Текст книги "Месть артефактора (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как скрипит перо стенографиста.

Наконец, все свидетели обвинения выступили, и слово перешло к защите.

Адвокат Волкова поднялся, и я невольно подался вперёд. Фёдор Никифорович Плевако. Тот самый Плевако – потомок легенды российской адвокатуры, судебного оратора, чьи речи изучали в университетах.

Если у Волкова и оставались шансы, то они стояли сейчас перед судом в чёрной мантии.

– Уважаемый суд! – Плевако-младший раскинул руки широким жестом. – Обвинение нарисовало страшную картину. Предательство! Измена! Хищение национального достояния!

Адвокат медленно обвёл взглядом судей, останавливаясь на каждом.

– Но где же реальные доказательства личной вины моего подзащитного?

Он начал разматывать свою линию – мастерски, как опытный ювелир выкладывает камни в оправу. Каждый аргумент на своём месте.

Волков подписывал документы – да. Но генерал-губернатор подписывает сотни документов в неделю. Он доверял подчинённым, как доверяет любой руководитель. Конкурс проводил отдел государственных закупок, не лично Волков. Документация прошла через руки десятков чиновников. Возможно – и это ключевое слово, на котором Плевако сделал ударение – возможно, чиновники подделали документы и скрыли от генерал-губернатора истинное положение дел.

– Сергей Петрович Волков – жертва! – Плевако указал на подсудимого. – Жертва коварства Хлебникова и продажности чиновников, которые использовали его доброе имя как прикрытие!

Он повернулся к публике, словно актёр на сцене.

– Сергей Петрович Волков служил России сорок лет! Две войны! Тяжёлые ранения! Ордена за храбрость! Безупречное губернаторство! Неужели вы поверите, что человек с такой биографией предаст Родину ради денег?

Несколько человек в зале сочувственно закивали. Плевако умел убеждать – этого у него не отнять. Если бы я не знал всей подноготной, может, и сам бы проникся.

Но прокурор Корнилов знал своё дело не хуже. Он встал – спокойно, без театральных жестов. Рядом с Плевако его стиль выглядел почти аскетичным, но в этом и была сила.

– Уважаемый Фёдор Никифорович мастерски апеллирует к эмоциям, – начал он. – Сорок лет службы, ранения, ордена. Всё это правда. И всё это не имеет отношения к делу.

Он взял со стола документ.

– Банковские выписки. Сын подсудимого, Андрей Сергеевич Волков, получил три перевода по пятьдесят тысяч рублей от подставных фирм, принадлежащих структуре Хлебникова. Совпадение? – Корнилов сделал паузу. – Нет. Взятка.

Следующий документ – фотография.

– Волков и Хлебников в московском клубе «Империал». Дружеская встреча за закрытыми дверями. Случайное знакомство? Нет. Дружба с детских лет, одна гимназия, один выпуск.

И финальный удар. Корнилов поднял несколько листов.

– Переписка между подсудимым и покойным Хлебниковым, изъятая при обыске. Цитирую: «Наш проект идёт по плану, доля будет перечислена по обычной схеме». И далее: «Западные покупатели подтвердили интерес. Надо действовать, пока не спохватились».

Он посмотрел на Плевако.

– Господин Плевако, ваш подзащитный не жертва. Он соучастник. И переписка подтверждает это.

Плевако нахмурился.

Следующим выступал старший адвокат семьи Хлебниковых – Иван Григорьевич Малинин. Сухой, педантичный человек в безупречно сидящей мантии. Если Плевако действовал как тяжёлая артиллерия, то Малинин напоминал снайпера – точный, расчётливый, без лишних эмоций.

– Уважаемый суд, – начал он. – Павел Иванович Хлебников мёртв. Он не может защищаться. Не может ответить на обвинения. Не может посмотреть в глаза свидетелям и сказать свою правду. Якобы нанятый моим подзащитным Пилин – мёртв. Его показания даны под давлением, в условиях, которые невозможно проверить. А семья Фаберже – заинтересованная сторона. Прямой конкурент Хлебникова. Их показания – месть, а не справедливость.

