Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вечером, когда настроение на корабле колебалось между радостью от того, что мы благополучно преодолели залив, и слабым предчувствием, что мы можем подплыть еще ближе к этим потрясающим, покрытым миражами стенам, капитан созвал своих обычных спутников на ужин и шерри.

Начнем с того, что на самом деле была только одна возможная тема для разговора, и я был вполне доволен тем, что откинулся назад и наблюдал за происходящим в качестве почти безмолвного свидетеля, за исключением тех случаев, когда меня просили высказать свое мнение. Пластинки и рисунки месье Дюпена (которые были такими же скрупулезными и аккуратными, как архитектурные гравюры) были разложены между Мергатройдом, Топольским, Дюпеном и Брукером, и я наблюдал, как они водили по ним линейками и транспортирами, сравнивая размеры и углы и обмениваясь предположениями и логическими выводами по относительным размерам особенностей Сооружения.

Рамос, который говорил так же мало, как и все остальные, наблюдал за этой беседой, зажав в зубах незажженную сигару.

– Логика подсказывает, что здесь должна быть точка входа, предположительно скрытая в хитросплетениях этих стен, – сказал Топольский, взволнованно перебирая бумаги и пластинки. – Несомненно, поскольку эти стены явно выполняют оборонительную функцию, любое отверстие должно находиться внутри них, невидимое с нашей нынешней позиции. Если там нет сторожки, то наверняка есть потайная дверь, туннель или, возможно, лестница, вырубленная в стене, или даже мост, ведущий с возвышенности за ней.

– Вы рассчитываете на вход внутрь? – спросил Ван Вут.

– Он должен быть.

– Нет, если это гробница, запечатанная после строительства, – отметила графиня Косайл. – Или тюрьма, из тех, где заключенных собирают за стенами и оставляют гнить внутри. – Она кокетливо посмотрела на меня, как будто у нас была общая шутка – или, возможно, один и тот же личный кошмар. – Возможно, когда вы пробьете эти стены, вас захлестнет волна скелетов.

– В стенах есть прорези для окон и зубцы по краям, – сказал Мергатройд, постукивая пальцем по нечеткой детали на одной из пластинок. – Для меня они говорят об обороне. Какой бы забытый местный военачальник ни создал эту вещь, он хотел сохранить ее для себя. – Он кивнул на Топольского. – Я думаю, мы найдем способ проникнуть внутрь. Независимо от того, насколько хорошо была построена крепость, даже если бы у нее был собственный источник водоснабжения и, возможно, достаточно места внутри этих стен для пастбищ для овец и фруктовых садов, потребность в припасах все равно была бы.

– Если там нет двери, – сказал Рамос, – то ее можно устроить, при условии, что заряд пороха будет достаточно мощным.

Косайл протянула руку и похлопала Рамоса по запястью, не без холодной симпатии. – Дорогой Лионель, вы действительно не успокоитесь, пока не взорвете что-нибудь, не так ли?

– Так или иначе, мы найдем способ проникнуть внутрь, – сказал Топольский. – И если мы должны полагаться на боеприпасы мистера Рамоса, Ада, то будем полагаться. Пройдет немного времени, и туман расстояния рассеется, и мы будем смотреть на нашего противника обостренными глазами и острым умом!

Я не смог удержаться от восклицания: – Наш противник? Если не считать того, что он стоял там немного зловеще, он не причинил нам никакого вреда, не так ли?

– Я говорю образно, Коуд: это наш противник, поскольку он олицетворяет невежество и непознанное. И как мужчины и женщины, работающие в науке, можем ли мы согласиться с тем, что подобные недостатки в нашем понимании, вероятно, будут устранены с немалой долей борьбы и неудач? Будь то дело рук природы или человека, секреты и загадки никогда не разглашаются добровольно! – Он докурил одну сигару и закурил другую. – Если бы это было так, в чем заключалась бы слава, благородство научных достижений? – Он доверительно наклонился ко мне, оглядывая стол с ног до головы. – Это Сооружение возьмет с нас дань, друзья, в этом я уверен! Но мы справимся с этим, и те шрамы, которые оно нам нанесет, – шрамы на теле и душе – мы будем носить с еще большей гордостью, ибо только мы будем знать их цену! Джентльмены в Англии, оказавшись в постели, будут проклинать себя за то, что их здесь не было!

