Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Аластер Рейнольдс
Наизнанку

Моей жене, конечно

Врачу, исцелися сам.

Евангелие от Луки, гл. 4, ст. 23.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из кошмара меня вырвали шаги. Они настойчиво приближались: тяжелые подошвы стучали по старым, скрипучим доскам. Я пришел в себя, сидя за письменным столом и уткнувшись лицом в страницы своей рукописи. Поднял голову и ущипнул себя за слипшиеся уголки глаз. Пенсне лежало передо мной на столе, слегка перекошенное из-за того, что на него надавил мой резко опустившийся лоб. Я расправил пенсне, приложил к носу и плеснул на лицо водой из глиняной банки с пробковой затычкой.

Шаги затихли. Раздался стук в дверь, за которым тут же последовал звук ее открывания.

– Входите, Мортлок, – сказал я, поворачиваясь на стуле и делая вид, что меня отвлекли от невинного занятия.

Высокий сутулый мичман просунул голову и плечи в каюту с низким потолком.

– Как вы узнали, что это я, доктор Коуд?

– У вас своеобразные манеры, Мортлок, – любезно заметил я. – У каждого свои манеры, и я запомнил ваши. Рано или поздно, если мы не потерпим кораблекрушение, я, наверное, узнаю манеры каждого на этом судне. – Я демонстративно промокнул рукопись, хотя чернила на моем последнем дополнении уже несколько часов как высохли. Я как раз закрывал кожаную обложку, когда мой взгляд упал на маленькую табакерку с машинной гравировкой, которая все еще стояла на столе и была раскрыта, выставляя свое содержимое. Холодный ужас от этого пронзил меня. – Как поживает ваш зуб? – немного поспешно спросил я.

Мортлок стянул шарф и коснулся челюсти. Она все еще была слегка припухшей, но воспаленной гораздо меньше, чем четыре дня назад, когда я занимался абсцессом.

– Гораздо лучше, доктор, большое вам спасибо, сэр.

– Повернитесь. Дайте мне взглянуть на вас сбоку.

Мортлок сделал, как ему было велено, подарив мне драгоценные секунды, необходимые для того, чтобы надежно спрятать табакерку в ящик стола. – Да, – кивнул я. – Да, очень хорошо. Продолжайте принимать настойку, которую я вам дал, и в ближайшие дни почувствуете устойчивое улучшение. – Я посмотрел на него поверх пенсне. – Я всегда рад вашей компании, Мортлок. Но есть ли что-нибудь еще, кроме абсцесса?

– Это насчет коронеля, сэр. Его немного ударило на палубе. Он был без сознания, а теперь пришел в себя, но вырывается, извивается и ругается на своем родном языке…

– По-моему, это испанский. Или, по крайней мере, его разновидность, распространенная в Новой Испании. – Я слегка расслабился, полагая, что Мортлок не придал значения ни табакерке, ни ее внезапному исчезновению. – Каков был характер травмы?

– На его башку со всего маху упал блок и свалил его на палубу. – Мортлок сделал выразительное рубящее движение. – Мы меняли курс, искали ту щель в скале, и коронель просто случайно оказался не в том месте, когда оборвался канат. Было немного крови, но его голову не размяло, как от сильного удара, поэтому мы подумали, что с ним все будет в порядке, если просто усадить его и дать глотнуть рома, сэр…

Я содрогнулся при мысли о том, что в рану бедняги будут тыкать пальцами люди, которые едва умеют читать, не говоря уже о том, чтобы поставить компетентный диагноз. – Немедленно доставьте его ко мне, Мортлок.

– Как вы думаете, что это?

– Не берусь строить догадки. Но если у него сотрясение мозга, то даже при отсутствии перелома черепа может наблюдаться повышенное внутримозговое давление. – Я полез под стол за одной из нескольких элегантных коробочек, которые принес с собой. – А теперь поторопитесь, Мортлок! – продолжал я, воодушевленно повышая голос. – И будьте так добры, передайте мистеру Мергатройду или самому капитану Ван Вуту, что было бы чрезвычайно полезно, если бы судно в течение следующего получаса держало постоянный курс.