Малинин повысил голос:

– Где прямые, неопровержимые доказательства? Где признание самого Хлебникова? Где свидетели, которые видели, как он лично подменял экспонаты?

Он повернулся к судьям:

– Вдова Хлебникова и трое его детей не должны страдать за недоказанные обвинения против мёртвого человека. Я требую полного оправдания и сохранения имущества за наследниками.

Неплохая попытка. Но тут снова поднялся Данилевский. В отличие от Плевако, он не работал на публику. И в отличие от Малинина, не прятался за юридическими формальностями. Данилевский работал фактами – и делал это виртуозно.

– Ваша честь, позвольте представить дополнительные доказательства.

Он разложил документы на столе перед судьями – аккуратно, как хирург раскладывает инструменты.

– Это не месть конкурента. Это защита от преступника, который систематически уничтожал людей. Лидия Павловна Фаберже – мать семейства, которая едва не умерла от мёртвого камня, подброшенного по схеме Хлебникова. Василий Фридрихович – Грандмастер, потерявший репутацию, выстроенную десятилетиями честного труда. Елена Васильевна – молодая женщина, которую чуть не утопили в Фонтанке. Хлебников разрушал не бизнесы. Он разрушал судьбы.

Он взял со стола ещё один лист.

– Список других жертв. Семья Сазиковых – разорены, вынуждены эмигрировать в Париж. Верховцевы – потеряли фирму, существовавшую восемьдесят лет. Завод купца Овчинникова сожжён. И это только те, кого мы знаем. Сколько ещё семей должно было пострадать?

Зал молчал.

– Я прошу суд признать вину Хлебникова в полном объёме и назначить компенсацию всем пострадавшим за счёт конфискованного имущества.

Несколько человек в зале захлопали. Муравьёв стукнул молотком – но, мне показалось, без особого энтузиазма.

Последним встал Корнилов. Заключительное слово обвинения.

– Господа присяжные, – прокурор стоял прямо, руки за спиной. – Перед вами высокопоставленный чиновник, который предал доверие народа ради денег. И мёртвый предприниматель, превративший бизнес в преступную империю. Я требую максимального наказания. Не ради мести, но ради справедливости. Пусть это дело станет предупреждением для каждого, кто считает себя выше закона.

Корнилов сел. Муравьёв обвёл зал тяжёлым взглядом.

– Суд удаляется на совещание.

* * *

Полтора часа растянулись в вечность.

Зал гудел приглушёнными разговорами. Кто-то выходил в фойе и возвращался, кто-то нашёл работающий автомат с кофе и наслаждался напитком.

Мать держала отца за руку – просто держала, молча. Лена теребила платок, перекручивая его между пальцами. Время от времени она поглядывала на дверь, за которой скрылись судьи.

Денис подошёл, присел на корточки рядом с моим креслом.

– Что думаешь?

– Волкова осудят, – тихо ответил я. – Переписка и банковские переводы сыну – это приговор, как бы ни пел Плевако. С Хлебниковым сложнее – мёртвого судить всегда труднее, Малинин неплохо работает на сомнениях. Но доказательств достаточно.

– Плевако мощно выступил.

– Мощно. Но не по делу. Ордена и ранения не отменяют преступлений.

Денис кивнул и вернулся на своё место.

Подошёл Овчинников – Павел Акимович похудел после всех передряг, но глаза были ясные, спокойные. Пожал мне руку крепко, двумя руками.

– Александр Васильевич. Спасибо вам за всё.

– Рано благодарить, Павел Акимович, – ответил я. – Приговора ещё нет.

– Приговор будет, – уверенно сказал Овчинников. – Я это чувствую.

Купеческая интуиция – штука нематериальная и изучению не подлежит. Но я был склонен с ним согласиться.