– Или очень радоваться, что прилегли, – пробормотала Косайл.

Я улыбнулся. Она поймала мой взгляд и улыбнулась в ответ.

Мергатройд взял одну из пластинок и поднес ее поближе к своему необычному глазу, рассматривая что-то у основания Сооружения: маленькое темное пятно, втиснутое между береговой линией и первым выступом камня. – Что это, джентльмены? Я не помню, чтобы видел это, когда мы были на палубе.

– Дефект в пластинке, – отмахнулся Топольский.

– Это не дефект, – сказал Брукер. – Это реально. То же самое показано на другой пластинке.

– Он отличается от Сооружения, – прокомментировал Дюпен. – Я бы сказал, футов восемьдесят в длину и, возможно, пятьдесят или шестьдесят в высоту.

– Можно мне? – вежливо спросил капитан.

Он взял у Мергатройда первую пластинку и внимательно изучил ее. Затем медленно поставил на стол. – Я думаю, это обломки корабля, джентльмены. Можно различить мачты и, возможно, трубу. Основная часть – корпус. Это пароход, похожий на «Деметру». Я не думаю, что какой-либо другой корабль смог бы пройти по расщелине.

– Сколько ему может быть лет? – спросил я, не желая продемонстрировать свое невежество в морских движениях.

– Мы узнаем, когда подойдем поближе. Конечно, не старше чем тридцать лет. Я думаю, что это скорее колесный пароход, чем с винтовым приводом. – Он повернулся к Топольскому. – А команда «Европы» знала об этом кораблекрушении, мастер? Если это так, то странно, что вы до сих пор не упоминали об этом.

– Их данные не упоминали о крушении, – пренебрежительно заметил Топольский. – И нас это не должно волновать. Плохо оснащенные корабли все время терпят неудачу. Мы совсем не плохо экипированы.

– Тем не менее, мы будем приближаться к этому берегу с осторожностью. – Ван Вут размышлял между глотками шерри. – Мы встанем на якорь недалеко от мыса, а затем отправим лодки на оставшийся путь. Им придется грести немного дальше, но мужчины не будут возражать против тренировки, если в конце ее им обещают сушу и дополнительный грог. – Он кивнул на Мергатройда. – Возможно, вы даже найдете достаточно ровный участок земли для игры в крикет, лейтенант: я знаю, вы скучаете по своей странной английской игре. Тем временем, если в этом затонувшем корабле найдутся полезные припасы, мы сделаем их своими.

– А тела? – осторожно спросил я.

Ван Вут мрачно кивнул. – Я надеюсь, что их нет, Сайлас, но если они и будут, мы отнесемся к ним с уважением, подобающим всем морским братьям.

Я взял в руки одну из фотографий, сделанных официальной группой, на фоне Сооружения позади нас. Фотография была обработана химическим способом, поэтому ее можно было держать на свету, но она еще не была воспроизведена в виде фотографического позитива. Как следствие, все, что было светлым, стало темным, а все, что было темным, стало светлым. «Деметра» была призраком самой себя, ее мачты были бледными, как кость, и она плыла по молочно-белому морю под пепельным небом. Я перевернул пластинку изображением вниз, так что корабль казался подвешенным к ледяному потолку, а снизу на него цеплялась необъятная засасывающая тьма.

– Вы заметили, доктор, что команда вообще не зафиксировалась? – спросила графиня Косайл. – Они сновали вокруг, как крысы, в то время как остальные стояли достаточно неподвижно, чтобы их можно было схватить на пластинке. Если не считать случайных фантомов, в которых какой-нибудь человек задерживался достаточно долго, чтобы оставить о себе след, мы словно бродим по кораблю-призраку – как будто сами уже мертвы.

– У вас болезненные наклонности, графиня, – сказал Мергатройд, неловко улыбаясь.

– Это недостаток, – согласилась она.

– Изображение перевернуто, – сказал я, поворачивая рамку в нужную сторону. – Перевернутое… нет, вывернутое. Могу я спросить, графиня, что означает «выворачивание»?

Она нахмурилась, глядя в мою сторону. – Есть такое слово, доктор?

– Есть, – возбужденно вставил Дюпен, и между его зубами проскочила струйка слюны. – Но его использование довольно узкоспециализировано. Среди математиков это обозначает процесс выворачивания наизнанку…

Брукер провел рукой по полоске черных волос, разделявшей его череп. – Так морская звезда выворачивает свой желудок, да?

