Текст книги "Месть артефактора (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Василий Фридрихович выпрямился, расправил плечи. В глазах появилась решимость.

– Завтра же отправлю Данилевского к представителям Шуваловой и Константина Филипповича, – сказал он деловито. – Нужно оформить все документы юридически грамотно. Договор кредита, залог яйца, купля-продажа дачи, заказ на пасхальное яйцо. Всё по закону, никаких лазеек.

– Верно, – согласился я.

Отец посмотрел на меня:

– А ты, Саша, сосредоточься на подготовке к суду. Первое слушание уже скоро.

* * *

Данилевский оформил все документы с ювелирной точностью. Договор кредита с графиней Шуваловой был подписан, залог зарегистрирован, деньги переведены на счёт.

Дача в Левашово официально вернулась в собственность семьи Фаберже. Поверенный Константина Филипповича оказался педантичным человеком с привычкой всё перепроверять трижды. Но в итоге документы о купле-продаже были оформлены безупречно. Двести тысяч наличными переданы, право собственности переоформлено.

Но радость от возвращения усадьбы отошла на второй план накануне суда. Завтра должно было состояться первое заседание по делу Хлебникова и Волкова.

Я, отец, Лена, Обнорский и его журналисты проходили как свидетели и потерпевшие. Даже Штиль был внесён в список и должен был выступать.

Я сидел в своём кабинете за столом, заваленным папками с документами и юридическими справками, готовясь к заседанию. Часы на стене тикали мерно, убаюкивающе.

Вдруг телефон на столе завибрировал.

Я поднял взгляд. На экране высветилось: «Неизвестный номер».

Привычным движением я включил запись на диктофоне – за последние недели это стал рефлексом – и нажал на кнопку ответа.

– Слушаю.

– Вас предупреждали, Александр Васильевич, – немного помолчав, сказал знакомый хриплый голос. Тот самый, что уже смел нам угрожать. – Вы сделали свой выбор.

Связь оборвалась. Я проверил запись – есть. Всего несколько секунд, но пусть будет – на всякий случай.

Появление неизвестного шантажиста здорово меня взбодрило, и я решил спуститься на кухню за чаем. Марья Ивановна обычно заваривала успокаивающий сбор, а он был ещё и вкусным.

В квартире царила тишина. Родители уже разошлись спать, холл был пуст – охрана спустилась на нижний этаж, чтобы не мешать семье отдыхать. А вот из кабинета Лены пробивалась полоска света.

Обычно сестра работала допоздна. Трудоголизм у нас – черта семейная.

Дверь в кабинет сестры была слегка приоткрыта, и я решил спросить, хочет ли она чашечку.

Я остановился у двери и прислушался, но не услышал клацанья клавиатуры – а Лена всегда печатала быстро, энергично. Не было слышно и шороха бумаг, бормотания под нос – она часто разговаривала сама с собой, когда работала над сложными расчётами. Только тихая музыка лилась из колонок компьютера.

Я тихо постучал костяшками пальцев по дереву:

– Лена?

Сестра не ответила.

Я толкнул дверь и первое, что я увидел – беспорядок. Сестра всегда была аккуратна, педантична до фанатизма. Каждая вещь на своём месте, каждая папка подписана и расставлена в шкафу по алфавиту. Даже ручки лежали строго параллельно краю стола, рассортированные по цветам.

Но сейчас…

На столе были разбросаны бумаги, клавиатура сдвинута под странным углом, почти по диагонали. Даже планшет лежал экраном вниз, а ведь Лена берегла технику как зеницу ока.

На ковре у стола я заметил опрокинутую чашку.

Что-то не так. Что-то капитально не так.

Сердце забилось ещё быстрее, и я инстинктивно сконцентрировал на кончиках пальцев силу стихий.

Земля откликнулась мгновенно – тяжёлая, надёжная сила, готовая защитить или атаковать. Воздух закружился вокруг меня невидимыми потоками, готовый вырваться вихрем.

Руки напряглись, каждая мышца была готова к бою.

Но тут я услышал слабый звук. Сдавленный, приглушённый, словно кто-то пытался говорить сквозь кляп или стонал.

Звук доносился из дальнего угла кабинета, там, где стоял большой дубовый стеллаж. Лена хранила в нём архивную документацию – папки, реестры, договоры, счета.