– Мастер может поворчать по этому поводу, доктор, если это замедлит наши поиски.

Я мрачно кивнул. – Он обязан это сделать. Но я напомню ему, что стараюсь спасти его военного советника.

Мортлок удалился, и его шаги зазвучали вдали. Я немного посидел неподвижно, собираясь с мыслями и размышляя над иронией судьбы: сначала я спрятал одну красивую коробочку, а потом открыл другую. И то, и другое было прекрасно сделано и по-своему жизненно важно для моей работы. Спрятанной коробочкой была нюхательная табакерка с опиумом, который я употреблял сам, чтобы погрузиться в забытье без сновидений. В другой лежала трепанационная скоба французского производства, безупречного качества, которую мне никогда не приходилось использовать на живом человеке.

Я боялся – нет, надеялся, – что такое положение дел вот-вот изменится.

– Ты готов к этому, Сайлас? – спросил я себя вслух. – Твое первое настоящее испытание в этом путешествии? Твое первое настоящее испытание любого рода?

Я открыл крышку трепанационного бандажа, представляя, как экзаменаторы колледжа с сомнением смотрят на мои неуверенные попытки. Мужчины в черном с суровыми лицами, люди с лондонскими манерами, ветераны беспокойных плаваний и кровавых сражений, люди, для которых резать и распиливать было так же легко, как дышать, люди, для которых крики были просто своеобразной музыкой их профессии. Что за высокомерие заставило меня подумать, что я когда-нибудь смогу присоединиться к их рядам? Я был выходцем с Запада, без связей: бедный провинциальный хирург из Плимута (но корнуэльской крови, как я напоминал всем, кто соглашался слушать), сорока четырех лет от роду (и, следовательно, давно миновал тот возраст, в котором большинство хирургов совершают свои первые путешествия), простой ассистент хирурга (и все же единственный хирург любого рода) на пятиразрядном шлюпе под командованием капитана-голландца. Капитан был добр, но его корабль был старым, команда уставшей, запасы провизии истощались, а условия нашего рейса были крайне сомнительными.

Так вот как я намеревался продолжить свой путь?

Блестящие детали трепанационного бандажа лежали в укромных уголках на фиолетовом войлоке. Металлические детали были украшены гравировкой, ручки из черного дерева. Такое великолепное мастерство при таких грубых целях. Мои пальцы дрожали, когда я потянулся, чтобы извлечь детали, похожие на сверло.

Подавив приступ стыда, я достал табакерку и поспешно взял понюшку, чтобы успокоить нервы и прогнать последние следы кошмара. Это была привычка, которая становилась все более обыденной, особенно по мере того, как мы продвигались все дальше на север вдоль норвежского побережья. После отплытия из Бергена ситуация ухудшилась, и кошмар повторялся с нарастающей регулярностью. Я принимал все больше и больше нюхательного табака, чтобы справиться с его последствиями, но с меньшим успехом.

Эти кошмары не были похожи ни на что пережитое мной до того, как я ступил на «Деметру». В них я обнаруживал себя бредущим по едва освещенному каменному коридору, одетым в капюшон, маску или шлем, охваченный ужасным осознанием того, что я сам мертв, всего лишь неуклюжий труп с пустыми глазницами и ухмыляющейся челюстью. Я не мог определить причину этих мучений, кроме как предположить, что после долгих часов взаперти в своей каюте, в обществе одних только книг, зелий и хирургических инструментов, мой разум нездоровым образом сосредоточился – на тонкой мембране, отделяющей живых от мертвых.

