Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Тем не менее, я вижу это. – В голосе Дюпена не было ни капли волнения, как будто он диктовал прошлогодние новости. – Над мысом есть выступ.

Топольский выхватил бинокль из рук Дюпена и сунул его в щель между своей шляпой и шарфом. Он обвел взглядом массивное препятствие на мысе, пока наконец что-то не привлекло его внимание.

– Боже мой, Дюпен!

– Теперь вы это видите, – заявил картограф.

– Я вижу то, что, как мне кажется, видели и вы. Серый выступ в форме пальца, похожий на вершину башни? Но это не может быть тем, чем кажется! Эта скала в форме черепа, должно быть, возвышается на восемьсот или девятьсот футов над лагуной! Если за мысом есть что-то, что возвышается настолько, что его можно увидеть, значит, оно должно быть еще выше! Двусмысленности быть не может!

– Могу я это увидеть? – спросил я.

Дюпен все еще держал бинокль на шее, но он слегка дрожащими руками снял его, чтобы я мог посмотреть, и с некоторым беспокойством наблюдал, как я всматриваюсь в окуляры. Между окулярами находилось колесико для регулировки фокуса, похожее на то, как оно расположено в микроскопе. Благодаря превосходной оптике мыс был виден отчетливо. Я проследил за его голым, лишенным мха верхним краем – так сказать, блестящей серой макушкой черепа, – пока не обнаружил выступ, который уже заметили другие люди. Он был очень маленьким, едва ли больше вертикальной серой полоски, похожим на одинокий столб ограды, стоящий на страже на вершине холма.

– Признаюсь, джентльмены, мне нелегко определить природу этого объекта. Если бы я сам наткнулся на это, я бы с легкостью решил, что это не что иное, как вертикальный камень, стоящий на вершине мыса.

Дюпен смахнул со лба колючую струйку пота, отбросив застрявший там локон желтых волос.

– Оно движется.

– Это что? – спросил я.

– Он имеет в виду наше относительное движение, – сказал Топольский. – Мы все еще движемся под паром, хотя и продвигаемся с очень малой скоростью – разумная осторожность капитана возобладала – и все же нашего движения достаточно, чтобы отличить выступ от мыса! Это немного похоже на эффект параллакса, с помощью которого наши астрономы определяют, что на самом деле одна звезда находится на другом расстоянии! Звезды не движутся, но Земля движется, вращаясь вокруг Солнца. Мы – Земля!

Я медленно кивнул. – Теперь я понимаю. – Выступ медленно двигался по черепу справа налево, но, чтобы быть уверенным в этом движении, нужно было понаблюдать за ним несколько секунд. – И да, я подразумеваю, что он должен находиться в какой-то более высокой точке, чем вершина мыса. Более высокой и удаленной. Но это все равно может быть природной вершиной. – Я передал бинокулярный телескоп Ван Вуту. – Капитан?

Похоже, ему раньше не разрешалось брать его в руки или рассматривать, потому что его пальцы на мгновение задержались на них, прежде чем поднести к глазам. Я подумал, не считает ли он их причудливой, несущественной игрушкой, но был слишком вежлив, чтобы сказать об этом, или же он предпочитал его своей старой, но прочной подзорной трубе.

Он посмотрел с минуту, затем передал обратно Дюпену. Рамос ничего не сказал, и в группе Топольского, очевидно, было решено, что этот отдаленный взгляд не вызвал у солдата ни интереса, ни беспокойства.

– Честно говоря, я не знаю, что это такое, – сказал Ван Вут. – Если это башня, то она должна находиться по меньшей мере на высоте одиннадцати-двенадцати сотен футов над лагуной. Если это указывает на размер вашего сооружения… – Но он не стал развивать эту дикую догадку дальше. – Мы увидим это достаточно скоро, когда мыса на нашем пути больше не будет. Я думаю, что это случится примерно через два часа.

– Мы должны отметить этот момент, – сказал Топольский. – Освещение хорошее, палуба не слишком раскачивается.

