Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Никаких обсуждений не будет, – сказал Рамос и направился в том направлении, откуда мы пришли, обратно в недра колесного парохода, держа мушкет перед собой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В быстрой последовательности произошло несколько событий.

Топольский и Дюпен показались из-за северного края одной из увенчанных башенками стен, между ними шел оживленный разговор. Дюпен плелся под огромным грузом геодезических приборов, навьюченный, как вьючный мул, в то время как Топольский беззаботно прогуливался, широко жестикулируя, а его шляпа съехала набекрень.

Рамос бросился им наперерез. Он держал мушкет наготове, но я не думаю, что этого было достаточно, чтобы вызвать у них подозрения относительно его настроения. Мы с Мергатройдом следовали за мексиканцем так быстро, как только могли, но там, где мы спотыкались и поскальзывались на камнях, Рамос оставался уверенным в себе, как будто все годы военной службы научили его преодолевать любую местность.

– Коронель! – Я спешил за ним, уже задыхаясь от напряжения. – Мы должны позволить ему изложить свою версию событий!

Рамос не слышал меня или не хотел слышать.

– Я думал, что он будет последним, кто воспылает духом из-за русского, – сказал Мергатройд, поспешая рядом со мной.

– У лояльности есть свои пределы, Генри. Боюсь, что мастер Топольский только что обнаружил предел возможностей нашего друга Рамоса.

– Мексиканец, похоже, готов разорвать его на части.

– Тогда хорошо, что доктор будет под рукой. Хотя надеюсь, что обойдется без отрывания конечностей. – Я подгонял его, как будто он меня сдерживал. – Да ладно вам, Генри! Возможно, мы так же убеждены в виновности Топольского в этом деле, но в Англии мы допускаем презумпцию невиновности, по крайней мере, до тех пор, пока не заслушаем подозреваемых.

– Но мы же не в Англии, не так ли? – заметил Мергатройд. – Мы в какой-то ледяной глуши!

К этому времени наши крики уже вывели некоторых людей из палаток. Мортлок изо всех сил старался нас догнать, как и герр Брукер и графиня Косайл. Та, подобрав подол юбки, прыгала с одного участка ровной земли на другой, смеясь про себя, как будто все это предприятие было каким-то легкомысленным развлечением.

– Дюпен! – крикнул Рамос. – Отойдите от мастера Топольского!

Теперь он был всего в сотне шагов от них и, несомненно, на расстоянии мушкетного выстрела.

– Что случилось, коронель? – крикнул Топольский. – Мы возвращаемся – разве этого недостаточно?

Рамос выстрелил один раз, пуля прошла над головами двух мужчин. Дюпен вздрогнул и выронил несколько своих вещей, которые со звоном разлетелись по камням. Рамос перешел на шаг и перезаряжал оружие на ходу, делая это с почти бездумной эффективностью, как будто его пальцы были опытными пехотинцами, которые больше не нуждались в указаниях высшего командования его мозга.

Рамос крикнул: – Все это ложь, Дюпен! Это затонувшее судно – «Европа». С этими людьми случилось что-то плохое, и он привел нас на то же кладбище!

– Коронель, – крикнул в ответ Топольский. – Не подчиняйся Коуду! Совершенно очевидно, что ты все еще страдаешь от последствий его операции!

– Он совершенно вменяем! – закричал я. – Мы с Генри видели доказательства! – Я поднял регистрационный журнал. – Они так и не выбрались из этой бухты, мастер! Вы привели нас сюда под ложным предлогом, что эти люди выжили в своей экспедиции!

– Все не так, как вы себе представляете! Я могу все объяснить!

– Это будет здорово, – пробормотал Мергатройд.

Я снова крикнул: – Тогда объяснитесь!

– Колесный пароход пропал сразу же после обнаружения лагуны. Они пытались войти в него или выйти из него – неясно, что именно, – и попали под влияние тех ужасных течений и ветров, с которыми так храбро справился наш дорогой Ван Вут, прежде чем встретить свой конец на этих скалах. – Топольский остановился. Дюпен, стоявший рядом с ним на коленях, рылся в обломках своего снаряжения. – Некоторые храбрецы из «Европы» стремились сохранить свои находки, и поэтому они поместили обрывки информации в запечатанные бутылки, которые попали в открытые воды и, по милости божьей, затем во владение перуанского торгового судна… – Он помедлил. – Мне продолжать?