Моя единственная надежда заключалась в провале нашей экспедиции – или, лучше сказать, в том, что она прекратится. Возможно, мне было бы легче, если бы мы повернули домой, когда прочесывали бесконечные унылые мили норвежского побережья в поисках проблеска чего-то, в существование чего по-настоящему верил только один человек – и то не самый трезвый и надежный из нас, – а дни становились холоднее, море – суровее, лед – обильнее, запасы – мизернее, корабль все больше изнашивался, общий моральный дух ослабевал, и мрачный капитан-голландец все более откровенно сомневался в наших шансах. Я прекрасно понимал, что это была трусливая надежда. И все же, испытывая такие страдания, как морская болезнь и дизентерия, не говоря уже о других обычных тяготах морской жизни, я с радостью заявил бы о своей трусости всем, кто согласился бы меня слушать.

Я снова спрятал табакерку к тому времени, как раненого коронеля доставили в мою каюту. За эти минуты я успел подготовить главный стол, освободив его от книг, журналов и рукописных страниц, и убедился, что у меня под рукой нужные инструменты и снадобья. Коронель Рамос находился в состоянии сильного возбуждения, когда мичманы втолкнули его в помещение, и был крупнее и сильнее любого из них даже в своем нынешнем состоянии. Потребовалось четверо, чтобы уложить его на стол, и им пришлось повозиться, чтобы привязать его, пока он извивался, как мускулистый угорь.

– Он был безоружен, когда возбудился? – спросил я Мортлока, который был одним из четырех помощников и единственным мичманом, которого я знал по имени.

– В этом-то и заключается удача, доктор. Он всегда полирует свое кремневое ружье, и оно было у него в одной руке, а трубка для чистки – в другой, когда упал блок, и ружье выпало. Мистер Мергатройд завладел им до того, как его смыло через планшир, но я думаю, что если бы он этого не сделал, а коронель все еще держал бы его в руках, вы бы извлекли пулю из одного из нас.

– Тогда давайте будем благодарны за маленькие милости.

Поскольку рана была у него на затылке, я распорядился, чтобы его положили на стол лицом вниз. У него было обильное кровотечение, поэтому я протер пораженный участок так осторожно и тщательно, как только мог, стараясь не давить на кость, пока не убедился, что серьезного перелома нет. Моему осмотру помог тот факт, что Рамос был совершенно лыс, не только на макушке, но и по всей своей массивной голове в форме валуна. Немного волос все еще росло, но он сбривал их каждое утро, оставляя только бороду и усы, за которыми ухаживал с такой же преданностью, как за своим оружием.

– Выглядит не так уж плохо, – заметил Мортлок.

– Нет ни пробитого черепа, ни каких-либо переломов, которые я мог бы обнаружить. Он сделан из прочного материала, наш коронель. Но удар повредил его мозг, что привело к его нынешнему расстройству. Вероятно, наблюдается повышение давления – крови или мозговой жидкости, – которое необходимо снять с помощью трепанации.

Взгляд Мортлока скользнул к изысканному французскому изделию, лежащему в открытой коробке.

– Вы собираетесь проткнуть его этой лягушачьей штукой?

– Это единственное, что может его спасти. – Я посмотрел на четверых мужчин, которые вошли с коронелем. – Это, вероятно, причинит ему некоторый дискомфорт, и вы должны быть к этому готовы. Но я уверен, что процедура сработает, если мы будем действовать быстро. – Я поправил пенсне на носу, чтобы оно не съезжало на кончик. Закатав рукава, я взял скобу и принял наиболее удобное и устойчивое положение для процедуры.

Без предупреждения в каюту ворвались мастер Топольский и миледи Косайл. Первый был облачком черного, вторая – призраком в желтом. Я оторвал взгляд от своих приготовлений, прищурившись сквозь выбившуюся прядь волос.

– Что это? – спросил Топольский в своей тяжелой одежде, распахнутой ветром и мокрой после пребывания на палубе.

– Неотложная медицинская помощь, мастер Топольский.

– Доктор собирается заняться им, – объяснил Мортлок с таким рвением, словно только что получил должность ассистента хирурга. – Понимаете, его мозг не может делать вдохи и выдохи, поэтому он сжимает его мысли.

– Весьма похвальное резюме, – сказала миледи Косайл, сцепив пальцы домиком. – Полагаю, мистер Мортлок скоро напишет стандартную монографию на эту тему?