Наконец, резкий звонок пронёсся над нашими головами. Все разговоры мгновенно оборвались, журналисты встрепенулись. Судьи возвращались.

Боковая дверь открылась. Муравьёв с непроницаемым лицом вошёл первым, за ним двое коллег.

– Встать! Суд идёт!

Двести человек поднялись одновременно. Шорох одежды, скрип стульев – и тишина.

Муравьёв сел и разложил перед собой бумаги. Медленно, обстоятельно, будто этих полутора часов ожидания ему было мало и хотелось помучить нас ещё немного.

– Именем Его Императорского Величества, – начал он.

Зал не дышал.

– По делу Сергея Петровича Волкова. Суд, рассмотрев все представленные доказательства, заслушав свидетелей обвинения и защиты, изучив документальные материалы…

Длинное перечисление. Формулировки. Ссылки на статьи. Юридический язык, который превращает человеческую драму в параграфы и пункты. Я ждал главного.

– … признаёт подсудимого Сергея Петровича Волкова виновным.

Лена вздрогнула и крепко стиснула мою руку.

Муравьёв зачитывал список – методично, пункт за пунктом.

Виновен в государственной измене. Виновен в превышении должностных полномочий в особо крупном размере. Виновен в хищении государственной собственности особой исторической ценности. Виновен в получении взяток в особо крупном размере. Виновен в сговоре с преступным сообществом.

С каждым пунктом Волков на скамье подсудимых, казалось, уменьшался. Нет, он по-прежнему сидел прямо, по-прежнему держал подбородок. Но что-то уходило из него – может быть, последняя надежда.

– Суд постановил, – Муравьёв сделал паузу, – лишить Волкова Сергея Петровича всех званий, чинов, наград и дворянского достоинства с конфискацией всего движимого и недвижимого имущества в пользу казны. А также пожизненно выслать признанного виновным на рудники Северного Урала.

Кто-то в зале ахнул. Пожизненная ссылка – высшая мера для дворянина после смертной казни. А рудники Северного Урала – место, откуда не возвращаются.

Волков медленно поднялся.

– Я не согласен с приговором. Буду обжаловать.

Муравьёв посмотрел на него без всякого выражения.

– Это ваше право. Уведите осуждённого.

Двое жандармов подошли к Волкову. Щёлкнули кандалы. Волков обернулся – медленно, обвёл взглядом зал. Искал кого-то. Жену? Детей? Друзей?

Зал смотрел на него, но никто не встретил его взгляд. Никто не поднял руки, не кивнул, не подал знака. Бывший генерал-губернатор Москвы уходил в небытие в полном одиночестве.

Муравьёв перевернул страницу.

– По делу Павла Ивановича Хлебникова, обвиняемого посмертно.

Адвокат Малинин на своём месте подобрался – последний шанс спасти хотя бы имущество для наследников.

– Суд, рассмотрев совокупность представленных доказательств…

Снова длинное перечисление. Я слушал, следя за формулировками. Муравьёв был дотошен – каждый пункт обвинения рассматривался отдельно.

– … признаёт Павла Ивановича Хлебникова виновным.

Государственная измена – виновен. Хищение государственной собственности – виновен. Подделка артефактов государственного значения – виновен. Сбыт краденого за границу – виновен. Подкуп должностных лиц – виновен. Организация поджога – виновен. Недобросовестная конкуренция – виновен. Попытка захвата бизнеса семьи Фаберже – виновен. Организация нападения с целью причинения вреда здоровью – виновен.

– Суд постановил, – Муравьёв зачитывал с той же невозмутимостью, с какой читал бы меню. – Осуществить полную конфискацию всех активов Хлебникова Ивана Петровича в пользу казны и пострадавших лиц.

Малинин вскочил:

– Протестую! Это грабёж наследников!

– Протест отклонён, – отрезал Муравьёв. – Наследники преступника не могут пользоваться плодами преступлений. Сядьте.