– С математической точки зрения это определение гораздо более строгое, – сказал Дюпен. – Но вы и так понимаете его в общих чертах. На самом деле, эта проблема представляет для меня интерес. Рассмотрим вопрос о выворачивании сферы в трехмерном пространстве…

– Хватит, парень, – сказал Топольский. – Кое-кто из нас скорее наложит на себя руки, чем будет слушать твою болтовню о сферах и пространствах. – Его тон стал аристократическим. – Сосредоточься на том, что происходит здесь и сейчас, за что тебе и платят, а не на этой воздушной сказочной чепухе.

– Я не думаю, что для Дюпена это чепуха, – сказал я, охваченный желанием защитить юношу, несмотря на всю его необычную целеустремленность. – На самом деле, я хотел бы услышать об этом побольше. Боюсь, что мое собственное математическое образование не продвинулось дальше костей Нейпира.

– Сколько у него было костей, сэр? – спросил Мортлок.

– Двести шесть, как и у всех остальных, – сказала графиня Косайл. Затем обратилась ко мне: – Вы действительно намерены исправить свое невежество в вопросах математики, доктор? Если это так, то, полагаю, это только вопрос времени, когда тень Пифагора падет на ваше литературное воображение! – Она восторженно захлопала в ладоши. – Избавьте нас от мучений, доктор: что будет дальше, к нашему удовольствию?

– Я устал, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Вы все были так добры, но, боюсь, время для художественной литературы подошло к концу. – Я поднял одну из фотопластинок. – Ничто из того, что я мог бы вообразить, не может сравниться с этим. Кроме того, я чувствую, что, возможно, уже испытал терпение своих друзей.

– О боже, – сказала графиня, притворно надув губки. – Неужели мои маленькие замечания действительно так ранили?

– Это не имеет никакого отношения к вашим замечаниям, графиня, ни к ранению, ни к чему другому.

– В таком случае, я должна умолять вас продолжать. – Она оглядела сидящих за столом в поисках поддержки. – Доктор слишком скромен в своих усилиях. Уверена, я не одинока в том, что его рассказ дал мне пищу для размышлений.

– Вы имеете в виду, что в нем есть над чем поломать голову, – воодушевленно произнес Мортлок.

– Мичман… – прогрохотал Ван Вут, предупреждая его, чтобы он не злоупотреблял гостеприимством в такой высокопоставленной компании.

– Я все еще не понимаю, что подразумевается под подводной лодкой, – посетовал Брукер.

– Корабль, который движется под волнами, – сказал я.

– Без сомнения, это был корабль из металла, – сказала графиня Косайл.

За пределами нашей лагуны, где-то в лабиринте каналов и бухточек на западе, бушевал шторм. Грома не было, но одинокая вспышка молнии осветила окна каюты, превратив их в узор голубого света.

– Молнии бывают всегда, – одними губами произнес я про себя.

Рамос тихо сидел в моей каюте. Часто, когда гости расходились от капитанского стола, мы с коронелем выкуривали по маленькой сигаре или выпивали по рюмочке бренди, и каждый из нас довольствовался тем, что говорил не ради того, чтобы говорить, а чтобы наслаждаться молчанием так же глубоко, как и разговорами. Иногда Рамос приносил маленькую гитару – она была сделана из невероятно тонкого и полупрозрачного дерева, так что сквозь нее можно было почти что видеть – и играл испанские и мексиканские народные мелодии, которым его научили в детстве. Поначалу его пальцы неуклюже находили лады и струны, но после нескольких попыток он неизменно справлялся с задачей, постепенно обретая уверенность и беглость. Время от времени мы говорили о поэзии и музыке, иногда о нашем детстве (хотя я с большей готовностью, чем он), а иногда и о наших планах на будущее, после того, как мы проведем дни на «Деметре».

– Я поссорился с Топольским, – сказал я, наливая еще немного бренди в бокал собеседника.

– Это нетрудно.

– Но, возможно, не с таким энтузиазмом, как сегодня. Сначала я назвал его казачьим ублюдком.

Легкое пожатие плечами. – Он и то, и другое.

– Но это не по-джентльменски – делать такие замечания.

– Что послужило причиной?