Мортлок с сомнением посмотрел на меня.

– Эта юная леди снова говорит с сарказмом, доктор?

Я сочувственно кивнул мичману, который изо всех сил старался удержать Рамоса на месте. – Не обращайте на нее внимания, Мортлок. Вы отлично справляетесь.

– А есть ли в этом необходимость? – спросил Топольский, нависая над столом. – Коронель – крепкий мужчина, которому свойственна энергия. Ему просто нужно немного отдохнуть, а не сверлить его, как бочку из-под бренди. – Его тон стал резче. – Он все еще нужен нам, Коуд!

– И моя цель – обеспечить, чтобы он оставался в нашем распоряжении, мастер.

Рамос что-то пробормотал, лежа на столе. Для меня это прозвучало как «тресе», что по-испански означает «тринадцать».

Он был не чистокровным испанцем, а гражданином Новой Испании. Он был солдатом – отсюда и его звание, – но теперь он не был верен ни армии, ни королю и предлагал свои услуги по найму таким людям, как Топольский. Я очень немного знал о нем, потому что Рамос был молчаливым человеком, полной противоположностью своему неистовому хозяину. Но время от времени мы разговаривали, обычно в тихие моменты между вахтами, когда один из нас мог столкнуться на палубе с другим, задумчиво наблюдающим за морем.

Какие-то политические или религиозные трудности – скорее всего, одно и то же – вынудили его покинуть Америку: я немного разобрался в этом, собирая воедино те крохи биографии, которые Рамос случайно рассказал во время наших почти безмолвных бесед. Восстав против своего отца, Рамос проникся симпатиями к движению за независимость, возглавляемому иезуитом Идальго.

– Перед судом инквизиции предстали люди и получше меня, – признался мне Рамос. – Но у меня были средства уехать, а у них не было. Это не делает меня храбрым, просто я сообразителен.

Теперь этот великан с тихим голосом – Рамос – сказал, что своим ростом и силой он обязан своей матери, которая была родом из криолло, – лежал на моем столе, скуля и пуская пену изо рта. Я был рад, что его лицо было повернуто к полу, потому что не смог бы смотреть ему в глаза, когда начал работу со скобой.

– Тресе, – пробормотал Рамос. Затем, после паузы: – Синко.

Я сильно, но неуклонно надавливал на скобу, одновременно поворачивая ручку с медленной, постоянной скоростью. Долото с тремя наконечниками уже вгрызалось в кость, оставляя бороздку размером с монету. Мортлок то и дело поглядывал на мою работу, а затем отводил взгляд, в то время как трое других мичманов, казалось, были не в состоянии даже взглянуть на меня. Я не винил их за это: трепанация вряд ли была чем-то, с чем можно столкнуться в обычной жизни моряка.

– Вопрос терминологии, если позволите?

Пот уже заливал мне глаза. Впервые с тех пор, как я покинул Берген, в моей каюте не было невыносимо холодно. Я прервал работу и снова поправил волосы и пенсне.

– Конечно, миледи Косайл.

– Ла бихилья… – сказал Рамос с ноткой растущего беспокойства. – Ла бихилья! Ла бихилья… де…

– Относительно процедуры, которую вы применяете. – Миледи Косайл все еще держала пальцы домиком, постукивая кончиками по губам в перерывах между произнесением слов. У нее были идеальные губы, подумал я. Даже кисть Гейнсборо не смогла бы передать их полноту. – Я сталкивалась с термином «трепанация», а также с термином «трепинация». Как вы полагаете, эти две формы этимологически связаны?

Я возобновил свои занятия. – Не могу сказать, что придавал этому вопросу большое значение.

– Но все же… могли бы вы предположить?

– Полагаю, мог бы.

Даже когда мои глаза были прикованы к месту операции, я все равно заметил радостную реакцию миледи Косайл на мой ответ. Она подскочила вперед, радостно захлопала в ладоши, ее перья весело подпрыгнули, прежде чем она снова сцепила пальцы.