– Почему вы не упомянули, что предыдущая экспедиция пропала? – спросил я, пытаясь придать процессу спокойный, рассудительный тон.

– Коуд, ради всего святого, разберитесь в причинах.

– Я пытаюсь.

– Вы считаете себя человеком науки. Моряки – давайте не будем вдаваться в подробности – глубоко суеверный народ. Они не являются образованными, современно мыслящими людьми, такими как вы и я. Даже лучшие из них, такие как Ван Вут, не смогли бы подняться над той низменной частью своей натуры, которая все еще находится в плену невежества. Каждое его решение было бы окрашено совершенно неуместным осознанием того, что гораздо менее боеспособный корабль под управлением гораздо худшего капитана потерпел крушение. – Он умоляюще посмотрел на меня. – Зачем мне было обременять беднягу такой ненужной вещью, если это не имело никакого значения?

– Думаю, что это могло иметь какое-то значение, – сказал Рамос.

– Дорогой Лионель, не будешь ли ты так любезен направить этот мушкет в другое место?

– Вы пойдете со мной, хозяин. Мы вернемся на лодке, и я попрошу капитана Ван Вута заковать вас в цепи.

– Чепуха.

– Это не просьба. – Рамос выстрелил снова, на этот раз под таким низким углом, что пуля, должно быть, просвистела всего в нескольких дюймах от Топольского. Так же методично, как и раньше, Рамос начал перезаряжать оружие. – Меня наняли присматривать за экспедиционным отрядом и следить за тем, чтобы капитан Ван Вут и его люди придерживались буквы соглашения, если они будут колебаться. Но это не они лгали и обманывали других. Условия моей работы были нарушены.

Топольский низко пригнулся, словно ожидая нового выстрела.

– Хотите взять на себя ответственность, не так ли?

– Нет. Я малообразованный солдат. Герр Брукер или графиня Косайл могут взять на себя вашу роль. – Он пожал огромными плечами. – Мне безразличен ваш выбор.

– Я не хочу этого, – сказал Дюпен, как будто его кандидатура рассматривалась. – Я просто хочу сесть за бумагу и все обдумать. – Его ледяные глаза встретились с моими. – Мы обошли все вокруг, доктор Коуд! Я думаю, что есть пути внутрь. И пути наружу. Но об этом очень трудно думать. Как вы думаете, все начиналось вот так? – Он кивнул сам себе, как будто продолжая разговор в своей голове. – Я не думаю, что это было так. Думаю, так все и закончилось, когда что-то пошло не так. Я прикоснулся к камню! Я почувствовал, как он что-то шепчет мне. Где-то там есть двигатель!

Я показал юноше, что ему следует вернуться к палаткам. – Если вы способны успокоить свой грозный ум, Раймон, идите и сделайте это. – Затем, обращаясь к Топольскому: – С людьми на том пароходе случилось что-то ужасное. – Я похлопал по бревну. – Если это какое-то свидетельство, то все они заходили в ваше Сооружение. Один из них снова вышел, но только на то время, которое потребовалось, чтобы оставить нам сообщение. Затем беднягу затащила обратно та мерзость, что скрывается в этих стенах.

– Сообщение?

– Что мы должны уходить, пока у нас есть возможность.

Он покачал головой, насмехаясь над моими словами. – Несомненно, это уловка, чтобы отпугнуть нас. Что может быть лучше для сохранения тайны?

– Как вы объясните отсутствие тел?

– В этом нет необходимости. Они просто ушли в другое место. – Его взгляд снова метнулся к мушкету. – Лионель, как ты думаешь, смог бы ты найти в себе силы быть менее жестоким?.. – Рука Топольского внезапно дернулась, нащупывая что-то, спрятанное в складках его одежды. Низкое солнце блеснуло на почерневшем металле: в его пальцах был зажат изящный крошечный пистолет.

