Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Деметра» бросила якорь посреди лагуны, примерно в миле к востоку от мыса, и спустила на воду две лодки. С одобрения капитана – и поскольку этим утром никто из матросов не нуждался в моем внимании – я неуклюже спустился по канатам (мое снаряжение было спущено заранее) на борт катера, более крупного из экспедиционных судов. И катер, и меньшая шлюпка были прочными, выкрашенными в белый цвет судами. На катере находилось десять человек, а на шлюпке – шесть, а также достаточно припасов, чтобы оборудовать лагерь на несколько дней. Катер также нес единственную мачту, но сегодня она не использовалась. На каждом судне были гребцы из мичманов: шестеро на более тяжелом катере и двое на шлюпке. Мортлок был единственным, кого я знал по имени, и он уже был на катере, возился с перевязанной ладонью. Рамос тоже поднялся на борт катера, поскольку на нем было больше всего пороховых бочек и запалов, за которые он отвечал. Остальная часть нашей группы, не занятой греблей, состояла из Мергатройда и Дюпена, по крайней мере, вначале. Но затем среди экипажа «Деметры» возник спор об относительном весе различных вещей, и было решено, что геодезические материалы Дюпена следует переложить в другую лодку для сохранения равновесия. Поскольку Дюпен не стал бы путешествовать без них, даже если бы они оставались на виду в течение всего перехода (и вряд ли кто-то был настолько глуп, чтобы трогать их), было решено, что Дюпен перелезет в другую лодку, а миледи Косайл займет его место на катере.

– Что ж, доктор, – сказала графиня, усаживаясь лицом ко мне на одну из перекладин. – Похоже, месье Дюпену невыносима мысль о том, что нас разлучат.

– Сомневаюсь, что у Дюпена в голове были какие-то другие мысли, кроме как ревностно оберегать свои инструменты. Он похож на школьника, который охраняет свою домашнюю работу от других мальчиков.

– Это правда, что он нашел свое единственное призвание и не потерпит, чтобы кто-то еще посягал на его знания.

– Сомневаюсь, что у кого-то из нас есть хоть малейший интерес к этому.

– Ах, но вы были единственным из нас, кто спросил об этом слове, явно затронув суть его интересов. Кто такой картограф, как не математик с очень узкой специализацией?

– Я имел в виду инверсию, но она выпала, – раздраженно сказал я. – Больше ничего не нужно делать.

– О боже.

– О боже, что?

– Мне придется сообщить месье Дюпену, что доктор в очень плохом настроении.

Я ничего не сказал. Если мой взгляд задерживался на линии ее подбородка на секунду дольше, чем того требовало благоразумие, то я надеялся, что она не заметила ошибку.

И все же она отвлекает меня…

Мергатройд кивнул матросам, чтобы они начинали грести, и сильные, равномерные гребки начали удалять катер и шлюпку от «Деметры». Сквозь холодную воду до нас доносились ворчание и ропот людей в другой лодке, как будто мы шли бок о бок. Я заметил, что Топольский был спокоен: не такой буйный, как обычно. Он сидел, с виду невысокий, с опущенными плечами, похожий на темный мешок с углем, спиной к движению. Что-то в несовершенстве Сооружения пробудило в нем тревожные мысли. Он скорее размышлял, чем хвастался, и когда разговаривал – с Дюпеном, Брукером или с кем-то из нас на другом борту, – то прилагал заметные усилия, чтобы отвести взгляд от того, что нас привлекало.

– Как ваша рана, Лионель Рамос? – бодро спросила графиня, заглядывая мне через плечо.

– Не думаю, что на этот раз она меня убьет.

– На этот раз.

– Простите?

– Вы же не думаете, что на этот раз это вас убьет? Какая странная формулировка. Это то, что мужчины говорят друг другу в Мексике? Возможно, когда старые религии все еще захватывают воображение, нет ничего необычного в том, чтобы говорить о циклах смерти и возрождения?

– Уверяю вас, ничего особенного.