Магия текла по венам раскалённой лавой, готовая вырваться наружу.

Я рванул вперёд, обогнул стеллаж…

– Чёрт! – рявкнул я. – Лена!

Глава 6

Я выскочил из-за стеллажа – и застыл.

Денис Ушаков прижимал мою сестру к полкам с документацией. Его руки лежали на её талии, её руки обвивали его шею. Губы сомкнуты в поцелуе – страстном, долгом и совершенно не платоническом.

Волосы Лены растрепались, выбились из причёски. Бумаги, видимо сметённые в пылу страсти, были разбросаны вокруг.

Звук моего голоса заставил их вздрогнуть. Они резко шарахнулись в стороны, словно их ударило током.

Лицо Лены вспыхнуло красным – от корней волос до шеи. Глаза расширились от ужаса. Рот приоткрылся, но не издал ни звука.

Денис побледнел. Понял, что попался.

Ярость поднялась откуда-то из самых глубин, волной накрыла с головой. Я сделал шаг вперёд. Кулак сжался сам собой.

Лена увидела изменение в моём лице. Глаза её расширились ещё больше – теперь от настоящего ужаса.

– Саша, пожалуйста! – прошептала она. – Не поднимай шума. Прошу тебя…

Денис инстинктивно шагнул вперёд, закрывая её собой. Выставил руки вперёд – защищая или останавливая, непонятно.

– Саша, погоди, – сказал он твёрдо, но я слышал страх в его голосе. – Давно следовало всё тебе рассказать… Я виноват. Но выслушай…

Я сделал ещё шаг.

Кулак взметнулся сам, летя к лицу Дениса.

Он не отступил. Не попытался уклониться. Просто стоял, готовый принять удар.

Кулак всё же остановился в сантиметре от его челюсти.

Мне стоило огромных усилий сдержаться и всё-таки не врезать ему. Потому что Денис Андреевич Ушаков ой как это заслужил. И плевать, что дворянин.

– Ты. Поставил. Под. Угрозу. Честь. Моей. Сестры, – прорычал я, чеканя каждое слово.

Лена выглянула из-за плеча Дениса.

– Саша, честь никто не опорочил, – затараторила она. – Между нами только симпатия. Мы не… ничего не было… Только…

Я бросил на неё взгляд. Ну да, конечно.

– Симпатия, – повторил я вслух. Голос прозвучал насмешливо. – Конечно.

Лена закусила губу и стыдливо отвела взгляд.

Я опустил кулак, отступил на шаг и разжал пальцы – с трудом, но разжал. Магия постепенно отступала, возвращалась под контроль. Воздух успокаивался. Земля переставала дрожать.

Я повернулся к сестре.

– Иди в свою комнату, – велел я. – Немедленно.

Она открыла рот – возразить, оправдаться, ещё что-то сказать.

Я повысил голос:

– Сейчас же, если не хочешь скандала.

Лена вздрогнула, словно от пощёчины. Опустила взгляд в пол и прошла мимо меня, не поднимая глаз.

Я медленно повернулся к Денису. Он стоял прямо, руки по швам, словно был на смотре. Товарищ быстро взял себя в руки и встретил мой взгляд без уклонений. Виноват, но не сломлен.

– А ты пойдёшь со мной, – сказал я ледяным тоном. – Поговорим внизу, во дворе.

– Бить будешь?

– Это зависит от тебя.

Денис кивнул. Понимал неизбежность разговора и, к его чести, даже не пытался как-то оправдаться или соскочить.

В коридоре было всё так же тихо. Родители, к счастью, не проснулись. Только Штиль выглянул из своей каморки на звук наших шагов.

– Всё в порядке, – сказал я. – Спустимся во двор подышать воздухом.

Телохранитель недоверчиво прищурился – чутьё подсказывало Штилю, что всё-таки что-то да случилось. Но вмешиваться он не стал – уже хорошо изучил меня и понимал, что в случае реальной опасности я бы сам его предупредил. Штиль не любил лезть не в своё дело.

Мы с Ушаковым молча спустились по лестнице. В холле дежурили гвардейцы – опять смена Кузнецова и Волкова. Увидев нас, оба вскочили с мест.