– Тогда вы ошибаетесь, доктор Коуд! Эти две формы этимологически совершенно различны! Я удивлена, что вы не знали об этом.

Я продолжил свою работу.

– Пожалуйста, просветите нас, миледи.

Рамос сказал: – Тресе… синко. Тресе… синко! Ла бихилья де пьедра! Ла бихилья!!

– Трепанация происходит от trepanon, которое, в свою очередь, происходит от греческого trupanon, что означает инструмент для сверления отверстий. Трепинация – или trephine – происходит от латинского, в частности, tre fines, или три конца. Был ли последний термин впервые введен Фабрициусом аб Аквапеденте или Джоном Вудоллом столетием позже, это вопрос, который еще предстоит решить.

Я оторвался от своей работы и кивнул. – Спасибо, миледи. Я уверен, что все мы очень просвещенные люди.

– Не обращай внимания на просвещение, – сказал Топольский, наклоняясь очень близко к буровой площадке. Русский был плотным, с большим животом, мужчиной лет сорока, с широким лицом херувима, плотно обрамленным густой курчавой бородой, бакенбардами и челкой. У него были искрящиеся, пытливые, веселые глаза, которые должны были свидетельствовать о приятном характере, к сожалению, отсутствующем у этого человека. – Выживет ли он? Нам нужен этот грубиян, Коуд! Наша экспедиция не может продолжаться без него! Может, он и не очень образован, и его манеры больше напоминают манеры жителя Нового Света, чем Старого, но кто из нас разбирается в размещении пороха так, как коронель?

– Полностью согласен, – сказал я. – И если вы так дорожите им, как говорите, то могли бы воздержаться от попадания слюны на место ранения?

Топольский выругался на меня по-русски, его губы были почти скрыты за густой бородой, которая была такой же пышной и ухоженной, как у Рамоса. Его волосы блестели и слегка пахли душистыми маслами. Вернув себе часть своего обычного самообладания, он продолжил: – Ваша репутация удовлетворительна, Коуд. Я только хотел бы, чтобы сейчас не было времени подвергать ее серьезному испытанию.

– По моему опыту, мастер, серьезные несчастные случаи редко происходят в удобное для вас время. – Внезапно я почувствовал, что сопротивление скобы уменьшилось, когда я просверлил последний, похожий на щепку слой кости. Перед моим мысленным взором возникла картина: острие бура проникает сквозь толщу льда в темную воду под ним. Лед – как кость, вода – как твердая оболочка и мозг. – Мы закончили. Мастер, не могли бы вы помочь: вот это маленькое приспособление, похожее на ложечку для сахара? Я должен извлечь им обломок кости. Если бы у меня было больше времени, я, возможно, попытался бы сформировать костно-пластический лоскут, но… – Оставив свой комментарий, я убрал скобу и сжал в кулаке инструмент, который передал мне Топольский. К моему огромному облегчению, кусочек кости размером с монету легко отодвинулся, а вместе с ним произошло немедленное отхождение густой, липкой крови из сильной эпидуральной гематомы.

– Это как малиновое варенье, доктор! – взволнованно заявил Мортлок.

Я улыбнулся ему. – Но, возможно, немного менее аппетитное, даже с лучшим хлебом и маслом, которые готовила ваша мама. – Я с минуту наблюдал за Рамосом, пока не убедился, что его страдания заметно уменьшились. – Это должно сработать, – заявил я. – В любом случае, это все, что я могу сделать. Проникновение под твердую мозговую оболочку убьет его. Медицина сделала все, что могла, джентльмены, – дальнейшая судьба Рамоса зависит от его бога.

– Его бог, – презрительно пробормотал Топольский. – Можете ли вы представить себе такое униженное божество? Наполовину папистский кошмар, наполовину дикость инков, доставшаяся ему от матери. – Морщинки от смеха прорезали кожу вокруг его глаз и рта, как это бывало, когда он был доволен замечанием, которое произнес или собирался произнести. – Рискну предположить, что лучше вообще не иметь никакого бога!