Она переключила свое внимание на меня. – Вам не кажется странным, доктор Коуд, что я высказываюсь в таких выражениях?

– Не все мы лингвисты, графиня. Коронель просто поддерживал дружескую беседу на языке, который не является для него родным. Не будет ли любезностью с вашей стороны не обращать внимания на случайные ошибки, или это выше ваших возможностей?

– Вы и в самом деле проснулись не с той головой, – она склонила голову к моим коробкам с медицинским оборудованием, которые были уложены в лодке и защищены от повреждений множеством веревок и брезента. – Надеюсь, вы все захватили с собой, иначе к вечеру ваше настроение станет еще более невыносимым.

Мы продвигались вперед. Берега лагуны были достаточно далеко, чтобы я не заметил никакого движения, но через несколько минут, оглянувшись назад, увидел, какое расстояние мы преодолели от корабля. На фоне скал и льда «Деметра» выглядела изящной, игрушечной и хрупкой. Как могла такая маленькая вещь поглотить сотню человек, словно кит, и все равно ощущаться опустошенной и часто посещаемой во время тихих вахт?

Постепенно наш курс менял угол между лодкой и кораблем, так что «Деметра», казалось, медленно вращалась, словно на гончарном круге.

– Они очень хорошо починили мачту, – сказал я Мергатройду, желая завязать разговор, который не касался бы миледи.

– Мачту, доктор? – любезно спросил Мергатройд.

Я нахмурился, глядя на него. – Ту, которая сломалась, Генри, во время нашего плавания. Я совершенно уверен, что помню, как она упала на палубу.

Мергатройд принял осторожный, тактичный вид человека, который собирается наставить другого на путь истинный, не нанося оскорблений.

– О, тут и там были небольшие повреждения, вы совершенно правы, но ничего серьезного, без падения мачты. Это действительно очень плохо. Я уверен, что, несмотря на это, было много шума и криков, а если вы находитесь на нижней палубе, это может звучать намного хуже, чем есть на самом деле.

Я собирался ответить, что хорошо помню это, потому что был на палубе во время происшествия. Но какая-то редкостная осторожность заставила меня замолчать.

– Спасибо, Генри. Снова и снова я осознаю, что мне никогда не следует высказывать свое мнение о чем-либо, связанном с устройством корабля, потому что я наверняка выставлю себя дураком.

– Вы занимайтесь костями, доктор, а мы будем довольствоваться парусами и углем, – дружелюбно сказал мне Мергатройд. – И это не глупость, не так ли, мистер Мортлок?

– Вовсе нет, – поспешно согласился со своим начальником Мортлок. – Корабль – это как совершенно новый мир. Вы можете родиться на корабле и все равно сойдете в могилу, узнав что-то новое. Я расскажу вам, что узнал прошлой ночью! В теле двести шесть костей! Представьте, что вы мертвы, и все эти кости гремят у вас внутри! Не думаю, что я представляю себя мертвым!

Туннель, каменный проход, доспехи: мое собственное отражение обнажает череп.

Быть мертвым само по себе плохо, подумал я. Но есть кое-что похуже.

Ходить с чужими костями внутри себя.

– Мы снова возвращаемся к земной жизни, не так ли, джентльмены? – спросила графиня, как будто была посвящена в самые сокровенные мои мысли.

Она рассеянно сорвала перо со своей шляпы и выбросила его за борт, где слабое течение лагуны вскоре унесло его прочь, одинокого маленького желтого посланца, отправившегося в путь сам по себе.