Малинин сел. Лицо у него было такое, будто он проглотил лимон целиком.

– Часть конфискованных активов передаётся пострадавшим в качестве компенсации. Семье Фаберже – сто тысяч рублей и производственные помещения на Гороховой улице в Санкт-Петербурге. Купцу Овчинникову – тридцать тысяч рублей…

По двадцать тысяч досталось Сазиковым и Верховцевым, и ещё по десять – нескольким пострадавшим.

– Заседание окончено.

Молоток ударил по столу, и зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, представители Гильдии переговаривались, одобрительно кивая. Кто-то в задних рядах зааплодировал – стихийно, нестройно.

– Справедливость, – выдохнул Василий. – Оказывается, она всё ещё существует…

Глава 26

Дорога от здания суда до дома на Большой Морской заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые дышать стало чуть легче.

Лена откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Штиль вёл машину, вторая – с родителями – следовала за нами.

– Наконец-то, – тихо сказала сестра. – Наконец-то всё закончилось…

Голос был усталый, но в нём звучало то особое облегчение, которое бывает, когда снимаешь тяжёлый рюкзак после долгого перехода. Ещё не радость – просто отсутствие боли.

Я смотрел в окно. Зимний Петербург проплывал мимо – серое небо, снег на крышах, фонари вдоль набережной. Долгая война. Пилин, Хлебников, Волков. Нападения, диверсии, пожар, суд. Месяцы, когда каждый день начинался с вопроса «что ещё они придумают?» и заканчивался планированием обороны.

Но мы выстояли. Семья Фаберже – выстояла.

– Саша, – Лена открыла глаза, – ты веришь, что всё правда кончилось?

Я повернулся к ней.

– Эта глава – да. Но впереди императорский конкурс.

– Презентация уже через неделю, – кивнула она. – Ты готов?

– Почти. Осталось довести до ума макет и доделать электронную презентацию.

– Александр Васильевич, какие планы на вечер? – спросил Штиль, не отрываясь от руля.

– Отпраздновать. Семья заслужила.

Марья Ивановна со своими девицами встречали нас в прихожей.

– Ну как⁈ Осудили⁈

Василий Фридрихович вошёл за нами с выражением лица, какое бывает у полководцев после победной битвы.

– Пожизненная ссылка Волкову. И полная конфискация имущества у Хлебникова. Марья Ивановна, сударушка моя, закатывайте пир! Будем отмечать.

Домоправительница перекрестилась:

– Слава Отцу небесному! Справедливость восторжествовала!

И тут же бросилась на кухню:

– Мы мигом стол накроем! Всё готово, только разогреть! Гусь с утра в печи томится! Эй, девицы, чего клювом щёлкаете? А ну за мной!

Мы прошли в гостиную. Мать сняла шляпку и устало опустилась в кресло. На её лице играла та тихая улыбка, которой я не видел очень давно. Отец налил ей воды и присел рядом на подлокотник.

Лена обняла мать, уткнувшись лицом ей в плечо. Целебный изумруд тихо мерцал на груди женщины в такт биению её сердца.

– Мама, мы победили. Понимаешь? Победили!

Лидия Павловна погладила дочь по волосам.

– Я знала, девочка моя. Всегда знала, что так будет. С тех пор, как наша семья воссоединилась, я знала…

Я вышел в коридор и набрал Дениса.

– Приезжай к семи. Отпразднуем.

– Уже выехал, – голос друга звучал бодро. – Заеду в Елисеевский, возьму игристого.

– Бери лучшее.

– Обижаешь!

К семи вечера стол был накрыт так, словно Марья Ивановна готовилась к этому дню всю жизнь. Запечённый гусь с яблоками и черносливом – золотистая корочка, от одного вида которой хотелось жить. Осетрина под сливочным соусом. Три вида изысканных салатов. Пироги, расстегаи с рыбой. Десерт обещался позже, и я даже боялся представить, что наши кухарки придумали на этот раз…

Денис прибыл с тремя бутылками «Вдовы» и корзиной экзотических фруктов. В парадной форме, с орденом на груди – тоже, видимо, чувствовал торжественность момента.