– Господин Фаберже, что-то случилось? – спросил Кузнецов настороженно.

Наверное, выражение моего лица было красноречивым.

– Нужно поговорить с графом Ушаковым, – коротко ответил я. – На улице.

Я толкнул дверь и вышел во внутренний двор. Снег толстым слоем лежал на брусчатке, на перилах лестницы, на ветвях деревьев. Фонари горели тускло, окружённые ореолами света в снежной пелене.

Денис вышел следом. Гвардейцы – за ним. Служивые держались на расстоянии, но держали нас обоих в поле зрения.

Я знаком велел им отойти дальше. Кузнецов нерешительно переглянулся с Волковым, но подчинился. Они отошли к воротам, но продолжали искоса наблюдать.

Я повернулся к Денису.

Мы стояли лицом к лицу. Дыхание вырывалось паром. Снег садился на плечи, на волосы, таял на лицах.

Ушаков заговорил первым:

– Бей, если хочешь. Я готов принять удары, если тебе станет легче.

Он выпрямился, опустил руки по швам и чуть задрал подбородок вперёд, словно собирался поймать им кулак.

– Дурак ты, Денис Андреевич, – сказал я устало и покачал головой.

Денис непонимающе моргнул. Я провёл рукой по лицу, стирая снежинки.

– В смысле?

– Говори, – велел я. – Всё. С самого начала.

Денис набрал полную грудь воздуха. Из его рта и носа вырывались облачка пара.

– Я люблю Лену, – сказал он твёрдо.

Я молчал, смотрел на него. Ждал продолжения.

– Люблю с того момента, как впервые её увидел, – продолжил Денис. – Помнишь? Твой день рождения. Она спускалась по лестнице в зелёном платье. Смеялась над какой-то шуткой твоего отца.

Я помнил тот вечер. Точнее, воспоминания Александра подсказали. Даже то платье до сих пор сохранилось – изумрудное, с вышивкой, которую Лидия Павловна сделала сама. Лена иногда надевала его летом.

– С тех пор я не могу думать ни о ком другом, – Денис посмотрел мне в глаза. – Я пытался. Честное слово, пытался. Но всё бесполезно… И если ты сомневаешься в моих намерениях, то знай, что я хотел бы жениться на ней.

Эти слова прозвучали одновременно как вызов и как мольба.

Я усмехнулся. Горько, без веселья.

– Ты же понимаешь, что это невозможно.

Денис дёрнулся, словно я и правда его ударил.

– Твой отец – граф, титулованный дворянин, – начал перечислять я. – Мы из другого сословия. Граф Ушаков терпит нашу с тобой дружбу, потому что это полезно и выгодно. Но жениться на сестре купца? – Я покачал головой. – Никогда. Твой отец скорее сам тебя пристрелит, чем даст согласие на этот мезальянс.

Денис сжал кулаки.

– Мой отец не станет решать за меня!

– Станет, – отрезал я. – И ты это прекрасно знаешь.

Я сделал шаг ближе и уставился ему прямо в глаза.

– Знаешь, что будет, если ты пойдёшь против его воли? – спросил я тихо. – Конечно, знаешь. Он лишит тебя наследства, вычеркнет из завещания и, быть может, даже отрежет от рода. Испортит карьеру – одного слова графа Ушакова хватит, чтобы закрыть перед тобой все двери. Ты останешься без гроша, без связей и без будущего.

Денис побледнел, но не отступил. По его глазам я видел, что друг не хотел верить в такой исход.

– А Лену всё равно не примут ни у вас дома, ни в свете, – продолжал я безжалостно, но честно. – В лучшем случае будут терпеть из-за тебя, но продолжат шептаться и презирать за спиной. Потому что граф Ушаков женился на купчихе. В лучшем случае полюбят ваших детей, да и то не факт.

– Но…

Я жестом велел ему замолчать.

– Не руби сплеча, Денис. Такое скоропалительное решение не принесёт счастья ни тебе, ни Лене, – заключил я. – Только боль и разочарование. Вы оба будете несчастны.

Денис смотрел в землю. Кулаки всё ещё сжаты, но плечи поникли. Он понимал, что я был прав.

Вдруг он резко поднял голову, в глазах друга вспыхнул злой огонь.