Лодки с хрустом ударились о каменистую осыпь, окаймлявшую отмели лагуны. Мы высадились на берег, пройдя два фута по холодной воде, пока не оказались на сухой, хотя и скользкой земле, где можно было подвернуть лодыжки. Перед нами возвышался край ближайшей стены, всего лишь прелюдия к возвышающимся волнообразным укреплениям за ней, а между нами и стеной лежали обломки, которые мы заметили с «Деметры». Это действительно был другой пароход, но (как предположил капитан) с колесно-лопастным приводом. Мы смотрели на его правый борт, а левый прижимался вплотную к стене. Затонувшее судно находилось значительно выше береговой линии: на пятьдесят или шестьдесят футов дальше нынешнего уровня воды и на добрых десять футов выше нее, на берегу, покрытом крупной круглой галькой и еще более крупными валунами неправильной формы, часть которых пробила корпус, так что доски были расколоты, раздвинуты на части и в некоторых местах начисто отщеплены. Сквозь щели в досках, которые раскололись или вообще отсутствовали, мы разглядели темные, затхлые трюмы и все полезные товары, которые еще могли лежать в них.

Посередине корпуса находилось гребное колесо правого борта, вернее, его сильно искореженные останки. Полукруглый корпус колеса был почти цел, но основная часть колеса представляла собой груду сломанных спиц и лопастей. Возможно, погода привела к тому, что оно постепенно сгнило и разрушилось, но вместо этого я задался вопросом, продолжало ли колесо вращаться, все еще под действием полной силы пара, когда корабль оказался выброшенным на скалы, а колесо разбилось вдребезги в вихревой оргии саморазрушения.

Как и у «Деметры», у корабля были мачты и паруса, но теперь от них мало что осталось, кроме трех ужасных обрубков, увенчанных провисшими, сломанными поперечными реями, обтянутыми похожими на кожу остатками парусины. Они навели меня на мысль о трех грубо сколоченных крестах, воздвигнутых над какой-то жуткой Голгофой, за которой серым валом возвышалось истерзанное штормами небо. От названия корабля не осталось и следа, даже если бы оно было когда-либо написано на его корпусе.

Сначала мы не подходили к месту крушения. Рамос, Мергатройд и Мортлок выбрали относительно ровное место, где камни были достаточно мелкими, чтобы по ним можно было ходить, и именно здесь мы разбили наш лагерь. На камнях была расстелена парусина, установлены палатки и тенты, вырыты уборные и расставлены столы и стулья для нашего временного удобства. По стандартам комфорта на суше, это было по-спартански, но для большинства из нас это было неизмеримым улучшением жизни на «Деметре». Мужчинам не нужно было спать бок о бок; омовения можно было совершать в некоторой степени уединенно, было место, где можно было свободно бродить, дул легкий ветерок, можно было играть в крикет и футбол, земля не поднималась, не опускалась и не наклонялась при каждом вздохе, чашку кофе можно было поставить на стол и быть уверенным, что она не упадет сама по себе, и над всем остальным царила тишина, нарушаемая только веселыми голосами людей и мягким плеском воды лагуны о берег – движением, слишком слабым, чтобы его можно было назвать волнами. Можно было ожидать, что присутствие затонувшего корабля немного охладит настроение, и, возможно, так оно и было, но это настроение было достаточно приподнятым, чтобы люди все еще пребывали в приятном, игривом настроении, как школьники в первый день освобождения от уроков. В глубине души они понимали, что, какая бы глупость ни постигла этот более ранний корабль, это не могло относиться к более крепкой «Деметре» с ее современными линиями и превосходными двигательными установками.

У меня была отдельная палатка, и это было приятно, но она также должна была служить моим кабинетом, смотровой и даже операционной на случай, если с людьми что-нибудь случится. Пока что все они добрались до берега целыми и невредимыми, за исключением незначительных недугов, о которых я уже знал. Рамос набирался сил день ото дня, но я все равно внимательно наблюдал за ним. Несмотря на то, что он хорошо перенес операцию, вероятно, пройдет много месяцев, прежде чем мы сможем быть полностью уверены, что он вне опасности. Дюпена все еще преследовало истощение, но я мало что мог с этим поделать. Близость к объекту только подогрела его энтузиазм к работе, и едва мы коснулись земли, как он уже носился со своим геодезическим оборудованием, как какой-нибудь сумасшедший натуралист с сачком для ловли бабочек.