– Я ухаживал за Дюпеном после того обморока. Я беспокоился за мальчика. Ему нужен был отдых. Топольский подошел и… – Я отмахнулся от собственных воспоминаний. – Неважно. Никакие провокации не оправдывали моих слов. Дюпен был моим пациентом, но…

– Вы сказали «во-первых». А во-вторых?

– Возможно, это было более серьезное оскорбление. Я испортил ему момент триумфа, когда объект появился в поле зрения. Он должен был наслаждаться этим, по любым меркам, но у меня хватило безрассудной смелости указать, что в его Сооружении есть кое-что несовершенное.

Он повертел бокал в пальцах, опуская нос к его краю.

– И снова вы сказали чистую правду. Он ублюдок, а этот предмет – подделка.

– Но, возможно, с моей стороны было бы не так уж неразумно держать язык за зубами. Это моя ошибка, как и ошибка Дюпена, да и графини тоже. – Я вздохнул. – Хотя мы делаем это по разным причинам. Я прихожу в ярость, когда человек встает между мной и моим долгом заботиться о нем. Дюпен – невинный юноша, у которого нет другого выбора, кроме как говорить то, что у него на уме. В нем нет злобы, только это неловкое принуждение.

– Мм, – сказал Рамос, слегка кивая. – Я согласен. А графиня Косайл?

– Из нас троих, я думаю, она единственная, кому нравится причинять боль. Она приводит в бешенство. И все же…

– И все же…? – спросил он, улыбаясь моей откровенности.

– Она меня отвлекает, – проворчал я, злясь на себя за то, что говорю так откровенно. – Проблема не в ней! Я оскорбляю ее своим существованием. Что касается мастера Топольского, то, хотя в его глазах нахожусь невысоко, я, по крайней мере, надеялся, что у меня есть возможность улучшить свое положение.

– Возможно, его оценка не имеет значения.

Я настороженно посмотрел на него. – Вы так не думаете?

– Я знавал таких людей, когда служил под командованием Санта-Анны. Поначалу они привлекают ваше внимание своим шумом и грандиозностью. Они всегда самые громкие люди в любой комнате, и понятно, что мы должны стремиться к их благосклонности, как цветок стремится к благосклонности солнца. – Он поежился, чувствуя себя не в своей тарелке от такой свободы выражения мнений. – Но во время нашего штурма Аламо я понял, что ценность человека заключается не в силе его голоса и даже не в его убеждениях. Убеждения – это… как вы сказали? Два пенни за штуку? – Он пренебрежительно отмахнулся. – Они дохнут, как мухи. Нет, Сайлас, я видел лучших и худших людей в той битве, людей по обе стороны нашего маленького спора, и я видел, как самые смиренные из них превратились во львов, а самые гордые из них превратились в ревущих ягнят.

– Нужно ли уважать человека, чтобы быть у него на службе?

– Нет, – осторожно ответил он. – Но, поскольку это помогает, когда тебе платят, ты должен уважать глубину его карманов. В этом отношении на нашего хвастливого друга можно положиться. Я уже отправил деньги обратно в Мексику, и когда мы закончим нашу экспедицию, последуют дополнительные.

– Теперь ваша семья в безопасности?

– В безопасности, как всегда. – Мой вопрос, казалось, вызвал у него некоторое дружелюбное недоумение. – Очень любезно с вашей стороны, что вы спрашиваете. Но разве я упоминал о проблеме?

– Я думал, что возникли какие-то трудности – религиозные или политические.

– В Мексике мы склонны делать небольшие различия. – Огромный мужчина пожал плечами, и свет фонаря осветил его череп с вмятинами. – Нет, мои деды сделали правильный выбор, приняв сторону Мигеля Идальго, а не короля Испании. Враги, которых они нажили, теперь благополучно покоятся в земле, их призраки слабеют с каждым годом, а наша страна не покорена.

– Я рад этому и прошу прощения, если вам показалось, что я вмешиваюсь в ваши личные дела.

– Когда один человек заглядывает в голову другому, Сайлас, между ними не должно быть секретов. – Он сделал еще глоток, и, казалось, что-то в нем расслабилось. – Я расскажу вам еще кое-что о мастере Топольском, хотя это должно остаться между нами. Думаю, это поможет вам лучше понять его и, возможно, простить ему некоторые его недостатки. – Он взял себя в руки. – Когда я впервые поступил к нему на службу – до того, как встретил вас, – он рассказал мне об эпизоде своей болезни в детстве.