– А ты сам⁈ – Он сказал это так громко, что гвардейцы синхронно обернулись. – Ты крутишь шашни с графиней Самойловой! Ничем не лучше нас с Леной. Так что молчал бы!

Что-то внутри меня щёлкнуло.

– Притихни и не впутывай сюда Аллу! – отрезал я, делая шаг вперёд. – К тому же мне хватило мозгов не компрометировать девушку. В отличие от вас с Леной.

Мы стояли, тяжело дыша. Снег сыпал и сыпал, окутывая двор белым саваном.

Денис провёл рукой по волосам. Смахнул снежинки.

– Я несколько лет тайно люблю твою сестру, Саша. Она отвечает мне взаимностью. Мы встречаемся украдкой, боимся каждого взгляда, каждого шороха. Неужели теперь всю жизнь держать это в тайне⁈

Я молчал. Обдумывал, искал решение. Да, я был зол на друга, но… В конце концов, я верил ему. Денис не стал бы делать никаких шагов, не имей он серьёзных намерений относительно Лены.

Беда лишь в том, что его намерения глобально ничего не меняли в раскладе.

– Есть один путь, – наконец, сказал я. – Тебе нужна полная независимость от отца. Финансовая и карьерная. Чтобы в момент, когда ты примешь окончательное решение, он не мог на тебя влиять.

– Согласен, – отозвался Денис. – Нужен собственный доход, не зависящий от милости отца. Нужна карьера, построенная на твоих заслугах, а не на его связях… Я работаю над этим, Саша. Правда. И уже есть успехи. Я самый молодой помощник директора Департамента за всю историю!

Ну, хотя бы об этом он уже подумал. Хорошо, но этого мало.

– Второе, – я поднял ещё один палец. – Фаберже должны получить дворянство.

Денис моргнул.

– Что?

– Потомственное дворянство, – уточнил я. – И получить его должен мой отец. Тогда Лена формально тоже станет дворянкой. И хотя у тебя есть титул, что делает твою семью выше, но с точки зрения сословного законодательства вы будете почти уравнены в положении.

Я видел, как в голове у Дениса щёлкает. Он понимал, к чему я веду, но сомневался.

– Этого очень сложно добиться. Но если я могу что-то сделать… Что угодно!

Я посмотрел ему в глаза.

– Я не против ваших отношений, – сказал я спокойно. – Я люблю вас обоих и желаю вам счастья. Но нельзя делать необдуманных шагов, которые разрушат ваши жизни. Нужно действовать умно и терпеливо. Будь готов, что на это могут уйти годы.

Ушаков с готовностью кивнул.

– Я буду ждать этого хоть всю жизнь, если понадобится. Мне не нужен никто, кроме твоей сестры. И я не компрометировал Лену, клянусь честью. Дальше поцелуев ничего не было. И не будет, пока это не станет возможным.

Александр много лет знал Дениса. Он был благородно воспитан, и дворянская честь для него никогда не была пустым звуком. Раз поклялся, значит, и правда отнёсся к моей сестре бережно.

– Верю, – кивнул я. – Но впредь будьте осторожнее. Если кто-то другой застукает вас, последствия будут необратимыми. Хорошо, что сегодня это был я.

– Прости, что не рассказал тебе раньше. Лена очень боялась. Боялась, что ты… не дай бог, расскажешь Василию Фридриховичу.

Я посмотрел на него как на упавшего с Луны.

– Я бы никогда не раскрыл ваш секрет.

– Знаю. Но твоя сестра… Она всего боится, когда дело заходит о нас с ней.

Мы стояли, смотрели друг на друга. Снег всё сыпал и сыпал. Потом я кивнул в сторону ворот.

– Пойдём, провожу до машины.

Мы двинулись к воротам. Я провожал Дениса к калитке и вдруг вспомнил:

– Кстати, как ты вообще прошёл мимо охраны?

Денис усмехнулся.

– Лена велела меня пропустить, просто перехватила сразу у двери. У меня же постоянный пропуск, выписанный твоим отцом. Так что никакого обмана, всё по правилам.

Мы остановились у калитки. Молчание получилось тяжёлым, но не враждебным.

Денис протянул руку.

– Спасибо, Саша. За понимание.

– Моя семья – самые важные люди в моей жизни, – сказал я, отвечая на рукопожатие. – Если я кому и могу доверить их, так это тебе. Не подведи меня.