Рамос выстрелил. Я не виню его, поскольку в тот момент казалось вполне вероятным, что Топольский выстрелит в него первым. Коронель, поскольку он не был убийцей по натуре, стремился только обезоружить Топольского, и этого он добился. Пуля из его мушкета задела предплечье Топольского. Выстрел отозвался оглушительным эхом, казалось, отразившись от каждой поверхности вокруг нас, от гальки до нависающих над лагуной скал. Топольский, в свою очередь, вскрикнул и, возможно, собирался выронить пистолет. Но этот процесс был недостаточно быстрым, и из-за злобы или какого-то неконтролируемого импульса его поврежденной руки он нажал на спусковой крючок. Маленький пистолет сверкнул, и по какой-то милости пуля не попала в Рамоса.

Вместо этого она попала в меня.

Она пронзила мой живот, и я мгновенно понял – еще до того, как меня коснулся первый проблеск боли, – что я погиб. Хирург может извлечь пулю из мышцы, он может отрезать руку, раздробленную пушечным выстрелом, но когда пуля попадает человеку в живот, тут уж ничего не поделаешь. Не имело значения, что я был единственным хирургом на «Деметре»: даже если бы здесь присутствовала сотня таких, как я, обладающих всеми знаниями и инструментами современной медицины, это ни на йоту не изменило бы мою судьбу.

Я упал на землю. Началась агония. Я приготовился к ней, как человек готовится к визиту надоедливого гостя, но это не сделало само по себе зрелище более терпимым. Я застонал, сдерживая нарастающее давление мучений.

Рамос отбросил мушкет и подскочил ко мне. Мергатройд и Мортлок бросились к Топольскому, чтобы остановить его, когда маленький пистолет выпустил свое жало.

– Мне жаль, Сайлас, – сказал Рамос, и в его глазах появилась отчаянная печаль. – Я не это имел в виду!

Кровь закипела у меня во рту. Но я должен был поговорить с ним. – Это не ваших рук дело, Лионель.

– Возможно, все не так уж плохо.

Я покачал головой. Коронель знал то же, что и я. Он видел, как слишком много людей умирало подобным образом.

– О, Сайлас, – сказала графиня Косайл, склонившись надо мной с другой стороны. – Вы снова пошли и сделали это, не так ли?

– Что я сделал? – спросил я слабым голосом.

– Вы погибли из-за нас. Или скоро погибнете. – Она опустила глаза на кровавую трясину у меня на животе. – Честно говоря, вы будете настаивать на том, чтобы вам было тяжело. Со всеми вашими медицинскими познаниями, неужели вы не могли хотя бы найти способ покончить с собой безболезненно?

– Он стрелял в меня, – сказал я.

– Сайлас, это не так, и вы это знаете. Бедняга почти полностью лишен воли.

Несмотря на мою боль – возможно, даже из-за нее, – я не думаю, что когда-либо видел более прекрасное видение, чем лицо графини Косайл. Она была ангелом, окруженным желтым нимбом, ее глаза смотрели на меня с бесконечным упреком и бесконечным состраданием, как будто я согрешил против бога и тем самым заслужил вечное искупление.

– Я умирал раньше, – сказал я, и двери памяти снова открылись, в то время как остальная часть меня закрылась, как город, в котором заканчивается сезон. – Я умирал, не так ли?

Графиня Косайл печально кивнула.

– Много раз. Много, много раз.

– Почему… – с трудом выдавил я из себя сквозь кровавый ком во рту. – Почему это происходит со мной?

– Потому что вы не хотите взглянуть правде в глаза и понять, что нужно делать с «Деметрой». – Она протянула руку и погладила меня по волосам. – Но сейчас нет смысла мучить себя из-за этого. Что сделано, то сделано. Увидимся в следующий раз, доктор Сайлас Коуд. Наслаждайтесь сном мертвеца, пока можете.

Рамос обнял ее за плечи. – Графиня, мы должны перебраться на возвышенность.

– В чем дело, Лионель?

Он кивнул в сторону лагуны. – Из-за этого.

Я медленно повернул голову. Даже когда я лежал, умирая, и проливал свою кровь на камни, я хотел узнать, что встревожило моего друга. Затуманенным взором я смотрел на воду.

Сначала я не мог понять, что я вижу.

Мыс двигался. Выпуклый лоб этого похожего на череп образования ожил. Он менял форму, опускался все ниже, тек и обвисал, словно безмолвно демонстрируя хорошо известный студентам-анатомам процесс медленной деформации, который поражает все костные структуры на протяжении всей жизни.