Мы расселись за столом. Отец встал с бокалом. Игристое дразнило золотыми пузырьками в хрустале.

– За справедливость, – сказал он. Голос дрогнул, но выправился. – За семью. За тех, кто не оставил нас в трудную минуту.

– За победу!

За ужином Денис рассказывал кулуарные новости.

– Коллеги из Министерства говорят, что дело Хлебникова будут изучать как образец борьбы с коррупцией. Уже составляют методическое пособие для следователей.

– А что с Куткиным? – спросила Лена. – Его же сняли с должности?

– Отправили в почётную ссылку. – Денис невесело усмехнулся. – Повезло, что не посадили.

Атмосфера была лёгкой – впервые за долгие месяцы. Мы говорили, смеялись, вспоминали. Не о плохом – о смешном. Как Василий в первый раз увидел модульный браслет и назвал его «штамповкой для бедняков». Как Лена организовала переезд в Левашово за одну ночь. Как Семёнову каждый вечер звонила жена с одним и тем же вопросом о премии.

В половине девятого раздался звонок в дверь.

Марья Ивановна пошла открывать и вернулась с выражением лица, которое обычно бывает у людей при встрече с призраками.

– Там… Графиня, барин. Самойлова…

Семья переглянулась. Денис едва не подавился шампанским. Лена спрятала улыбку за салфеткой.

– Я встречу, – сказал я и поднялся.

В холл вошла Алла – в элегантном зимнем пальто, шапке с меховой отделкой, с большой корзиной в руках. Щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли.

– Простите, что без предупреждения, – сказала она, ставя корзину на столик. – Услышала новости и не смогла не приехать. Вот итальянские деликатесы, привезла из последней поездки…

Но мне не было дела до корзины. Мы смотрели друг на друга так, словно не виделись сотню лет.

– Я очень рад, что вы заехали, Алла Михайловна, – улыбнулся я и помог девушке снять пальто.

Она покраснела ещё сильнее.

– И я… Знали бы вы, чего мне стоило выбраться сюда.

Я проводил гостью в зал. Лидия Павловна поднялась и протянула руку:

– Ваше сиятельство! Как любезно с вашей стороны. Прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Василий жестом пригласил сесть. Алла устроилась рядом со мной – естественно, как будто именно здесь ей и было место. Денис и Лена обменялись взглядами – из тех, что означают «я же говорил».

Слуга тут же принёс приборы, а Денис налил графине игристого.

– За победу дома Фаберже, – провозгласил он.

Вечер потёк дальше – теплее, уютнее. Алла расспрашивала о суде, о подробностях приговора, искренне радовалась каждой детали. Мать оттаяла – разговорилась с графиней о каких-то светских знакомых, нашла общих родственников в третьем колене. Лена обсуждала с ней маркетинговые планы. Отец благодушно кивал, подливая себе шампанское.

– Александр, – Алла повернулась ко мне. – Через четыре дня презентация проекта?

– Да. Вовсю готовимся.

– Я буду болеть за вас.

Она сказала это просто, без жеманства. И в этой простоте было больше, чем во всех торжественных тостах за весь вечер.

* * *

За четыре дня до презентации гостиная дачи напоминала ставку командования.

Рабочая группа уже собралась в гостиной. За полторы недели бывшая дворянская комната окончательно превратилась в мастерскую – стеллажи с инструментами вдоль стен, лампы на гибких кронштейнах, компьютеры на отдельном столе. В центре, на специальном постаменте из дерева и бархата, стоял макет, накрытый белой тканью.

Я обвёл взглядом группу. Холмский, Воронин, Егоров, Лебедев. Художники – Пётр Константинович и Илья Андреевич. Проектировщики Андрей и Игорь. Все выглядели усталыми, но в глазах горел тот особый блеск, который бывает у людей, закончивших большое дело.