– Вы хотите сделать фотографию? – спросил капитан Ван Вут с видом человека, который только что осознал свои худшие опасения.

Глаза Топольского загорелись внезапным энтузиазмом, морщинки вокруг них углубились. – Мы должны идти в ногу со временем, джентльмены! Или, скорее, – поскольку мне потребуется довольно длительная выдержка, – мы не должны двигаться!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Фотографическое оборудование Топольского не появлялось на свет ни разу за все время плавания. Оно было доставлено на палубу в набитых соломой ящиках, которые Топольский принялся открывать и рыться в них. Там были хитроумные приспособления, которые нужно было разложить, другие – скрутить вместе или разобрать и собрать заново каким-то другим способом, отличным от того, каким они были уложены в ящики. Топольский уверенно подошел к выполнению задания, но вскоре он уже стоял, нахмурившись и щурясь, в центре небольшого взрыва из кусочков, которые, казалось, не принадлежали друг другу. Именно тогда вмешался Дюпен и безмолвно и эффективно навел порядок в этом хаосе, а Топольский стоял, как бы присев на корточки, и что-то уныло бормотал, уперев руки в бока. – Да, месье Дюпен, действительно, это произведение искусства, – заявлял он время от времени, когда всем наблюдателям становилось ясно, что Дюпен уже точно знает, что делать, и не нуждается в руководстве или поощрении в этом вопросе.

Но постепенно оборудование обрело форму, и Топольский развлекся тем, что продемонстрировал несколько снимков окружающих скалистых склонов и палубы «Деметры». Корабль продолжал осторожно продвигаться вперед, огибая мыс, откуда открывался все более широкий вид на лагуну. Часть меня по-прежнему скептически относилась к каменистому выступу, но по мере того, как мы все больше и больше осматривали окружающую местность, мне начинало казаться все более невероятным, что там может быть какая-то скала, достаточно большая, чтобы возвышаться над мысом с нашей тогдашней точки обзора. Средняя высота рельефа скорее снижалась, чем повышалась, и восточная оконечность лагуны была окружена гораздо более низкими и пологими склонами, чем скалистые стены, окаймлявшие западную часть залива.

Топольский отослал Рамоса убедиться, что все заинтересованные стороны собрались на палубе в ожидании нашего первого прямого наблюдения за Сооружением.

– Дорогой доктор Коуд, – поприветствовала меня графиня Косайл, появившись в желтом пальто, желтых перчатках и желтой шляпке с пышными перьями. – Я полагаю, вы уже принимали участие в трапезе?

– Принимал?

Ее взгляд, казалось, переместился на мою руку. – Я имею в виду, завтракали. Вас не было с нами за главным столом. Или вы подумали, что я имела в виду что-то другое? – Выражение ее лица под полями шляпы стало укоризненным. – Это не та привычка, которую следует развивать.

– Какая привычка?

– Завтракать в одиночестве. Как вы думаете, что я имела в виду? – Она отвела взгляд от моей руки, обратив свое внимание на мое лицо. – Или вы воспользовались возможностью, чтобы продолжить свое повествование? Нельзя не восхищаться таким упорством перед лицом непреодолимых трудностей.

– Вы убеждены, что мой рассказ потерпит неудачу?

– Нет, я убеждена, что он уже соответствует этому условию.

Я добродушно пожал плечами. – Людям, похоже, это нравится.

Она посмотрела на палубу и на слои корабля под ней. – Ах да, неграмотные и необразованные. Возможно, вы действительно нашли свою естественную аудиторию.

– Если вам это действительно не по вкусу, миледи, то, возможно, самым добрым поступком было бы направить свою энергию в другое русло.

– Я бы с радостью это сделала, доктор. Но в отсутствие древних письмен, полузабытых алфавитов, загадочных кодов и символов такому уму, как мой, явно нечем заняться. Эти долгие дни в море изнуряют душу. Я прочитала все книги, которые были со мной, и все остальные, которые смогла найти на борту. Я даже слушала ваши усилия по написанию романа.