Кровотечение ослабевало. Я не думал, что отток крови из-под черепа продолжится надолго, хотя, вероятно, пройдет много часов или дней, прежде чем мы сможем быть уверены в выживании пациента. Еще больше времени прошло бы, прежде чем мы узнаем, что Рамос полностью поправится. Я не был столь оптимистичен, поскольку видел и читал о продолжительном воздействии сотрясения мозга и других заболеваний головного мозга на здоровых в остальном людей. Если бы от того времени у него остались только физические шрамы, ему бы повезло.

– Вы не могли бы вставить этот обломок кости обратно ему в голову, доктор?

– Нет, Мортлок, это только привело бы к инфицированию. Но отверстие настолько маленькое, насколько я смог его сделать. Когда буду уверен, что давление ослабло, то зашью рану швами. – Непрошеные образы из моего повторяющегося сна всплыли в памяти: каменный коридор, капюшон на мне, мое собственное лицо, превращенное в пустой череп. Я отогнал их, как человек отгоняет кислый привкус. – Я думаю, что коронель будет считать, что ему повезло пережить этот день, даже если придется жить со слабым местом на затылке.

– Похвальные усилия, – сказала миледи Косайл. Она была одета во все желтое, на голове у нее была шляпа с короткими полями, которая, казалось, была сделана из желтых перьев. – Возможно, в конце концов, есть что сказать о наших провинциальных медицинских школах.

– Я обязательно передам вашу оценку моим преподавателям в Плимуте. Также благодарю вас за урок этимологии, который был как нельзя более своевременным. Я правильно понял? Иногда забываю, что из них имеет отношение к словам, а что – к насекомым.

Она покровительственно улыбнулась. – В кои-то веки вы правы.

– Я все равно считаю, что он был бы в хорошей форме, если бы немного отдохнул, – пожаловался Топольский, разглядывая теперь уже гораздо более спокойную фигуру на моем столе. Рамос все еще что-то бормотал, но теперь слова вылетали из него как-то сонно и без всякого выражения внутреннего смятения. – Тресе… синко. Ла бихилья де пьедра.

– Без этого вмешательства он был бы мертв в течение часа, мастер. Теперь у него есть шанс побороться.

– Хорошо. Тогда, если вы закончили свою адскую распиловку, я полагаю, могу попросить капитана возобновить наше продвижение на север?

– Я далек от того, чтобы вмешиваться в приоритеты экспедиции, мастер. Осмелюсь поинтересоваться: как далеко мы зайдем в глубь льдов, прежде чем откажемся от вашей затеи?

– Займитесь зельями, доктор, а работу по открытию оставьте тем из нас, у кого есть для этого воображение.

– С удовольствием займусь этим.

Топольский и миледи Косайл удалились. Я сказал мичманам, что они оказали нам большую помощь, но теперь могут приступать к своим обязанностям. Поскольку «Деметра», несомненно, собиралась снова и снова разворачиваться, направляясь зигзагами на север, я предположил, что они понадобятся на палубе, чтобы помочь в великом слаженном танце канатов и парусов, который приводил нас в движение.

Мортлок задержался, когда остальные трое ушли.

– У меня сейчас выходной, доктор, так что, если вы хотите, чтобы кто-нибудь посидел с коронелем и присмотрел за ним, я буду более чем готов.

– Это очень любезно с вашей стороны, Мортлок.

Его взгляд упал на безмятежного гиганта, все еще привязанного к столу. – Он тихий, задумчивый парень, не так ли? Люди говорили, что он с самого начала держался особняком, как будто был лучше всех нас. Возможно, так оно и есть. Но из всех, кто пришел с мастером Топольским, я думаю, он мне нравится больше всех.

– Осмелюсь предположить, что наши мнения не совсем совпадают.

Мортлок изобразил на лице легкую улыбку. – Это ваш способ сказать, что вы согласны со мной, доктор, но не можете открыто сказать об этом?

Я обдумывал свой ответ, пока чистил и упаковывал части трепанационного бандажа.