– Вы почти десять дней работали не покладая рук, – сказал я. – Пришло время увидеть результат.

Пётр Константинович подошёл к постаменту и одним плавным движением снял ткань.

Я замолчал. На несколько секунд просто замолчал.

Макет Драконьего яйца стояло перед нами во всём своём великолепии.

Двадцать пять сантиметров высотой, идеальной формы – и каждый миллиметр поверхности покрыт чешуёй. Тысячи мелких чешуек, каждая вылеплена и наклеена вручную, покрашена серебряной краской, имитирующей металл. Девять типов – от крупных у основания до мельчайших на вершине, с плавным, почти неуловимым переходом.

Каждая чешуйка инкрустирована кристаллом, имитирующим самоцвет. Зелёные – изумруды. Синие – сапфиры. Красные – рубины. Прозрачные – алмазы. Фиолетовые, с тем самым хамелеоновым переливом – александриты. И сотни средних камней всех оттенков, заполняющих промежутки. Общее впечатление – радужное мерцание, переливающееся при малейшем движении света. Как чешуя настоящего дракона, если бы драконы существовали.

Я начал обходить макет. Медленно, внимательно, профессиональным взглядом ювелира.

Работа филигранная. Переходы между типами чешуек плавные, без видимых стыков. Инкрустация ровная – ни один страз не выбивается из общего рисунка. Цветовой баланс идеальный: четыре стихии представлены равномерно, александриты создают акценты в ключевых точках.

Но яйцо – лишь холст. Главное – дракон.

Золотой пятипалый дракон обвивал яйцо от основания к вершине. Пятнадцать сантиметров чешуйчатого, когтистого, зубастого великолепия. Краска с металлическим блеском ложилась идеально, создавая иллюзию настоящего золота.

Я наклонился ближе, рассматривая голову. Морда выразительная – не злобная, а величественная. Глаза из крупных красных стразов, имитирующих рубины, горели внутренним огнём. Зубы из мельчайших белых кристаллов. Грива развевалась назад, создавая иллюзию движения, полёта. Хвост закручивался спиралью вокруг нижней части яйца – каждая чешуйка на хвосте прорисована отдельно.

И жемчужина. В пасти дракона покоилась жемчужина мудрости – крупная белая бусина, покрытая перламутровым лаком. Два сантиметра идеальной сферы, переливающейся в свете. Символ просветления, императорской мудрости.

– Пётр Константинович три дня лепил одну голову, – негромко сказал Воронин.

– Видно, – ответил я. – Выражение живое. Дракон как настоящий.

Основание – три яруса стилизованных облаков в традиционном китайском стиле, золотые, с завитками, символизирующими небо. Они создавали ощущение, что яйцо парит в воздухе, поддерживаемое небесными силами. А по краям облаков – мелкие стразы, завершающие композицию.

– Основание делали последним, – сказал Холмский. – Андрей рассчитал баланс, чтобы макет был устойчивым при любом наклоне стола.

Я проверил – слегка качнул постамент. Макет не шелохнулся. Стоял, как приклеенный. Молодец Андрей.

Я трижды обошёл вокруг постамента, каждый раз замечая новые детали. Вот здесь переход от зелёного к синему особенно удачен, вот тут чешуйки на брюхе дракона чуть крупнее, чем на спине, – анатомически верно. Вот тут облака переплетаются с хвостом – красиво, органично.

Я достал планшет с фотографиями оригинальных эскизов и начал сверять. Форма яйца – соответствует. Количество типов чешуек – девять, соответствует. Дракон пятипалый, восходящая поза – соответствует. Жемчужина в пасти – соответствует. Облака-основание – соответствует. Ни одного отклонения.

Я убрал планшет и повернулся к группе.

– Господа, – сказал я. – Это шедевр.