– Вы так добры. Может быть, было ошибкой вообще присоединиться к экспедиции, если ваши интеллектуальные способности так развиты?

– Время покажет, – ответила она, восприняв мой вопрос так, словно он был искренним. – Возможно, в этом Сооружении мастер Топольский найдет лексические загадки, разгадывать которые меня пригласили. А пока я должна признаться, что меня наняли на довольно выгодных условиях, так что, по крайней мере, я не вернусь нищей, каковы бы ни были последствия наших усилий. Вас наняли на таких же выгодных условиях?

– Я не знаю. Меня наняли за стандартную зарплату ассистента хирурга, и поскольку я рассчитывал извлечь уроки из своего опыта, то не видел причин сомневаться в своей зарплате.

– Ассистент хирурга? Значит, есть еще один, кому вы подчиняетесь?

– Нет, на корабле такого ранга обычно требуется только ассистент хирурга – обычно не лучше мясника или плотника, и примерно с таким же вниманием к гигиене.

– Тогда мы должны быть очень рады вашему трудоустройству, поскольку вы явно на голову выше этих профессий. Нейрохирургическая операция, которую вы провели Рамосу, была не лишена достоинств.

– Спасибо. – Я нахмурился, услышав незнакомый термин. – Нейрохирургия – так в Лондоне называют подобные вмешательства?

– Вот как они могут это называть.

– Вы чрезвычайно странная спутница в путешествии, графиня. – Я натянуто улыбнулся. – Я уверен, что вы самая странная из всех, кого я когда-либо встречал. Но, полагаю, лучше находиться в компании интересных людей, какими бы вызывающими ни были их манеры.

– Вы находите меня интересной?

– Я нахожу вас обворожительной. – Это слово почти застряло на кончике моего языка, но сорвалось прежде, чем я смог его обдумать. – Я имею в виду, вы приводите в бешенство, как любая головоломка. И все же я никогда не встречал другого человека, который, казалось, испытывал бы такую автоматическую неприязнь ко всему моему существу.

– Я нахожу неприятной вашу книгу, доктор. Относительно вас у меня нет определенных убеждений.

– И все же, кажется, вы находите бесконечное разочарование в каждом моем поступке, в каждом моем высказывании.

– Я вижу, кем вы можете стать, но еще не стали. Кем вы могли бы стать, если бы выбрали правильное направление. Правильный инструктаж. Правильное обучение. – Она безапелляционно кивала в перерывах между этими заявлениями. – Возможно, вместо того, чтобы видеть во мне своего противника, вам следует видеть во мне того, кто хочет формировать и поощрять ваше развитие.

– Я не просил о подобном оформлении.

– Тем не менее, вам это нужно. – Она сорвала перо со своей шляпы и пощекотала его концом свою щеку. В голове вспыхнуло абсурдное видение: графиня Косайл склонилась надо мной, грызя кончик своего перышка, а я лежал, прижатый к палубе «Деметры» какой-то огромной, давящей массой дерева, и мои внутренности были раздавлены.

Она посмотрела на меня с внезапным беспокойством. – С вами все в порядке, доктор? Вы совсем побледнели.

– Ничего страшного. Морская болезнь мучает меня даже в этих спокойных водах.

На ее лице промелькнула тень сочувствия. – Это тяжело для нас обоих. Но если вы продолжаете думать о «Деметре» как о корабле, плывущем по морю, морская болезнь будет частью этого. Неужели вы не можете, наконец, приспособиться? Когда вы это сделаете, вам станет намного легче.

– Какое приспособление?

– То, чему вы сопротивляетесь. То, что поможет вам полностью понять наше затруднительное положение.

– Не знаю, что еще предстоит понять. Наше затруднительное положение кажется достаточно очевидным: мы находимся на борту корабля, курсирующего между островами и бухтами Патагонии, нанятого для участия в частной экспедиции.