– Оползень, сэр, – сказал Мергатройд с пересохшим ртом.

«Оползень» – не совсем подходящее слово для описания того, что мы наблюдали. Половина горы отделялась, падая под действием силы тяжести. Единственной причиной, по которой это выглядело таким тяжеловесным, было то, что мыс находился в трех милях от нас.

– Это не могло произойти просто так! – запротестовал мастер Топольский.

– Должно быть, стрельба спровоцировала это, – сказал Рамос. – Я слышал о таких вещах в горах. Один-единственный выстрел может обрушить завесу льда и снега, достаточно большую, чтобы сровнять с землей целый город.

Нижняя часть каменной глыбы начала обрушиваться на лагуну. Поднялся огромный пушистый занавес из белой пены, быстро скрывший остальную часть процесса, как будто эта встреча природных стихий – земли и воды – была в некотором роде неприличной и должна была быть скрыта от наших пристальных взглядов.

– Всплеск не даст нам выбраться отсюда, сэр, – сказал Мортлок.

– Нас беспокоит не всплеск, – холодно ответил Рамос. – Это перемещение воды. Будет волна. Очень значительная волна. Мы должны двигаться!

– Уже слишком поздно, – сокрушалась графиня Косайл. – Никто из нас не выживет. Рельеф местности не позволяет этого сделать. Форма этой лагуны будет ограничивать воду во все более мелком объеме. Поскольку волна должна куда-то выходить, она будет набирать высоту. Я думаю, теперь мы знаем, почему «Европа» налетела на эти скалы. Она была подхвачена и перенесена сюда подобным катаклизмом, который, несомненно, сокрушит нашу собственную «Деметру».

Волна теперь была ближе, гоня перед собой холодный, влажный ветер.

– Что мы можем сделать? – спросил Мергатройд.

– Ничего, – решительно сказал Рамос. Он посмотрел на меня сверху вниз со слабой улыбкой. – Я думаю, каждый человек в конце концов задумывается о том, как он умер, Сайлас. Что касается меня, я всегда считал, что здесь замешан порох. Оказывается, я был прав в этом отношении. Но не предусмотрел именно этих обстоятельств.

На последнем издыхании мне удалось невесело усмехнуться, прежде чем я снова умер.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вода брызнула мне на правую щеку, и я пришел в сознание. Моя левая щека лежала, прижавшись к столу, на котором я впал в оцепенение.

– Извините, – сказал Мортлок без особого сочувствия в голосе. – Я не хотел опрокинуть на вас этот стакан. Я просто хотел вас подтолкнуть, и…

Я оторвал свою звенящую голову от стола. Моргнул, но все вокруг упорно оставалось расплывчатым. Мой собственный почерк превратился в размытое фиолетовое пятно. В голове пульсировала боль. Отчасти эта пульсация была вызвана постоянным гулом двигателей «Деметры», но не полностью. Я нащупал очки. Какая-то часть мира снова оказалась в центре внимания, но не вся.

– Волна, Мортлок, – сказал я, все еще находясь на грани между сном и явью.

– Волна, сэр?

– Лагуна и колесный пароход. Мыс… – Но я замолчал, мгновенно и с болью осознав, что мои слова не имеют смысла для этого человека, а моя болтовня была всего лишь последствием слишком яркого сна. – Простите меня.

– С вами все в порядке. Со мной происходит то же самое, когда меня слишком внезапно выдергивают из постели. – Его взгляд опустился на промокшие остатки моей рукописи, на которые он опрокинул мензурку. Работа таяла у меня на глазах, буквы превращались в листья водорослей, видневшиеся сквозь подводный мрак. – Вы ведь сможете повторить это еще раз, не так ли? – спросил он, искренне переживая за мои напрасные труды.

– В ваших устах это звучит так же просто, как покрасить забор. – Но, поборов тщеславие, я согласился с его доводами. – Да, я переделаю это, а в идеале улучшу то, что было раньше. По правде говоря, я сам себя загнал в угол. Я чувствовал, что повествование требует привнесения драматизма, поэтому придумал что-то драматичное. Единственная трудность заключалась в том, что в итоге драма убила весь мой состав персонажей. Боюсь, я немного перестарался.