Я криво усмехнулся. – Мастер, похоже, слишком неукротим, чтобы поддаться какому-либо известному недугу.

– Он надувается, много бегает и издает впечатляющий шум, но это также относится и к пухлым глупым птицам, которых вы, англичане, любите подстреливать ради спортивного интереса. Под перьями часто скрывается нечто меньшее, чем кажется на первый взгляд. – Собственные наблюдения, похоже, обеспокоили Рамоса, и он покачал головой, отчасти отрицая, отчасти стыдясь. – И все же я не стал бы работать на человека, которого считал совершенно бесчестным. Он ублюдок, но и я тоже. Он храбрый, никогда не лгал мне, и я не верю, что он собьет нас с пути истинного. У каждого из нас есть свои доспехи.

– А что с этой болезнью?

– Лихорадка. Прикованный к постели, он потерял всякое представление о времени и пространстве, и ему нечем было занять свои чувства, кроме колыхания занавесок в спальне. Это было долгими белыми летними ночами на его родине, которые и без того были тяжелым испытанием для любого здравомыслящего человека. Однажды, бесконечным теплым вечером, ему почудилось, что занавески раздвинулись на невероятную высоту, и открывшийся за ними вид стал целой вселенной. – В рассказе Рамоса прозвучала нотка благоговения. – И он увидел это, Сайлас: как только раздвинулись занавеси, для него приоткрылась тонкая завеса реальности. За ним возвышался сверкающий часовой механизм такой сложности и совершенства, что наш друг Брукер расплакался бы. Это зрелище длилось недолго, но, судя по тому, как он рассказывал об этом эпизоде, я думаю, что оно бросило тень отчаянной тоски на всю его жизнь.

Я подумал о тех временах, когда лежал в постели из-за болезни в Плимуте, невольно становясь пленником собственного разыгравшегося воображения.

– Конечно, более мудрая часть его существа знала, что это следствие лихорадки?

– Действительно. Но наша более мудрая часть не наша хозяйка.

Если бы это было так, подумал я. – Но вы, конечно, правы. И теперь я понимаю, что он, должно быть, надеялся увидеть в этом Сооружении хоть какую-то грань этого совершенства. Возможно, на секунду ему это и удалось. Но затем я разрушил чары, указав на неправильность того, что мы видели перед собой.

– Вы разрушили чары, но если бы вы этого не сделали, Раймон Дюпен что-нибудь сказал бы, а если бы не Дюпен, то Генри Мергатройд или даже наш капитан.

– Когда тебя режут ножом, я не уверен, что ожидающие своего часа другие удары имеют значение. – Я с сожалением склонил голову. – И все же, если есть хоть одно спасение: его мнение обо мне было достаточно низким с самого начала. Вряд ли оно может опуститься еще ниже.

– Как я уже сказал, вас нельзя винить. Один врач сбежал с его матерью: с тех пор он считает всю вашу профессию ответственной за это и презираемой.

– Независимо от их мнения, большинство людей в конце концов пользуются нашими услугами.

– В самом деле, и он не настолько глуп, чтобы думать, что мы сможем пережить эти моря без помощи врача – а ведь это было еще до этого. – Он постучал костяшками пальцев по тому месту, где я его оперировал. – И я упоминаю о его болезни, в которой он признался мне только в пьяном виде, только для того, чтобы вы лучше поняли человека, за которым мы следим. Он говорит о славе и богатстве, но на самом деле стремится к тому, чтобы хоть на мгновение вернуться в свою постель, где царит лихорадка, где занавеси распахнуты настежь, а небеса расстилаются перед ним, как на пиру.

– У него никогда этого не будет.

– Нет, – согласился Рамос. – Но будьте уверен в одном, Сайлас: ему не откажут в его поисках. И такого человека следует бояться в той же мере, в какой им восхищаются. Этот ублюдок приведет нас к одному из двух: славе или гибели.

Я наполнил его бокал, и свой тоже. – Это странно, Лионель, что ваше несчастье послужило причиной нашей дружбы. Я должен сожалеть о любой травме, которая постигает человека, особенно о такой серьезной, как ваша. Но, боюсь, сожалею не так сильно, как следовало бы.

Рамос прикоснулся к моему бокалу своим. – И я тоже, дорогой Сайлас, не хочу, чтобы это случилось.