– Все гораздо больше, доктор. Но трудность вот в чем: как только вы замечаете проблеск истины, вы склонны отталкивать ее, как, несомненно, в любой момент оттолкнете меня под каким-нибудь предлогом, придуманным вашим…

– Коуд! – рявкнул Топольский. – Нас ждут, приятель! Ни секунды больше вашего безделья! Я хочу, чтобы вся наша компания была запечатлена в момент моего… нашего… триумфа! И вы тоже, Ада.

– Простите, графиня, – поспешно сказал я, с уколом зависти осознав, что впервые слышу ее имя, и меня огорчило, что Топольский мог произнести его так небрежно, в то время как я отдал бы все на свете, чтобы услышать, как оно слетает с ее губ. – Давайте продолжим нашу дискуссию… нашу очень интересную дискуссию… при другой возможности?

Она покачала головой: разочарование, раздражение, какой-то еще более глубокий оттенок отчаяния, который я пока не мог классифицировать?

Мы собрались на палубе формальной группой.

На переднем плане капитан Ван Вут и мастер Топольский (последний ни с чем иным не смирился бы), а затем во втором ряду члены экспедиционного отряда: Дюпен, герр Брукер, графиня Косайл и коронель Рамос. Я был принят на службу в то же время, что и остальные члены отряда, но меня нельзя было считать его частью, и поэтому я присоединился к Мергатройду и другим старшим офицерам в третьем ряду, за которым четвертым рядом выстроились Мортлок и другие уважаемые мичманы, чтобы просто дополнить картину.

Я задавался вопросом, кому Топольский собирался поручить управление камерой, но об этом уже позаботились. Брукер оснастил камеру остроумным часовым механизмом, который автоматически открывал и закрывал затвор.

– Мы в Штутгарте умные, да? – спросил Брукер, наклоняясь ко мне так, что я почувствовал его дыхание на своей шее. – Вы, мужчины в Англии, шныряете, как мыши, но у нас есть часовой механизм, который выполняет наши приказы!

Я повернулся, чтобы обратиться к странному, похожему на сову мужчине, его странная копна черных волос сейчас была полностью обнажена, когда он держал шляпу в руках.

– Я уверен, что штутгартцев можно поздравить с их трудолюбием, – ответил я. – Но действительно ли мы хотим, чтобы миром управлял часовой механизм?

Если отбросить в сторону иностранные инновации, то работа оказалась такой же скучной, как и ожидалось. Меня фотографировали и раньше – подобные достижения достигли даже запада страны, – но одно дело оставаться неподвижным и невыразительным на суше. На палубе, даже если она двигалась так мягко, как наша, тело сопротивлялось такой неподвижности. Нам было трудно сохранять равновесие, оставаясь неподвижными, и вскоре движение берега начало вызывать у меня сильную тошноту, вдобавок к затяжной морской болезни, которая никогда полностью меня не покидала. Топольский настоял на том, чтобы экспонировать шесть фотопластинок, чтобы усилить это испытание. Необходимость сохранять абсолютную неподвижность оказалась непосильной для Дюпена, который внезапно потерял сознание и рухнул на плечи капитана Ван Вута, подхватившего мальчика, прежде чем тот успел получить какое-либо повреждение. Ошеломленный Дюпен, спотыкаясь, добрался до ящика и сел, испытывая легкое головокружение.

– Вам следует лучше следить за собой, – сказал я ему, приподнимая его веки, в то время как он продолжал сидеть. – Вы довели себя до изнеможения, Раймон. К тому же у вас жар.

– Эта карта всегда была у меня в каюте.

– Я в этом не сомневаюсь. Как любезно объяснил капитан, я видел другую карту. Это вас удовлетворяет?

– Кажется, я почти у цели, – сказал он тихим, как у сомнамбулы, голосом.

– Почти где?

Дюпен порылся в кармане пиджака и достал влажный на вид комок мятой бумаги, синей от чернил. – Я почти на месте. Почти вижу это. – Он прижал кончики пальцев к листу бумаги, заставляя его раскрыться на одних сгибах и плотнее прилегать к другим. – Это просто сложенный лист бумаги. Я его не разрезал и ничего такого не делал.