Они выдохнули. Все разом – как один организм. Воронин расправил плечи, Егоров позволил себе скупую улыбку. Пётр Константинович покраснел до кончиков ушей. Лебедев неожиданно хлопнул Холмского по спине так, что тот чуть не упал.

– Вы не просто старались, – продолжил я. – Вы создали произведение искусства. Когда настоящее яйцо будет готово – в серебре, золоте, платине, с настоящими самоцветами – оно станет одним из лучших творений дома Фаберже. А начало положили вы. Здесь, на этой даче.

– Что дальше, Александр Васильевич? – спросил Егоров.

– Заслуженный отдых, господа, – улыбнулся я. – И премия, которую супруга Семёнова так ждёт.

Через четыре дня узнаем, достаточно ли этого для победы.

Штиль ждал у ворот дачи. Я забрался в машину, и мы покатили обратно в Петербург – по тёмной загородной дороге, мимо заснеженного леса и редких деревенских огней.

– Куда, Александр Васильевич? – спросил Штиль.

– На Обводный канал. В «Астрей».

Он скосил глаза:

– Так поздно?

– Хеймдаль работает круглосуточно. И то, что я собираюсь сделать, лучше делать поздно ночью.

Штиль кивнул и больше вопросов не задавал. За что я его и ценил.

Бертельс. Николай Евгеньевич Бертельс, Грандмастер восьмого ранга, почётный член Гильдии, придворный ювелир. Человек, подкупивший моего подмастерье. Почти две недели он работал над своим проектом – императорский дворец из драгоценных металлов и камней. Работал, не подозревая, что я знаю каждый его шаг, каждый файл, каждую строчку расчётов.

Сто сорок лет в заточении научили меня терпению и умению выждать идеальный момент. И не зря.

Мы подъехали на Обводный около полуночи. Охранник у входа узнал меня, пропустил без вопросов. Мы спустились в подвал, в технический отдел.

Хеймдаль сидел за четырьмя мониторами в окружении россыпи пустых банок из-под энергетика. Выглядел бодрым – впрочем, он всегда выглядел так, будто для него время суток было условностью, не заслуживающей внимания.

– О, Александр Васильевич! – Он обернулся, блеснув очками. – Не ожидал вас так поздно. Хотя, учитывая вашу историю визитов, должен был ожидать…

Я поставил перед ним ещё одну банку энергетика.

– Артём Викторович, мне нужна твоя помощь.

Хеймдаль тут же открыл подарок и подвинул ко мне второй стул.

– Слушаю.

– Помнишь доступ к компьютеру Бертельса?

– Разумеется. Троян активен и здоров. Живёт себе, никого не беспокоит. Могу подключиться в любой момент.

– Тогда подключайся.

Хеймдаль развернулся к клавиатуре. Пальцы забегали, и вскоре на экране замелькали строки кода, окна подключения.

– Вошёл, – сообщил он через минуту. – Компьютер Бертельса включён, последняя активность зарегистрирована… полчаса назад.

Хеймдаль вывел на экран удалённый рабочий стол. Хаос иконок стал ещё гуще, чем три недели назад. Открыто окно браузера – сайт Гильдии артефакторов.

– Открой папку с проектом, – попросил я.

Хеймдаль нашёл её: «Имп_конкурс_проект_финал». Внутри – десятки файлов. Эскизы императорского дворца в Пекине – ещё более детализированные, чем в прошлый раз. Чертежи конструкции, расчёты артефактных контуров. Смета – пятьдесят восемь тысяч рублей. График работ. Презентация – двадцать пять слайдов.

– Открой презентацию, – попросил я.

Хеймдаль открыл. Я просмотрел – слайд за слайдом. Надо отдать Бертельсу должное: работа была серьёзная. Красивая, амбициозная.

Но мог ли этот дворец победить дракона? Вряд ли. Наш проект был другим – более живым, более дерзким, более символичным. Дворец – это архитектура. Драконье яйцо – это чистая магия.

Я оторвал взгляд от слайдов.