– Вы имеете на это право, как сказала бы миледи Косайл. А теперь не поможете ли вы мне перевернуть коронеля? Думаю, ему будет удобнее лежать на спине.

После того, как Мортлок помог мне, он подвинул один из моих стульев к столу и устало опустился на него, не дожидаясь приглашения. Он был примерно моего возраста и роста. На этом все существенные сходства заканчивались: Мортлок был дородным рыжеволосым йоркширцем, а я происходил из корнуоллского шахтерского рода и худощав, как гончая. Мортлок был в море с детства и пережил боевые действия, мятеж, порку, кораблекрушение и два приступа цинги. С тех пор как я поднялся на борт, меня просто мучила морская болезнь и почти постоянный страх перед неминуемой катастрофой. На мой взгляд, каждый скрип и стон корабля предвещал, что он вот-вот лопнет от носа до кормы. Я не был создан для моря, и все люди в той или иной степени это понимали. Но из всех них только Мортлок, казалось, не осуждал меня за мою неудачу.

– Что касается ее светлости, доктор, – и я не хочу высказываться не в свою очередь, – но она та еще задница, не так ли?

– Задница, Мортлок?

– Простите за мой французский, я хотел сказать.

– Все в порядке. И, по правде говоря, не вижу причин придираться к вашей оценке.

Мортлок расслабился в кресле. – Почему она все время на вас злится?

– Думаю, это просто ее манера поведения, Мортлок. Полагаю, ее воспитывали в том, что она всегда считала себя выше всех. Несомненно, жизнь укрепляла ее в этом прекрасном мнении о себе на каждом шагу, от колыбели до колледжа. У нее никогда не было ни малейшей причины разувериться в этом. Возможно, в этом даже есть доля правды. Не сомневаюсь, что она умна и хорошо воспитана.

– Я вообще не ходил в школу.

– Тогда моя точка зрения доказана. Не имея никакого образования, за исключением того скромного, что вы получили в море, вы показали себя гораздо более приятным собеседником, чем когда-либо будет миледи Косайл. Конечно, вы не так красивы на вид, не так безупречны, и не ведете себя так невыносимо… – Я оборвал ход своих мыслей, прежде чем покраснеть от его взгляда. – Но мы должны быть снисходительны. Мастер Топольский сам выбирал себе партнеров по экспедиции, и мы должны стремиться видеть ценность в каждом из них.

Мортлок откинулся на спинку стула, потянулся к полке и начал листать бумаги, которые я переложил со стола.

– Вы знали о ней до того, как попали на борт?

– Как она изо всех сил старается мне напомнить, я провинциальный хирург из западной части страны, в то время как миледи Косайл вращается в интеллектуальных и академических кругах Лондона с хорошими связями. Мне сообщили, что она в одинаково приятных отношениях как с такими людьми, как Байрон, так и с такими, как Дэви. Осмелюсь заметить, наши сферы деятельности не слишком пересекаются.

– Сначала это круги, потом сферы. Решайтесь, доктор! – Он почесал грубую красную кожу на затылке. – Я просто не понимаю, почему она все время стремится вас уколоть. Как будто вы обидели ее в прошлой жизни!

– Я тоже в недоумении, Мортлок, – устало сказал я. – Могу только предположить, что миледи Косайл считает своей выгодной миссией время от времени улучшать жизнь другой души. К сожалению, на время этой экспедиции я являюсь объектом этого несомненного альтруизма. Но хватит о нашей грозной этимологине. – Я сердито посмотрел на него, пока он продолжал рыться в моих бумагах. – Могу я чем-то помочь, или вам вполне удобно самостоятельно копаться в моих записях?

– Нет, с вами все в порядке, доктор. Видите ли, я просто надеялся опередить других.

Это была моя вина. Когда Мортлок пришел ко мне со своим нарывом, я позволил ему расспросить меня о том, как продвигается работа над рукописью, и в конце концов даже позволил ему просмотреть пару следующих глав, чтобы оценить его мнение по одному или двум проблемным моментам повествования. Это был мой способ отвлечь его от мыслей о том, как с ним обращаются. Но Мортлок, будучи человеком открытым и доверчивым, воспринял это как разрешение относиться к моим бумагам как к своим собственным.