– Вам нужно отдохнуть.

– Вы этого не видите, но это возможно. Это сфера, видите? – Он зажал бумагу между двумя концами, отчего она раздулась, как при неудачной попытке сделать бумажный фонарь. – Это сфера. Я думаю, что это всегда была сфера, а потом что-то пошло не так. Такова топология.

Я посмотрел на землю, проносящуюся мимо нас по обе стороны от «Деметры». – Топография?

– Нет. Топология. Поверхности и объемы. Преобразования. Гомотопические преобразования. Вы видите это, доктор?

– Что вижу? – мягко спросил я.

– Как это вывернуть наизнанку? Есть способ. Я почти вижу это.

Я видел, что он был глубоко встревожен, охваченный лихорадкой размышлений, возможно, столь же реальных, как и жар крови, который согревал его лоб. – Я не думаю, что вам нужно тратить на это свое время. Вы не можете вывернуть сферу наизнанку.

Он посмотрел на меня с внезапным удивлением, как будто я только что сообщил ему, что его любимого щенка застрелили. – Нет!

Топольский неторопливо подошел ко мне, держа в руке что-то блестящее. Я не успел среагировать, как он ловко сунул это под нос Дюпену. Дюпен громко чихнул и чуть не свалился на спину с ящика. Я схватил юношу за шиворот одной рукой, а другой выхватил маленький пузырек у Топольского. От ярости я чуть не раздавил его. Мне достаточно было поднести его на расстояние фута от своего носа, чтобы почувствовать его ужасную остроту, перебивающую даже масла, которыми Топольский намазывал свою бороду и волосы.

– Он мой пациент, казацкий ублюдок, – сказал я.

– И он мой сотрудник, – сказал Топольский. – Как и вы, Коуд. – Он свирепо посмотрел на меня, взял свой пузырек, затем опустил взгляд на что-то на палубе. Это была бумажная конструкция Дюпена, выпавшая у него из рук, когда он начал чихать. Какая-то особенность удара привела к тому, что бумажные петли отреагировали совершенно особым образом, заставив предмет переходить из одного влажного состояния в другое. Теперь он приобрел довольно странную форму, меньше походя на сферу или фонарь и больше напоминая нечто среднее между морским винтом (вроде того, что приводил в движение «Деметру») и изогнутым осьминогом с короткими конечностями.

Или, возможно, пауком с толстыми конечностями.

Топольский наступил ногой на предмет, превратив его в месиво из папье-маше с синими пятнами.

– Казацкий ублюдок или нет, – тихо сказал он, – но экспедиция по-прежнему принадлежит мне.

Дюпен все еще зажимал нос и чихал, из его покрасневших глаз текли слезы.

«Деметра» продолжала огибать мыс.

Шли минуты, но человеческие голоса почти не нарушали приглушенного пыхтения судового двигателя под палубой. Все взгляды были прикованы к уходящей вдаль береговой линии. Пляжа как такового не было, только серая полоса битого, испещренного льдинками камня между водой и началом склона холма. Мы ведь уже достаточно далеко обогнули мыс, чтобы что-нибудь увидеть?

И затем совершенно неожиданно это произошло. Не было никакого предупреждения: ни намека на посторонние работы или нарушение почвы. Из-за самой низкой части мыса показалась крутая, вздымающаяся ввысь серая стена такой идеальной гладкости и правильности, что я сразу же отогнал все мысли о том, что вижу какой-то природный объект.

Возникла еще одна стена, расположенная под углом к первой, а затем и третья. Постепенно я понял, что мы видим ряд расположенных на извилистых дорожках выступающих бастионов разной высоты и ширины, похожих на свернутые щупальца толстого мускулистого осьминога. С нашей высоты было практически невозможно составить целостное представление о том, как эти элементы были расположены и взаимосвязаны. Их было много, некоторые заканчивались башенками, другие, казалось, изгибались, возвращаясь к основной массе камня. Однако меня поразило странное впечатление: если бы упорядоченное, прямолинейное, геометрически осмысленное укрепление было нанесено на какой-нибудь материал, такой как густой, пенистый кофе, а затем жидкость перемешалась, растягивая и деформируя это укрепление вдоль осей вращения, то получившаяся форма могла бы отчасти напоминать зрелище, которое мы видели перед собой.