– Артём, удали всё.

Хеймдаль повернулся ко мне. За стёклами очков мелькнуло удивление.

– Серьёзно?

– Абсолютно.

– Удалить проект с компьютера?

– С компьютера, с серверов, из облачных хранилищ. И всё, что связано с этим проектом.

Хеймдаль снял очки, протёр их краем рубашки – жест, который я уже научился распознавать как признак серьёзных размышлений.

– Это… серьёзное вмешательство, Александр Васильевич.

– Бертельс нарушил правила первым. Подкупил моего мастера, пытался украсть информацию и получить конкурентное преимущество шпионажем. И он за это ответит.

Хеймдаль надел очки обратно.

– Понял. Но это займёт время. Нужно найти все копии…

– Я не тороплюсь.

Хеймдаль развернулся к клавиатуре и приступил к работе. Методично, как сапёр.

Папка «Имп_конкурс_проект_финал» на рабочем столе – удалена. Корзина – очищена безвозвратно. Поиск по всему компьютеру: «дворец», «конкурс», «императорский» – ещё несколько файлов в разных папках. Старые версии, черновики, забытые копии. Всё в корзину. Корзина – в небытие.

– Локальный компьютер чист, – доложил Хеймдаль. – Теперь серверы.

Бертельс оказался не совсем безнадёжен в плане цифровой гигиены – хранил резервные копии на домашнем сервере. Правда, пароль от сервера был «nikolai1965». Хеймдаль даже не стал комментировать – просто вошёл, нашёл папку «Backup_Проект» и стёр.

Затем пошли облачные хранилища. Бертельс синхронизировал туда презентацию – видимо, для доступа с разных устройств. Хеймдаль вычистил файлы отовсюду. Потом – электронная почта. Сервер его фирмы – копия презентации в общей папке. Удалена.

Наконец, Хеймдаль откинулся на спинку кресла, размял пальцы.

– Готово. Всё удалено.

– Проверь ещё раз.

Хеймдаль проверил. Каждый источник, каждое хранилище, каждый уголок цифрового мира Бертельса.

– Подтверждаю. Проект Николая Евгеньевича Бертельса больше не существует в цифровом виде. Нигде.

Я встал.

– Отличная работа, Артём.

Хеймдаль допил энергетик, смял банку и точным броском отправил её в мусорную корзину.

– Наверняка он обнаружит масштаб катастрофы только утром, – усмехнулся он. ≈ Паника будет эпической.

– У него целых четыре дня до презентации. Пусть побегает. Я же не изверг – дал ему шанс, не снёс всё в последний день…

– А если у него есть бумажные копии? Эскизы, чертежи?

– Наверняка, – кивнул я. – Бертельс – ювелир старой школы, бумагу уважает. Но без электронной презентации, без рендеров, без детальных расчётов и смет его шансы падают резко. Плюс психологический удар. Человек просыпается утром – а вся работа исчезла. Это не просто потеря файлов. Это потеря контроля. Потеря уверенности в собственной безопасности. Такое выбивает из колеи даже крепких людей. А Бертельс – натура нервная. Пусть теперь попляшет.

Хемдаль поправил очки на носу.

– Что ж, Александр Васильевич, ссориться с вами опасно…

– Я лишь отвечаю на удар. Спасибо, Хеймдаль. Я у вас в долгу.

– Всегда рад помочь, – откликнулся он. – Заходите ещё.

Мы со Штилем поднялись из подвала, вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие – мороз крепчал. Штиль молча открыл дверь машины.

– Теперь точно домой, – сказал я, садясь.

Машина тронулась.

Бертельс получил по заслугам. Хотел играть грязно – получил ответ. Не поджог, не нападение, не мёртвый камень в подушку. Элегантный, точечный, хирургический удар. Око за око, информация за информацию.

Через четыре дня – презентация. Драконье яйцо против того, что останется от имперского дворца.

Мне нравились наши шансы.