Стена, возвышавшаяся над местом крушения, была всего лишь ближайшей из многих и ниже, чем видневшиеся за ней многоярусные бастионы. Но все же она была достаточно высокой, чтобы внушать чувство возвышенности. Зеленая кайма окаймляла ее основание примерно на высоту человеческого роста. Поначалу это озадачило меня, пока я не понял, что это было продолжение приливного окрашивания, которым были отмечены некоторые камни и галька вокруг наших палаток. С некоторым дурным предчувствием я оглянулся на лагуну, гадая, может ли уровень прилива быть таким высоким, что затопит весь наш лагерь. Однако, несомненно, такие люди, как Мергатройд, с их знанием календарей и таблиц, провели бы необходимую оценку риска, прежде чем принимать решение о нашей временной базе.

Непреодолимое желание одолело меня, и я ретировался в свою палатку, пока видимые проявления моей зависимости не стали слишком заметными. Задернув за собой полог, я минуту или две занимался подготовкой припасов, прислушиваясь к шагам и голосам снаружи. Как только убедился, что рядом никого нет или мне не грозит опасность чьего-либо приближения, я быстро ввел себе морфий и лег на кровать, прислушиваясь к бешеному биению своего сердца. Потрясенный и очарованный одновременно, я представил себе его как лопастеподобный двигатель, работающий почти на грани разрушения, и подумал, смогут ли врачи будущего усовершенствовать такую машину для людей с больными сердцами.

Без предупреждения огромная бородатая физиономия с лысой макушкой просунулась сквозь неплотно прикрытый клапан.

– Сайлас, – сказал Рамос, не выказывая удивления по поводу моей позы. – Я звал вас, но вы не ответили. Я бы не прервал вас так грубо, если бы знал, что вы отдыхаете.

Я приподнялся на локтях, радуясь, что не поленился убрать шприц и морфий. – Просто немного кружится голова. Любопытно, не правда ли? Я страдал от морской болезни почти на протяжении всего нашего путешествия, особенно после Монтевидео, и не мечтал ни о чем, кроме неподвижности земной тверди. И все же теперь, когда я наконец выбрался на сушу, я чувствую головокружение, которое очень похоже на близкую родственницу морской болезни!

– Это означает только то, что вы, наконец, адаптируетесь к «Деметре».

– Тогда это хорошо, – с сомнением сказал я, надеясь, что моя история о головокружении была достаточным прикрытием для последствий зависимости от морфия и лечения им. – Хотя, пока я испытываю горькие муки, это не кажется мне чем-то хорошим.

Его слабая улыбка выражала либо сочувствие, либо мудрое понимание того, что я лгу, но он не был бы настолько жесток, чтобы заметить это.

– Возможно, небольшая прогулка поможет.

– Я сомневаюсь в этом, но что вы имеете в виду?

– Мы с Мергатройдом собираемся осмотреть место крушения, пока еще светло. Мы возьмем с собой пару фонарей, но внутри все равно будет темно. Мы, конечно, приглашаем вас присоединиться к нам.

Я подумал о человеке, которого недавно обидел, о человеке, которого назвал ублюдком в лицо. – Мастер Топольский присоединится к нам?

– Нет, и он очень пренебрежительно отнесся к нашим намерениям, считая это пустой тратой сил. Сейчас он с Дюпеном. Они планируют до темноты обойти все Сооружение в поисках входа.

– Тогда, Рамос, я, пожалуй, присоединюсь к вам. – Я неопределенно махнул рукой в сторону своих вещей. – Но, пожалуйста, дайте мне минутку, если не возражаете.

– Конечно, – сказал он и, пятясь, вышел из моей палатки, словно луна, скрывшаяся за облаками.