По мере продвижения мы видели все больше и больше частей объекта, расширяя обзор как по вертикали, так и по горизонтали. Стены поднимались все выше и выше, напоминая террасы, вырубленные в отвесном склоне холма. У меня не было надежного ощущения расстояния, и ничто другое в этой сцене не давало мне возможности оценить высоту стены. Ни человек, ни дерево, ни дом, какими бы несовершенными ни были эти критерии. Но моя интуиция, от которой мурашки пробегали по коже, была уверена в одном.

Внутренние стены были слишком высокими.

– Дюпен, пожалуйста, прикиньте высоту, – попросил Топольский.

Дюпен, у которого все еще слезились глаза и который, как мне показалось, был на волосок от того, чтобы снова упасть в обморок, вернулся к своей роли картографа и геодезиста. Вместо бинокулярного телескопа он теперь использовал еще более сложное устройство, собранное из гравированных секторов, тонких балансиров и линз, похожих на драгоценные камни.

– Семьсот пятьдесят, – сообщил он.

Но это был не вердикт о высоте внутренних стен, а всего лишь промежуточный отчет.

– Восемьсот, – добавил он.

Затем:

– Восемьсот пятьдесят.

– У нас есть верхний предел! – взволнованно сказал Топольский.

Череда стен наконец перестала подниматься. Теперь мы рассматривали горизонтальные зубцы, расположенные на вершине стен. Они поднимались и опускались причудливыми, извилистыми волнами, словно пилообразные рептилии, растянувшиеся на холмистой местности.

– Восемьсот восемьдесят футов, – доложил Дюпен.

У меня закружилась голова при мысли о каменщиках, которые трудились, чтобы поднять в воздух эти огромные стены. Я мог, на пределе своего зрения, различать колеблющиеся ряды правильных блоков, сотни и сотни штук. Они должны были бы напомнить мне о кирпичной кладке, но вместо этого напомнили о чешуе. Возможно, это было из-за движения воздуха над холодной водой лагуны, но стены, казалось, вдыхали и выдыхали, когда мой взгляд скользил по ним.

И стены на этом не заканчивались.

Над извилистыми зубчатыми стенами возвышалась каменная цитадель: несомненно, это была награда, которую стремились оградить эти чудовищные укрепления. Как и стены, она поднималась на несколько уровней, каждый из которых был выше предыдущего. Здесь были надвратные башни, сторожевые башни, соединительные стены – даже множество таких стен, поднимающихся головокружительными ступенчатыми ярусами, – и больше башен, чем я мог легко сосчитать, громоздящихся друг на друга, как чернеющие в небе дымоходы какой-то промышленной мечты. Все выше и выше вздымались огромные башни, число которых уменьшалось с увеличением высоты, пока не осталось с дюжину или меньше, самых могучих вершин хребта, стоявших на страже. Самая верхняя часть одной из этих башен, увенчанная каменным навершием, должно быть, и была тем объектом, который мы разглядели над мысом.

Во время нашего медленного продвижения мы увидели всю протяженность сооружения. Оно закончилось так же, как и началось: без каких-либо признаков окружающих построек или лагерей. Череда стен длиной в четверть мили резко обрывалась, оставляя за собой лишь каменистый берег и склоны грязного цвета. Сооружение стояло отдельно, без контекста, без объяснений.

Топольский был в некотором оцепенении. Дюпен, проявив больше присутствия духа, быстро и методично делал набросок, его пальцы все еще были в синих пятнах от бумажной работы. Конечно, у нас было фотографическое оборудование, но с движущейся палубы изображение никогда не могло быть полностью четким, и я думаю, Дюпен хотел запечатлеть что-нибудь на бумаге, пока была такая возможность.