– Это было немного неосторожно, – сказал Мортлок.

– Что ж, вы разбудили меня не просто так. Неужели капитан все-таки решил поступить разумно и повернуть корабль обратно? Этот узкий проход едва не стоил нам двигателя, а эти ледяные стены, возвышающиеся вокруг нас, выглядят так, словно они рухнут, если мы просто подышим на них.

– Нет, мы не разворачиваемся. На самом деле, мы идем все дальше, как хорек за барсуком. – Он приложил ладонь рупором к уголку рта и понизил голос до полушепота. – Они не хотят, чтобы я сообщал вам об этом до официального сообщения, но думают, что близки к тому, чтобы найти это. Все очень взволнованы, но стараются этого не показывать.

– Благословенная трещина Топольского, – сказал я, с трудом веря, что это может быть правдой. – Что ж, будем надеяться, что это все, на что он рассчитывал. И будем надеяться, что «Деметре» будет так же легко уйти, как и попасть внутрь.

Мортлок ушел. Я налил себе еще одну порцию радия, чтобы прогнать дурные мысли, вертевшиеся у меня в голове. Теперь стало понятно, что между волной и моим пробуждением было видение, как я, спотыкаясь, продвигаюсь по каменному туннелю, стремительный кошмар, наполненный ужасной уверенностью в том, что сам уже мертв. Чем больше я зацикливался на этой интерлюдии, тем больше она вытесняла ужас перед волной и моей смертью на скалах. Я решил, что это был не новый сон. У меня и раньше такое бывало, и всегда это возникало в тот момент, когда я сталкивался с отраженным видением моего собственного черепа, смотрящего на меня из глубины души. Только доза радия могла уничтожить последние обрывки этого сна, но с каждым разом ее действие оказывалось все менее длительным, и доза должна была быть все сильнее. Теперь я почти мог видеть его чудесное, убаюкивающее свечение при свете лампы в каюте.

– За современное чудо нашего времени, – сказал я, поднимая пустой стакан в знак приветствия. – И за вечное избавление от дурных снов.

Когда сквозняк сделал свое дело – я почувствовал себя, по крайней мере, немного отдохнувшим и несколько освобожденным от оков кошмара, – я закрыл за собой решетчатую дверь и двинулся по центральному проходу, пока не добрался до рубки управления «Деметры».

Капитан Ван Вут стоял позади старшего пилота Мергатройда, который отвечал за управление дирижаблем, сидя в своем брезентовом кресле и действуя сложным набором рычагов с медными ручками, которые управляли нашим полетом. Над креслом пилота, на виду у Мергатройда и Ван Вута, располагались многочисленные циферблаты, каждый из которых представлял собой миниатюрное ювелирное изделие, покрытое радием.

– Пропеллеры, лейтенант Мергатройд.

– Пропеллеры, капитан.

– Угол падения три градуса.

– Угол падения три градуса, капитан.

– Поверните на восемь градусов влево.

– Восемь градусов влево, капитан.

Так все и шло: Ван Вут отдавал, казалось бы, бесконечный список спокойно сформулированных приказов, а Мергатройд повторял и выполнял эти команды, как будто эти двое были разными организационными компонентами некоего большего организма, наиболее полным выражением которого была «Деметра».

Рубка управления была с трех сторон окружена большими, продуваемыми сквозняками иллюминаторами, скошенными вниз. По обеим сторонам проплывали ледяные стены, крутые, как в каньоне. Они тянулись дальше, исчезая во мраке. Солнце в это время стояло низко, и мы уже двигались по погруженным в густую тень глубинам траншеи. Наша наполненная водородом оболочка, вздувшаяся над гондолой, казалась призрачной массой, на ее боках едва угадывались последние слабые лучи солнечного света. По левому и правому борту, соединенные с корпусом и гондолой стойками, проводами и тросами управления, находились наши четыре двигателя: два спереди, два сзади. Три двигателя пыхтели и вращали винты; четвертый (ведущий двигатель по левому борту) был неисправен, его винт разбит вдребезги. Двумя неделями ранее судно налетело на ледяную глыбу, и винт нельзя было починить, пока «Деметра» не добралась до берега.