Денис кивнул.

– Никогда. Обещаю.

Он развернулся, открыл калитку и шагнул в ночь.

Я смотрел ему вслед. Силуэт медленно растворялся в снегопаде, пока окончательно не исчез в белой пелене.

Я же развернулся и пошёл обратно в дом. Гвардейцы проводили меня взглядами – вопросительными, настороженными.

Кузнецов не выдержал:

– Всё в порядке, господин Фаберже?

Я коротко кивнул:

– Да. Личные дела.

Вернувшись в свой кабинет, я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Мысли крутились в голове калейдоскопом.

Денис и Лена. Дворянство. Суд завтра. Хлебников. Ещё и на дачу бы съездить… Как всё это связать воедино?

Задача на дальнейшее будущее оформилась сама собой, чёткая и ясная – нужно заполучить для отца потомственное дворянство.

Вариантов было несколько, но не все подходили.

Первый – особый патент от государя. Такие выдаются за выдающиеся заслуги перед троном. Спасение жизни императора, подвиг в войне, что-то подобное. У отца таких заслуг пока нет.

Второй вариант – воинская служба. Но Василий – не военный и никогда им не был.

Третий вариант – гражданская служба, и тоже не подходит. Отец не чиновник. Не служил в министерствах, не занимал должностей.

Четвёртый вариант – орден. Самый реальный путь.

Я сел за стол, открыл блокнот и принялся вспоминать императорские ордена, дающие потомственное дворянство.

Орден Святой Анны первой и второй степени, Орден Святого Владимира любой степени. Орден Святого Георгия и орден Александра Невского.

Орден Святого Георгия – только для военных. Отпадает.

Орден Святого Александра Невского – высшая награда империи. Её дают генералам, министрам, выдающимся государственным деятелям. Ювелиру, даже очень талантливому, такой не светит.

Остаются Святая Анна и Святой Владимир.

Я задумался, постукивая ручкой по столу.

Орден Святой Анны даётся за заслуги перед отечеством. Но что именно считается заслугой?

Благотворительность, развитие производства, создание рабочих мест, вклад в культуру и искусство, особые достижения в профессии…

Василий Фридрихович подходил под несколько пунктов.

Дом Фаберже существует больше века. Мы создали рабочие места, хотя это и не были заводы на многие тысячи человек. Зато обучили множество мастеров. А ещё внесли вклад в культуру – наши изделия хранились в императорских дворцах и лучших коллекциях Европы.

Но этого мало. Сотни купцов по всей империи делают то же самое. Развивают производство, создают рабочие места, занимаются благотворительностью и развивают культуру.

Нужно что-то экстраординарное. Что-то, что выделит отца из тысяч других купцов.

Я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

На ум пришёл ещё один вариант – купить титул за границей. Это возможно в немецких или итальянских княжествах. Покупаешь замок с прилегающей землёй и получаешь право именоваться бароном цу Райкелем или графом ди Кастелло.

Но в Российской империи такие титулы почти не признавали. Формально – да, ты титулованный аристократ. Но все знают, как тебе достался этот титул, и в глазах империи это ничего не стоит.

Нет, этот путь категорически не подходит. Так что нужен орден за особые заслуги перед империей.

А для этого нужно время.

И главное – нужно закончить дело с Хлебниковым. Пока семья не в безопасности, нет смысла думать о дворянстве.

Завтра утром начинается процесс. Хлебников предстанет перед судом. И я должен быть готов. Должен дать показания, представить доказательств. А Хлебников должен получить по заслугам.

Я аккуратно закрыл блокнот и убрал его в ящик стола. На плечи навалилась ужасная усталость, но одновременно с ней я чувствовал предвкушение грядущей битвы.

Хлебников в клетке, но он опасен. Его адвокаты – лучшие в империи. Они будут драться до последнего.

Но и меня не должен недооценивать.

Глава 7

Утро выдалось серым и промозглым. Снег наконец-то прекратился, но небо затянули свинцовые тучи, обещавшие новую метель к вечеру. Мороз крепчал – термометр за окном показывал минус пятнадцать, и этот холод чувствовался даже сквозь двойные рамы.

Я проснулся рано – в шесть утра, хотя будильник был заведён на семь. Сегодня решится многое.