– Я думаю, что, возможно, нам следует подвести черту под этим рассказом.

Мортлок поднял глаза, пораженный так, словно только что прочитал свой смертный приговор. – Вы не можете этого сделать, доктор Коуд! Будет… ну, не буду говорить «мятеж», потому что это нехорошее слово на любом корабле, даже на таком каперском, как «Деметра», но будут беспорядки, если мичманы не услышат следующую часть!

– Вы нашли именно то слово, которое вам нужно. Но, конечно, мичманы ничего об этом не слышали. Вы единственный человек такого ранга, который оказался за капитанским столом.

Мортлок почесал уменьшающуюся опухоль на своем бывшем нарыве. – Это не совсем так. Надеюсь, вы не возражаете, но я запомнил отрывки из этого, по крайней мере, настолько, насколько смог, а потом просмотрю их еще раз, когда буду внизу. – Он заерзал на стуле, как любой мальчишка, которого вызвали к директору школы. – Я не имел в виду ничего плохого, но многие люди там, внизу, не умеют ни читать, ни писать, и истории отвлекают их от дел. Я попробовал на них «Путешествия Гулливера», но они сказали, что ваша история им понравилась больше, так что я продолжил.

– Понятно. – Я помолчал несколько секунд, не только из-за того, что мне доставляло удовольствие наблюдать за смущением Мортлока. – Вы говорите, они находят в этом какой-то интерес?

– О, да. – Мортлок нетерпеливо наклонился ко мне. – Особенно та часть, где говорится о корабле с паром в брюхе!

– Корабль, приводимый в движение паром, – это не более чем логическое продолжение современных разработок.

– И то, к чему плывут люди, – вы не можете оставить их в неизвестности, что это такое, доктор!

– Хотел бы я, чтобы этот вопрос был полностью разрешен в моем собственном сознании, Мортлок. Боюсь, что это не совсем так. Когда я читаю отрывок в капитанской каюте, он редко отстает более чем на главу или две в моем собственном процессе сочинения. – Я указал на бумаги, которые он держал в руках. – В этом-то и заключается трудность. Между нами говоря, я теряюсь в догадках о направлении повествования.

Мортлок вернулся к началу рукописи. Его палец скользнул по строчке вверху страницы.

– Этот камень… Он остановился – Виджил?

– Бдение, – поправил я его. – Бдение в камне. – Я наконец-то остановился на этом названии.

Мортлок продолжал читать. – «Бдение в камне, или Сооружение во льду. Мелодрама доктора Сайласа Коуда». – Он одобрительно кивнул. – Звучит заманчиво, правда.

Рамос, лежавший рядом с нами, пробормотал: – Ла бихилья де пьедра.

– Он одобряет! – смеясь, сказал Мортлок. – Мне было интересно, что он хотел сказать, когда вы его обучали. Это просто название вашей книги по-испански, не так ли?

Я кивнул, испытывая легкое беспокойство.

– У вас острый слух к языкам.

– Полагаю, это приходит с мореплаванием. Я слышал все языки на свете. На половине из них я могу говорить и вслепую. – Он собрал страницы рукописи обратно и вернул их на полку. – Ну, я сказал, что присмотрю за ним, если хотите, и это имел в виду. И обещаю, что не буду подглядывать за главами, которые вы нам не читали, – серьезно добавил он. – Но вы должны продолжать в том же духе. Ради людей, если не ради всех нас. Они выпустят из меня кишки, если я заставлю их вернуться к «Кровавым путешествиям Гулливера», а о «Робинзоне Крузо» мы даже не говорим.

– Я… постараюсь. – Я улыбнулся про себя, не без удовольствия подумав о том, что люди, сидящие внизу, – какими бы грубыми ни были их вкусы, – предпочли мои каракули трудам Свифта и Дефо. – Хотя следует понимать, что мои обязанности хирурга всегда имеют первостепенное значение.