Мастер Топольский и месье Дюпен стояли у передних иллюминаторов, держась за поручни безопасности. Герр Брукер, знаменитый австро-немецкий промышленник, сверялся с показаниями своих наручных часов, несомненно, сравнивая их с хронометрами, расположенными в рубке управления. Некоторые из них показывали наше местное время, в то время как другие показывали время в крупных городах севера.

Рамос сидел рядом с Мергатройдом спиной ко мне, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Даже когда палуба накренилась, когда ветер изменил наш курс, он оставался доблестно невозмутимым.

– Мы его нашли? – спросил я.

– Мы кое-что нашли, Сайлас, – ответил Рамос тихим, доверительным тоном. – Эта траншея неуклонно углублялась на протяжении почти пяти миль. Как вы можете видеть, сейчас мы почти полностью погрузились в нее, и нам еще предстоит углубиться. Однако я бы предостерег вас от слишком поспешных надежд. Ложные тревоги случались и раньше.

– Но ни одной, ради которой стоило бы выдергивать меня сюда.

– Посмотрим. – Он слегка повернулся, и стал виден его массивный профиль. Это было лицо, высеченное из камня, с челюстью-валуном, гранитными гранями и лбом, похожим на нависающий утес. Он был совершенно лыс, его череп был покрыт шрамами и вмятинами от жизни, слишком интересной и жестокой для простого описания. Единственным повреждением, происхождение которого я мог с уверенностью определить, был участок покрасневшей кожи на затылке. Это был заживающий ожог, который был неизбежным побочным эффектом лечения радием, полученным им ранее во время нашей экспедиции. Лучи радия полностью устранили аневризму головного мозга; небольшое воспаление вышележащих тканей, несомненно, было малой ценой за его жизнь.

– В любом случае, мы никогда не заходили так глубоко. Я не думал, что вы захотите это пропустить.

– Вы правы. – Я оглядел раскачивающуюся рубку в поисках того, чего я одновременно боялся и жаждал, токсина, который сам по себе был нейтрализатором. – Где…?

– Мисс Косайл? – Его слабая улыбка выдала понимание моего интереса к этому приводящему в бешенство, обольстительному экземпляру. – На улице, Сайлас, рискует шеей и конечностями.

Комнату озарила вспышка, подобная молнии. Молния есть всегда, – подумал я про себя, как будто эти слова были стихотворной строчкой, заученной наизусть из какого-то забытого стиха, лишенной смысла, но все же несущей в себе убежденность в первостепенной важности.

Всегда молния.

Но на самом деле это был не шторм, даже отдаленный. Над нами не было облаков, и их не было на горизонте, когда мы опустились ниже уровня поверхности. Источник этого разряда был гораздо ближе, и его происхождение стало мне ясно, когда вторая вспышка последовала сразу за первой. Обе пришли непосредственно снаружи гондолы, с узкого смотрового трапа, который опоясывал конструкцию, обеспечивая ограниченный доступ к двигателям, стойкам и так далее.

– Она склонна к самоубийству! – воскликнул я.

Поплотнее запахнув шинель – по крайней мере, предусмотрительно одевшись потеплее, когда выходил из каюты, – я подошел к двери левого борта и выскользнул наружу, плотно закрыв ее за собой. Это действие может показаться достаточно обыденным, но до этого я всего несколько раз выходил за пределы гондолы и никогда – при подобных обстоятельствах. Все было по-другому, когда мы парили в облаках или высоко над неизменным, далеким зеркалом океана. Там понятия скорости и высоты становились абстрактными, и я обнаружил, что мое головокружение (правильнее было бы сказать, акрофобия) легко проходит. Однако теперь не было никаких сомнений ни в нашей высоте, ни в нашем движении. Ледяные стены скользили мимо со скоростью, от которой у меня опять кружилась голова – не потребовалось бы большой ошибки в нашем курсе, чтобы врезаться в эти стены, – в то время как дно ледяной впадины все еще было достаточно далеко под нами, чтобы вызвать тошнотворное ощущение высоты. Не имело значения, что дирижабль теперь летел примерно на уровне поверхности по отношению к общему ледяному покрову, покрывающему Антарктиду. Основание под нами уходило вниз так круто, что с таким же успехом мы могли находиться на высоте сотен футов над твердой скалой. Я был как канатоходец между небоскребами.