Я догнал их у пролома в правом борту, где доски разошлись в стороны, образовав отверстие, через которое человек мог пролезть, не испытывая особого унижения. У Мергатройда было две лампы Дэви, и он предложил мне взять одну из них, что я с радостью сделал, поскольку это давало мне некоторую иллюзию полезности. У Рамоса на поясе был ятаган (я буду называть его так, хотя и не специалист по фехтованию), а в руках – мушкет, и он первым прорвался внутрь, от его могучих плеч и спины, прижимавшихся к балкам, разлетались щепки гнилого дерева. Он споткнулся обо что-то и крикнул в ответ из темноты, его голос гулко отдавался в трюме. – Проходите, Генри. Затем вы, Сайлас. Пока что здесь достаточно безопасно.

Я пролез внутрь вслед за Мергатройдом. Пространство за проломом было затхлым, но не таким темным, как я ожидал. Дневной свет проникал сквозь щели в досках, которые расшатались или сгнили, отбрасывая на лица моих спутников похожие на лестницу узоры. Мы выглядели полосатыми и грозными, как воины, вымазанные для битвы. Под нашими ботинками была мешанина из прочной древесины, гнилого бруса и провалов, которые выворачивали лодыжки и тянулись по всей нижней части корабля. Местами камни полностью прорвались внутрь. При нашем появлении из-под досок послышался слабый топоток. Мне казалось странным, что в таком пустынном месте выжили крысы, но только до тех пор, пока Рамос не показал мне мешки с зерном, которые все еще лежали у стен трюма вперемешку с углем и другой провизией. Бочки, в которых, вероятно, могла содержаться питьевая вода, были опрокинуты и разлиты в результате крушения. Это было досадно, но не катастрофично. Хотя наличие запасов могло бы обнадежить, на «Деметре» по-прежнему было достаточно всего необходимого.

Пока Рамос осматривал трюм, Мергатройд нашел трап, который вел к люку в потолке. Он подозвал другого человека, передал мне свою лампу (так, чтобы у него были свободны обе руки), и они с Рамосом начали пытаться открыть люк. Я одиноко стоял и мог только наблюдать, а под ногами сновали крысы. Люк был неподатлив – возможно, сгнил, – но после минуты напряженных усилий Рамос смог выбить его прикладом своего мушкета, уже изрядно помятого от проламывания черепов под Санта-Анной. Мергатройд забрал свою лампу, и мы выбрались из самого нижнего трюма на одну из промежуточных палуб. Опять же, ни иллюминаторы, ни потолочные решетки не обеспечивали освещения, но доски достаточно раздвинулись, чтобы пропускать серый свет, открывая трюм или складское отделение меньшего размера, чем то, что находилось внизу, возможно, для более легких грузов. Друг на друга были брошены ящики, некоторые перевернуты и поломаны, а их выстланные соломой внутренности рассыпаны по полу. Тут и там содержимое этих ящиков поблескивало в свете наших ламп. Это оборудование показалось мне одновременно непостижимым и в то же время знакомым. Мне не нужно было знать, для чего оно предназначено и как называется, чтобы понять, что оно сопоставимо с приборами и приспособлениями, привезенными на «Деметру» Дюпеном и Брукером.

– Они прибыли с теми же намерениями, что и мы, джентльмены. Чтобы провести обследование.

Мергатройд поднес к глазам предмет, похожий на карманный компас. – Все это выглядит не так шикарно, как то, что есть у нас.

– Вы правы, Генри, но я думаю, это говорит только о том, что эта экспедиция несколько старше нашей.

– Мастер Топольский никогда не упоминал о другой экспедиции, не так ли?

Я взглянул на Рамоса, прежде чем заговорить. – Ну, он говорил, Генри, но не в том смысле, что этот корабль потерпел крушение.

– Это не может быть «Европа», – сказал Рамос, как будто одним своим утверждением он мог доказать обратное. – Этого не может быть.

– Что он сказал вам о «Европе»? – спросил я его, стараясь действовать осторожно, поскольку не хотел намекать на какое-либо сокрытие или обман с его стороны.

– Как он рассказал вам, Сайлас, и вам, Генри, и вашему капитану. Что экипаж «Европы» заметил это Сооружение, но не смог подойти ближе. Они вернулись домой и продали свои данные.