Костюм я выбирал тщательно, словно доспехи перед боем. Тёмно-синий, почти чёрный, строгого покроя – работа отличного портного с Невского. Белая сорочка, накрахмаленная до хруста, шелестела при каждом движении. И запонки с изумрудами – те самые, что подарила Лидия Павловна на Рождество.

Семья уже собралась за столом.

Отец сидел во главе стола в парадном костюме-тройке, с золотой цепочкой часов поперёк жилета. Выглядел он торжественно и строго – как подобает главе семьи, идущему отстаивать честь семьи перед лицом правосудия.

Лена тоже оделась официально. Строгое тёмно-серое платье с высоким воротником, отделанным тонким кружевом. Волосы собраны в элегантную причёску. Никаких украшений, кроме обычного набора артефактов.

– Садись, Саша, – сказала Лидия Павловна. – Поешь как следует. День будет долгий.

Я сел на своё привычное место. Марья Ивановна тут же материализовалась рядом и поставила передо мной тарелку с оладьями.

– Кушайте, Александр Васильевич, – пробормотала она, вытирая руки о передник с вышитыми петухами. – Сил вам сегодня понадобится много. Всем вам. Ох, помилуй, Господи…

Ели молча. Атмосфера была напряжённой, словно перед боем – когда каждый погружён в собственные мысли, но все думают об одном.

Я ел через силу. Мать была права – впереди долгий день, и неизвестно, когда ещё удастся поужинать.

Наконец, отец отложил вилку и посмотрел на нас с Леной.

– Сегодня мы идём не просто в суд, – сказал он негромко. – Мы идём отстаивать честь нашей семьи. Помните об этом. Что бы ни случилось в зале суда, мы должны держаться достойно. Мы – Фаберже.

В половине девятого приехал адвокат Данилевский, да и Штиль не зевал – он уже был готов к выходу. Видеть его в официальном костюме было непривычно, но сегодня он был не моим телохранителем, а свидетелем обвинения.

Мать обняла каждого из нас на прощание.

– Возвращайтесь с победой, – прошептала она мне на ухо.

Мы вышли на улицу. У подъезда стояли три чёрных автомобиля с тонированными стёклами – последние модели «Руссо-Балт» с усиленными магическими защитами. Первая – для меня, Штиля и двух гвардейцев. Вторая – для отца, Лены, Данилевского и охранника. Третья – для бойцов «Астрея».

Кортеж тронулся. Машины двигались плотно, не давая никому вклиниться между ними.

Машина свернула на широкую улицу, и вскоре показалось здание суда – массивное, внушительное, подавляющее помпезностью.

Серый гранит стен, потемневший от времени и городской копоти, выглядел почти чёрным. Массивные дорические колонны поддерживали треугольный фронтон с барельефом – Фемида с весами и мечом. Широкая лестница из полированного мрамора вела к парадному входу с бронзовыми дверьми.

У входа уже собрались люди. Огромная, шумная, беспокойная толпа.

Журналисты с камерами и блокнотами, зеваки, просто любопытные – все хотели увидеть процесс века, как его уже окрестили газеты. Полиция в синих мундирах сдерживала народ металлическими барьерами, не давая подойти к лестнице. Жандармы в тёмно-зелёных шинелях с красными погонами стояли через каждые пять метров.

Наш кортеж остановился у оцепления. Полицейский подошёл к первой машине, проверил документы водителя, кивнул и отдал команду – барьер отодвинули, пропуская нас ближе к зданию.

Когда я вышел, вспышки фотоаппаратов ударили в глаза ослепительным градом. Журналисты заорали вопросы, перекрикивая друг друга:

– Господин Фаберже! Комментарий для «Петербургской газеты»!

– Александр Васильевич! Каковы ваши ожидания от процесса?

– Вы уверены в победе⁈

– Как вы прокомментируете заявление адвокатов Хлебникова о фальсификации доказательств⁈

Я не отвечал. Данилевский предупреждал – никаких комментариев до суда. Просто шёл вперёд, в окружении охраны, которая двигалась плотным строем. Из второй машины вышли отец, Лена и Данилевский. Василий Фридрихович держался прямо, с высоко поднятой головой. Лена рядом, бледная, но собранная.