Двигатели ревели. Воздух был ледяным. Но, к счастью, ветер почти не обдувал мою кожу и не пытался сбросить меня в пустоту.

Я двинулся по проходу, пока не оказался почти рядом с мисс Косайл. Она перегнулась через хлипкую проволочную изгородь, которая служила единственной защитой на краю прохода. Одетая, как эскимоска, в желтые меха, она стояла одной ногой в сапоге на палубе, а другую отставила за спину, едва касаясь борта гондолы, и так сильно наклонилась вперед, что можно было представить, что в любой момент может упасть. И это без учета громоздкого фотоаппарата и лампы-вспышки, которые она держала перед собой.

– Мисс Косайл, вы просто невыносимы! – крикнул я, перекрывая рев двигателей. – Как ваш врач, я прошу – требую – чтобы вы немедленно вернулись внутрь! – Я снова ахнул. – Боже мой, на вас даже нет перчаток!

– С этим старьем в перчатках не разберешься, Сайлас, – сказала она, улыбнувшись в мою сторону и тут же снова уставившись в камеру. – Но все в порядке. Когда перестаю их чувствовать, я понимаю, что пора зайти внутрь, сменить кассету и окунуть пальцы в стакан теплого бурбона. – Вспышка сработала снова. Свет пульсировал на борту «Деметры», обводя двигатели, стойки, гондолу, оболочку, в то время как меньшая его часть очерчивала огромные, неприступные ледяные стены, между которыми мы скользили. – О, это хороший снимок. Это будет круто!

– Если вы не доживете до того, чтобы увидеть это напечатанным, какой в этом смысл?

– Не будьте таким занудой, Сайлас. Девушка должна делать то, что должна. Особенно в моем положении!

– Сколько бы ни платила вам «Дейли Юпитер», я надеюсь, это того стоит.

Покачав головой, прикрытой капюшоном, она неохотно уступила моему беспокойству, отодвинулась от ограждения и поставила обе ноги на трап. – В любом случае, на данный момент я закончила. Нельзя слишком быстро использовать эти вспышки, иначе мне нечем будет светить, когда мы доберемся до подземного мира. Кроме того, нужно напечатать текст. – Она сунула камеру мне в руки. – Держите. Помогите девушке, ладно?

– Я благодарен за звук этих двигателей, – сказал я. – Это единственное, что помогает мне уснуть, если не считать граммофона герра Брукера и адского стука вашей пишущей машинки.

– Люди в Покипси должны знать, что с нами происходит, Сайлас. Но вам не стоит жаловаться. Фрици подарил мне самую легкую и бесшумную пишущую машинку из когда-либо созданных.

– В таком случае, передайте герру Брукеру, что с ней еще нужно кое-что доделать.

Я уже был готов вернуться в гондолу, когда она внезапно взяла меня за руку. – Смотрите. Подъем впереди становится круче. Боже правый, мы действительно начинаем спускаться!

Я с трудом сглотнул, борясь со страхом. – Если Топольский хотел зарыться в Землю, ему следовало взять с собой проходческий комбайн, а не дирижабль!

– Как знать, может быть и то, и другое. – Ее капюшон касался моего лица, оторочка из меха щекотала мне щеки. – Вы странная рыба, вы знаете об этом?

– Я странная рыба?

– Вы подписались на это, как и все мы. Вы всегда знали, что, по мнению этого глупого казака, он найдет. Так почему же вы ведете себя так, будто никто никогда не говорил вам, что мы ищем вход в полую Землю?

– Я был прекрасно осведомлен о его намерениях, мисс Косайл, – спокойно ответил я. – Я просто не верил, что хоть что-то из этого может быть правдой. Тем не менее, это была работа. Мои обязанности требовали, чтобы я заботился о благополучии экипажа и экспедиционной группы, а не покупался на всякую чепуху о дырах на дне планеты.

– Это позор. Потому что, похоже, мы действительно нашли свою дыру, не так ли?

Пол перед нами не просто становился круче. Он превратился в почти вертикальную шахту, дно которой было чернее чернил.

Боже мой. Там не было… ничего.

– Выше нос, Коуд, – сказала Косайл.