– Еще слишком рано говорить, тот ли это корабль, – сказал я. – Но если мы сможем найти дорогу к его штурвалу или мостику, я думаю, у нас будет ответ.

– Если они были на этом корабле, когда он сел на мель, – сказал Мергатройд, – там должны быть тела.

– Пусть тела будут моим делом, Генри, – успокоил я его.

Мы приближались к двери в конце отсека, направляясь в сторону носа. Это была прочная конструкция, обшитая деревянными панелями и покрытая лаком, с маленьким круглым окошком в верхней части. Когда наши лампы закачались в руках, и слабый серый свет заиграл на деревянных балках, я различил узор из букв, написанных на двери. Взволнованный, надеясь, что эти слова подтвердят или опровергнут наши подозрения, я протиснулся вперед Рамоса и Мергатройда.

Буквы проплывали передо мной, едва различимые на фоне лака.

Они гласили:

ДВИГАТЕЛЬНАЯ УСТАНОВКА

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я провел пальцем по буквам, выведенным любопытным спартанским шрифтом, и нахмурился от непривычности самих слов. Свет лампы заколебался, когда Мергатройд догнал меня.

– Это откроется, доктор?

– Я даже не пытался открыть его. Генри, эти слова имеют для вас какой-нибудь смысл? Коронель? Это английский, но…

Их лица в серую полоску были серьезными. – Слова? – спросил Рамос.

– Эти слова! – воскликнул я, тыча пальцем в дерево.

Но, даже произнося эти слова, я заметил, что мой палец коснулся лишь нескольких пятнышек там, где лак стерся.

– Легко ошибиться, когда мы так стремимся что-то найти, – сказал Рамос.

У меня пересохло в горле. – Прошу прощения, джентльмены. Я… позволил своему энтузиазму взять надо мной верх. Вы простите меня?

– Мне нечего прощать, – сказал Рамос, держа мушкет в одной руке, а другой поворачивая дверную ручку.

За дверью, как я и должен был догадаться по расположению корабля, находилось машинное отделение с его огромными колесами и валами, приводящими в движение лопасти по обеим сторонам корпуса. Все было тихо и холодно, а ведра с углем все еще ждали, когда их загрузят в железное чрево котла. Повреждение лопастей привело к тому, что некоторые детали двигателя сильно погнулись или были вывернуты из своих креплений. Даже такой непрофессионал, как я, мог бы сказать, что пароход уже не подлежал ремонту.

Мы обшарили все узкие пространства между этими чудовищными, склепанными из железа и меди массами, но ни тел, ни их частей так и не нашли. Теперь мое беспокойство все туже стягивало грудь. Я что-то видел на этой двери, и каким-то косвенным образом это значение не совсем противоречило назначению этого машинного отделения. Не было ли это также средством, с помощью которого корабль приводился в движение?

Я мысленно вернулся к инъекции морфия. Я точно рассчитал дозу, не так ли? Или в спешке ввел в себя слишком большую дозу наркотика, и мой мозг теперь освобождается от оков реальности?

Или все было совсем наоборот?

Мы покинули машинное отделение. За ним был коридор с деревянными дверями по обеим сторонам. Мы обыскали несколько отсеков, обнаружив кладовые и небольшие каюты, но никаких следов жизни. В конце этого коридора был выбор между еще одной деревянной дверью и трапом, который вел на следующий уровень. Мы поднялись по трапу, чувствуя, как он скрипит и стонет под нашими ботинками. Корабль был наклонен на правый борт, поэтому создавалось впечатление, что мы осматриваем какой-то заброшенный особняк, который начал проседать до основания, и каждый угол был рассчитан на то, чтобы внушать беспокойство и трепет.