Мы двинулись к лестнице сквозь толпу под охраной «Астрея». Полиция расступалась, пропуская нас в узкий коридор между барьерами.

У самого входа, справа от центральной колонны, я заметил группу мужчин в дорогих костюмах. В центре – Плевако из знаменитой династии адвокатов. Рядом – князь Урусов, высокий аристократ с холодными серыми глазами и лицом, словно высеченным из мрамора. Титулованный дворянин и блестящий юрист – гремучая смесь связей и профессионализма.

Защита Хлебникова. Лучшие адвокаты империи, каждый из которых брал гонорары, способные купить небольшой завод.

Плевако заметил нас, чуть усмехнулся и отвернулся, негромко что-то говоря Урусову. Тот кивнул, не сводя с нас холодного взгляда.

Мы подошли ко входу. Очередь на досмотр растянулась человек на тридцать. Жандармы проверяли всех – документы, личный осмотр, магическое сканирование на оружие и запрещённые артефакты.

Мы встали в очередь. Я оглядел толпу за барьерами. Народу было действительно много. Слишком много для обычного судебного заседания, даже громкого.

– Народу слишком много, – пробормотал Штиль, словно прочитав мои мысли. – Контролировать такую массу сложно. Не нравится мне это.

Подошла наша очередь. Молодой жандарм с аккуратно подстриженными усами проверил мои документы, внимательно сверил фотокарточку с лицом.

– Александр Васильевич Фаберже, свидетель по делу номер двести сорок семь?

– Да.

– Пройдите через сканер, пожалуйста.

Я шагнул в рамку магического сканера. Артефакт тихо загудел – низкая вибрирующая нота, почти неслышная, но ощутимая аж костями. Проверка на оружие, взрывчатку, запрещённые боевые артефакты. Секунда. Две. Зелёная лампочка вспыхнула на верхушке арки – чисто.

Отец прошёл следом. Потом Лена – она вздрогнула от гудения, но держалась. Данилевский. Штиля пропустили последним.

Мы собрались в вестибюле. Людей и здесь было много – адвокаты с портфелями, свидетели, разглядывающие росписи на потолке, судейские служащие в форменных мундирах, спешащие по своим делам. Все говорили приглушёнными голосами – атмосфера здания требовала почтительности.

Данилевский достал часы из кармана жилета, проверил время.

– Десять минут до начала. Лучше прийти заранее, занять места, настроиться.

Но тут снаружи донёсся шум. Сначала тихий, потом нарастающий. Крики толпы, вспышки фотоаппаратов – частые, яростные, как пулемётная очередь.

– Хлебникова везут! – крикнул кто-то у окна.

Все ринулись к окнам. Я тоже подошёл, протиснувшись сквозь группу любопытствующих адвокатов.

К зданию суда по заснеженной улице подъезжал тюремный фургон. Сопровождение было впечатляющим – целый отряд полицейских автомобилей и автобус с отрядом спецреагирования.

Фургон остановился у подножия мраморной лестницы.

Первым вывели Волкова – генерал-губернатора Москвы, бывшего друга и соучастника Хлебникова. Руки были кандалами, ноги тоже, и цепь между ними позволяла делать только мелкие шаги.

Потом вывели Хлебникова. Он выглядел ужасно. Исхудал так, что скулы выпирали острыми углами, щёки ввалились, образуя глубокие тени. Но глаза всё ещё горели. Злобой, ненавистью, непримиримостью, упрямством человека, который отказывается признать поражение даже перед лицом очевидности.

Хлебников шёл по ступеням в окружении жандармов и защитных стихийных барьеров – полицейский маг держал их на всякий случай.

Журналисты рвались вперёд, полиция едва сдерживала напор. Вспышки фотоаппаратов били непрерывно, как молнии в грозу, превращая утро в ослепительный калейдоскоп света. Крики, вопросы, требования комментариев сливались в оглушительный гул:

– Господин Хлебников! Признаёте ли вы свою вину⁈

– Павел Иванович! Как вы себя чувствуете⁈

– Верите ли вы в справедливый суд⁈

– Правда ли, что вы продали корону царицы в Лондон⁈

Хлебников не отвечал. Шёл с высоко поднятой головой, словно не в кандалах на суд, а на парадный приём во дворец. Он поднимался по ступеням медленно – кандалы мешали, приходилось делать короткие шаги, почти шаркать. Но осанка оставалась царственной, в каждом движении читалось презрение к окружающему хаосу.