– Ну что? – спросил Ван Вут. – Это все, на что вы надеялись, мастер?

Топольский попытался заговорить, но от волнения охрип. Ему пришлось щелкнуть себя по горлу, прежде чем он смог продолжить. – На что я надеялся, дорогой капитан? Я стою перед вами, онемев от изумления. Какая-то часть меня сомневалась, даже до первого взгляда, что это может быть реальностью. И все же я стою здесь: безмолвный, на вершине горы в Дарьене!

– Не совсем безмолвный, – ответил Ван Вут.

– Что-то здесь не так, – сказал я.

– Конечно, с ним что-то не так, идиот, – сказал Топольский, едва не рассмеявшись над моей очевидной глупостью. – Само его проявление – это неправильность! Этого сооружения здесь быть не должно! Его присутствие противоречит порядку и здравому смыслу!

– Я имею в виду, что это выглядит не совсем правильно. Есть что-то такое… – Я запнулся, подыскивая слова, которые не выставили бы меня как дурака. – Что-то перекошено. Разве вы этого не видите? Это похоже на мираж, извивающийся и колеблющийся в воздухе, но застывший в одном определенном аспекте своего изменения. Эти изогнутые, извивающиеся зубчатые стены вызывают у меня морскую болезнь.

– Вас никогда не покидала морская болезнь, Коуд.

– Дело не только в этом. Эти башни слегка наклоняются друг к другу, но вызывают беспокойство, как кегли, которые вот-вот опрокинутся.

– Возможно, ваши глаза и пригодятся вам в скромных смотровых кабинетах Плимута, но, боюсь, они обманывают вас, когда дело касается расстояния. – Вполголоса, но отчетливо он добавил: – Глаза этого ублюдка не так сильно поражены.

– Я вижу неправильность так же ясно, – сказал Ван Вут.

– Тогда это обман зрения, вызванный движением «Деметры», – сказал Топольский.

– Я не в первый раз вижу что-то на суше, – ответил Ван Вут. – Не хотите ли прокомментировать, месье Дюпен?

Дюпен продолжал рисовать, не прерываясь. Мне всегда нравилось наблюдать, как другой человек делает пометки на бумаге, но штрихи Дюпена больше походили на оттиски, оставленные гравировальным станком: безупречные и тонкие, но в то же время ошеломляющие своей точностью. Я заметил среди его рисунков окружающего нас пейзажа и самого объекта эскизы, которые, казалось, передавали этапы деформации его бумажной конструкции, теперь разрушенной. Казалось, что, несмотря на то, что он видел перед собой, его разум не мог удержаться от возвращения к прежнему занятию.

– Наблюдается отклонение от ожидаемой закономерности по нескольким направлениям, – сказал он. – Когда мы приблизимся к цели, я смогу количественно оценить степень этого отклонения и его вероятные причины.

Я медленно кивнул, радуясь, что мои наблюдения подтвердились.

– Полагаю, что стены или фундамент, на котором стоят эти башни, могли просесть. Но это не могло быть очень серьезным, иначе мы бы увидели обломки вокруг основания, там, где другие башни уже обрушились.

– Давайте не будем строить предположений, когда нам помогут только факты, – заявил Топольский. – Новая наука – фотография – разрешит все неясности. Оставьте свои устаревшие наброски, Дюпен! Такой грубой работе место на стенах пещер, а не в наших научных учреждениях! Благодаря любезным услугам месье Дагерра мы больше не нуждаемся в подобной мазне!

Фотографическое оборудование было снова подготовлено, заводной таймер взведен, и нам было предложено принять официальные позы позади капитана и мастера, в то время как чудовищная каменная громада возвышалась позади нас, словно в лихорадочном сне архитектора.

Пальцы Дюпена продолжали дергаться. Теперь между ними не было ничего, даже карандаша, но мне казалось, что он все еще представляет, как держит в руках этот свернутый комочек бумаги. Интересно, что он увидел перед своим мысленным взором? Что его так беспокоило? Что все еще беспокоит его?