Оказавшись на верхнем уровне, мы быстро осмотрели все, что можно было узнать о корабле. На этом уровне были иллюминаторы, через которые внутрь проникали лучи дневного света. Там был камбуз, отдельная столовая и несколько кают. Мы обыскали их все. Везде были разбросаны незакрепленные предметы, так что повсюду, куда бы мы ни наступали, было битое стекло, осколки фаянса и щепки от дерева, но по-прежнему никаких следов присутствия людей. Библиотека была тем более шокирующей, что выглядела нетронутой, а ее книги по-прежнему стояли на полках в аккуратном порядке. Они были закреплены на полках цепями и деревянными выступами, готовые к прочтению призраками.

Я взял с полки одну из таких книг и открыл ее наугад.

– Размышление о внутренних свойствах галилеевых спутников, – одними губами произнес я, прежде чем захлопнуть текст.

– Начинает казаться, что их здесь не было, когда корабль потерпел крушение, – сказал Мергатройд. – Они могли бы уплыть на шлюпках и катерах, если бы знали, что на их корабле все это есть.

– Это возможно, Генри, – согласился я. – Также возможно, что большая часть людей все еще была на борту, когда судно налетело на эти скалы, но это событие было далеко не таким жестоким, как мы могли себе представить. Сейчас корабль кажется нам ужасным, но мы не знаем, насколько это было вызвано временем и погодой.

– Тогда где они сейчас?

– Если бы им стало ясно, что корабль спасти невозможно, они, возможно, рискнули бы сойти на берег с целью двинуться на север, в направлении Сантьяго. Полагаю, они забрали с собой своих погибших, чтобы достойно похоронить, а также все лодки и припасы, которые могли взять с собой в путешествие. Что несомненно – если таков был их план, – так это то, что они оставили запись о своих намерениях.

– Сайлас прав, – сказал Рамос. – Они должны были что-то оставить. Что либо оправдает моего мастера, либо осудит его.

Мы двинулись вперед. За библиотекой было более широкое помещение – что-то вроде коридора – с большими окнами, что делало наши лампы ненужными. На левой стороне этого коридора – стороне, обращенной к Сооружению, – была дверь, которая вела на палубу. Дверь была приоткрыта. Напротив, по правому борту, находилась еще одна дверь, обращенная к лагуне. Хотя ее стекло было разбито, эта дверь все еще была заперта изнутри. Перед нами была пара открытых дверей, ведущих в каюту, которая, на мой взгляд, имела некоторое значение, потому что даже из коридора я мог видеть, что она была роскошно обставлена, с большим столом посередине.

– Я думаю, джентльмены, именно там мы найдем ответы на наши вопросы, – сказал я.

Но Рамос уже наклонился, опираясь на свой мушкет, чтобы не упасть. Он что-то разглядел на досках пола: белые бороздки, глубоко врезанные в дерево.

– Что это? – спросил я.

– Я не знаю, Сайлас, – тихо сказал он. – Но, если вы обратите внимание на эти следы, они тянутся до самой двери, на палубу левого борта.

Мергатройд наклонился. – По-моему, они похожи на царапины, – предположил он. – Как царапины от ногтей. – Он вытянул руку и поднес кончики пальцев к углублениям. Они идеально подходили друг другу.

– Посмотрите, как они здесь углублены, – сказал Рамос. – Ближе к той каюте. Затем они отступают назад, становясь мельче. Затем они снова углубляются. – Он что-то подцепил: возможно, обломок гвоздя, застрявший в дереве. – Это похоже на то, как если бы человек снова и снова пытался удержаться ногтями, чтобы его не утащили за борт.

– Я полагаю, эти следы могло оставить животное, – сказал Мергатройд. – Медведь или что-то в этом роде.

– Вы бы предпочли, чтобы это был медведь, Генри, и я бы тоже. Но это, несомненно, следы человека.

– Мне это не нравится.

Я кивнул. – Очень сомневаюсь, что вы одиноки в этом мнении.