Вдруг он поднял взгляд – и посмотрел прямо на окно, где стояли мы. Наши взгляды встретились сквозь стекло.

В глазах Хлебникова я увидел ненависть. Такую концентрированную, что она была почти осязаема, почти материальна. Узник чуть усмехнулся – уголками губ, почти неуловимо – и отвернулся, продолжая подниматься по ступеням.

Холод в спине превратился в ледяную занозу, вонзившуюся между лопаток. Я хотел сказать что-то Штилю, но не успел.

В следующую секунду раздался громкий хлопок, эхом отразившийся от стен зданий и накатившийся волной даже сквозь толстое стекло.

Магические барьеры рассыпались. Хлебников дёрнулся, словно его ударили сзади. Тело качнулось вперёд. Кровь брызнула алым фонтаном. Он упал, тяжело, бесформенно, как мешок с песком. Кандалы звякнули о ступени.

Секунда абсолютной тишины – ошеломлённой, не верящей происходящему – и толпа заорала. Люди бросились врассыпную – кто в стороны, пытаясь укрыться за фонарными столбами и углами зданий, кто на землю, падая в снег и закрывая головы руками, кто к выходам, давя друг друга в панике.

Четверо жандармов бросились к Хлебникову, прикрывая его телами, выстраиваясь живым щитом. Ещё двое выхватили револьверы, целясь в толпу, пытаясь определить источник стрельбы. Остальные рассредоточились, прикрывая подходы.

Кто-то из офицеров кричал в рупор, голос срывался на истерические ноты:

– Стрелок! Стрелок в толпе! Взять его!

Не просто стрелок. Если ему удалось пробить защитные магические барьеры, то это был стрелок с артефактными пулями. Такими же, какими убили моего праправнука.

В вестибюле тоже началась паника. Люди шарахнулись от окон, кто-то вскрикнул, женщина в углу закричала.

Я инстинктивно схватил Лену за руку и потянул от окна, прикрывая собой. Отец рядом тоже отшатнулся, поднял руку, призывая защитную магию земли. Штиль прикрыл меня и Лену собой, оценивая углы обстрела, рассчитывая траектории.

Гвардейцы мгновенно оттеснили нас к стене и выстроились живым щитом вокруг нас.

– Все на пол! – рявкнул командир группы «Астрея». – Немедленно!

Мы упали. Вокруг был хаос. Люди кричали, бежали, давили друг друга, пытаясь найти укрытие. Адвокаты, секунду назад такие важные и уверенные, ползли к стенам.

Снаружи гремели выстрелы. Жандармы кричали команды, перекрывая друг друга:

– Оцепить периметр!

– Лекарей! Срочно лекарей к раненому!

– Маги! Поднять барьеры!

Я приподнял голову от пола, пытаясь разглядеть что-то через окно.

Жандармы окружили Хлебникова плотным кольцом из тел. Видны только их спины в тёмно-зелёных шинелях. Кровь растекалась по ступеням широкой лужей – алая, слишком яркая на ослепительно-белом снегу.

Вдали, в толпе, метнулась фигура в тёмном пальто. Бежала прочь, расталкивая людей локтями, пробиваясь сквозь давку. Полицейские бросились за ним, сбивая зевак с ног.

– Держать его! Не дать уйти! Стрелок в сером пальто!

– За мной! Группа перехвата!

Фигура метнулась влево, скрылась за углом соседнего здания. Служивые бросились следом.

В вестибюле появился офицер жандармерии – молодой, лет двадцати семи, запыхавшийся, с красными от напряжения щеками и расстёгнутым воротником мундира. Волосы растрепались, фуражка съехала набок.

– Всех в здание! Немедленно! – заорал он срывающимся голосом. – Это распоряжение начальника охраны! Всех внутрь, сейчас же! Закрыть двери!

Штиль схватил отца за руку, практически поднял с пола одним движением. Сила у него была нечеловеческая – видимо, усилена артефактами. Гвардейцы подняли Лену, придержали под локти – она едва стояла на ногах и тряслась от ужаса. Я помог Данилевскому.