– Подойдёт, – подтвердил я. – Только нить придётся разобрать. У двух жемчужин возле замка повреждены отверстия.

Лидия Павловна нахмурилась.

– Я носила её месяц назад.

– Поэтому повреждения пока небольшие. Ещё несколько выходов – и край раскрошится.

Ламанова посмотрела на меня внимательнее.

– Сумеете перебрать сегодня?

– Если меня отпустят из гостиной.

– Отпустим, – великодушно кивнула Лена. – Но сначала скажи, какие украшения предложишь к образу. Ничего нового, я хочу выходить в фамильных.

Я задумался, прикидывая в голове образ Лены.

– Никакого ожерелья, – сказал я.

– Почему?

Я посмотрел на сестру.

– Потому что шея должна остаться открытой. Ты сама этого хотела.

Лена коснулась отметины. На этот раз не спрятала её ладонью, а лишь провела пальцем и опустила руку.

Алла посмотрела на неё через зеркало и улыбнулась. Не ободряюще и не жалостливо – просто как подруга, которая уже видела перед собой красивую невесту. Лена ответила такой же улыбкой.

– Хорошо. А серьги?

– Бриллианты твоей бабушки Августы, – предложила мать.

– Они слишком тяжёлые, – возразил я. – К вечеру у Лены заболят уши.

– Но она выходит замуж, а не разгружает вагоны, – сказала Лидия Павловна.

– Иногда разница невелика, – заметил я. – Это будет и без того тяжёлый день. Ничто не должно раздражать и быть неудобным.

Ламанова взглянула на меня с уважением.

– Ваш брат говорит всё правильно, – сказала она. – Поводов для волнений и ез того будет достаточно.

– Я могу перебрать серьги, – поспешно добавил я. – Сниму нижние подвесы. Останутся два бриллианта и платиновая дуга. Блеск сохранится, но конструкция станет вдвое легче.

Ламанова кивнула.

– Вот теперь мужчина пригодился.

Примерка началась немедленно. Помощницы уже установили ширму, разложили лекала и объявили гостиную временной мастерской. Меня всё-таки выставили за дверь – вместе со Штилем и футляром жемчуга.

– Тяжёлая доля, – заметил он. – Быть братом столь целеустремлённой девушки.

– Вся в прапрадеда, – отозвался я.

За дверью Ламанова распоряжалась так, будто командовала полком.

Впервые за много дней из комнаты доносились споры о ткани, длине рукава и причёске. Лена смеялась. Мать требовала принести ей чай. Ламанова кому-то обещала лично оторвать руки за кривой шов.

Обычные житейские бедствия.

Я задержался возле двери чуть дольше необходимого. Лучшего звука я давно не слышал.

* * *

Закрытый вечер Гильдии проходил в старом особняке на Английской набережной.

Официально нас пригласили обсудить финальное испытание. В действительности Ковалёв посадил девять конкурирующих Домов за один стол и ждал, кто первым начнёт выходить из себя. Я бы не удивился, узнав, что этот приём тоже был негласной частью конкурса.

Охрану оставили в соседнем зале. Штиль проводил меня до дверей и оглядел собравшихся.

– Если начнётся драка, нам вмешаться?

– Сначала дай Болину договорить. Иначе он обидится.

Внутри уже собрались почти все приглашённые.

Болин стоял у камина с бокалом шампанского и втолковывал Осипову, что казённая платина годится исключительно для немагических поделок. Осипов слушал коллегу с выражением вежливого безразличия.

– Александр Васильевич! – окликнул Болин. – Вам досталась та же платина или для Фаберже отобрали хорошую?

– Боюсь, что та же.

– Что ж, значит, мы с вами в одинаково скверных условиях…

И чем ему так не нравилась казённая платина? Да, видели мы и почище, но казённая годилась. И главное – соответствовала стандартам. Проводить с ней расчёты было удобно.

У дальнего окна Василий уже разговаривал с Бельским. Между ними на столике лежала салфетка, исписанная схемами.

– В «Полярной звезде» вы разделяли поисковый и защитный контур? – спросил Бельский.

– Разумеется, – ответил отец. – Иначе щит искажал бы направление.

– Я пытался решить похожую задачу общим александритовым узлом.

– Получили обратную связь?

– Лишь на третьей минуте. А у вас отклик гораздо быстрее, вот я и пытаюсь разгадать, как вам это удалось…

Они склонились над салфеткой. Два соперника обсуждали не баллы, а ошибку в конструкции. Хорошая задача интересовала их сильнее ревности к чужому успеху.

Орлов появился рядом почти бесшумно.

– Александр Васильевич, – произнёс он. – Рад видеть вас вдали от Зимнего и мест происшествий.

Безупречный костюм, спокойный голос, идеальные манеры. Я помнил слова Крылова и потому смотрел на галстук. Весьма элегантный, к слову.

– Петербург в последнее время предлагает довольно своеобразный выбор мест для встреч, – ответил я. – А на вечерах в Гильдии хотя бы гарантированно интересная компания.

– Согласен.

Он говорил со мной так же, как прежде. Ни осторожности, ни вызова. Либо Орлов не знал о слежке, либо прекрасно умел не показывать эмоций.

Полковник просил вести себя с ним естественно. Мне же хотелось задать Орлову несколько неудобных вопросов, но я сдержал порыв и взял у проходившего мимо официанта бокал игристого.

– Как Павел? – спросил я. – Надеюсь, ему уже лучше?

– Рука заживает. Работать ему пока запрещают, отчего страдают все вокруг…

– Значит, пришёл с вами? – улыбнулся я.

– Его было не остановить.

Орлов кивнул в сторону сына. Павел стоял возле стола с закусками. Повязку уже сняли, но левую руку он держал осторожно. Я подошёл к нему, прихватив второй бокал.

– Врачи не будут против, Павел Григорьевич?

Орлов-младший улыбнулся и принял игристое.

– О, Александр Васильевич! Думаю, от одного фужера не умру. Да и закуски сегодня дивные.

– Как ваша работа? Успеваете?

– Движется, – кивнул Павел. – Но отец пока недоволен результатом. Впрочем, как всегда.

В голосе Павла звучала гордость.

– Понимаю, – сказал я. – Совершенство недостижимо, и всё же мы продолжаем к нему стремиться.

– Это точно. Отец вообще всегда перестраховывается. И в тот раз, казалось, тоже… – он уставился куда-то в пустоту, вспоминая. – Только не то, что я вернусь раньше.

Павел машинально коснулся предплечья.

– Почему вы вернулись?

– Поставщик прислал не те рубины. Я решил не ждать курьера и привёз образцы лично. Если бы задержался в магазине ещё на десять минут, вошёл бы уже после… нападения.

– Вам повезло, – отозвался я.