Мы последовали за царапинами в каюту за коридором. Наши нервы, и без того испытанные, были на пределе. Рамос держал мушкет обеими руками, держа его почти горизонтально, и поводил им из тени в тень, как будто в любой момент мог выстрелить. Однако в каюте было так же пусто, как и во всем остальном корабле. По наклонной поверхности стола были разбросаны таблицы и карты, а различные альманахи все еще оставались раскрытыми, одни лежали на самом столе, а другие упали на пол, где они напоминали стаю мертвых птиц с жесткими черными крыльями. В шкафах по всей комнате было еще много книг, а также множество компасов, часов, квадрантов и так далее. Некоторые из этих образцов лежали на столе, а еще несколько в разобранном виде валялись на полу.

– Я не специалист, – сказал я. – Но мне кажется, что эти люди, хотя и прибыли сюда раньше нас, были неплохо экипированы.

Мергатройд пролистал карты. – Они ничем не хуже всего, что есть на «Деметре». И я не думаю, что эти приборы опозорили бы нас. Они не такие модные, как те, с которыми герр Брукер прибыл на борт, но лучше, чем те, что есть на обычном корабле.

– Тогда мы должны отбросить все мысли о том, что эти люди были небрежны в своих приготовлениях, – сказал я. – Возможно, у них не было такого быстроходного корабля или связей с мастером Топольским, но они не были дураками.

– И все же, – сказал Рамос, поворачиваясь, чтобы осмотреть каюту целиком и, как следствие, разрушенный корабль за ней. – Они пришли к этому.

Мергатройд прервал свой осмотр. Он стал похож на статую, изображающую человека, водящего пальцем по открытой странице журнала.

– Генри? – спросил я.

Он пробормотал: – О, боже милостивый.

– В чем дело, приятель?

Рамос и я подошли к нему и встали по обе стороны от него. Мергатройд прижал палец к журналу, как будто какое-то зловещее гипнотическое воздействие не позволяло его оторвать.

– Это журнал «Европы», – сказал Мергатройд.

Я тяжело кивнул, чувствуя скорее сожаление, чем удивление. Мне было жаль Рамоса, который до сих пор, должно быть, надеялся, что, хотя его хозяин и был казачьим ублюдком, он не был лжецом.

Но больше всего беспокоил не сам факт принадлежности корабля. Это была последняя запись в его журнале.

Я бы сказал, что написанное – или более точным было бы нацарапанное в ужасе и спешке:

Я ВЫБРАЛСЯ.

ОНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ, ЧТОБЫ ЗАТАЩИТЬ МЕНЯ ОБРАТНО.

ВЕРНУТЬ К ОСТАЛЬНЫМ.

УХОДИТЕ, ПОКА МОЖЕ

По диагонали страницы, пересекая пустые страницы, виднелись бороздки, оставленные ногтями. Я смотрел на эти отметины, с трудом осознавая силу, с которой они были нанесены, и их абсолютную бесполезность. Это было хуже всего. Я не мог представить себе разум, настолько обезумевший от истерического ужаса, что он решил, будто книга – это вещь, за которую стоит цепляться. С таким же успехом можно было хвататься за воздух. И все же силы воли, стоявшей за этим актом отчаянной безнадежности, было достаточно, чтобы изуродовать журнал.

Я осторожно отодвинул Мергатройда от журнала.

Я закрыл его так нежно и тихо, как будто опускал крышку гроба.

– Мы заберем это обратно в лагерь, – сказал я. – Думаю, это может дать ответы на ряд вопросов.

Рамос проворчал: – Он ответит подробнее.

– Сначала мы должны выслушать версию Топольского, коронель. Возможно, у него есть… какое-то объяснение.

– Да. Объяснение, что он солгал нам, всем нам, о причинах этого безумия.

– Мы знаем только, что некоторые люди покинули «Европу», – предостерег я, чувствуя, как нарастает гнев коронеля, как обитатели подножия какого-нибудь дремлющего вулкана ощущают медленное, но пагубное пробуждение своего огненного божества. – Для этого могут быть причины. Вернулся человек, по-видимому, обезумевший… но и для этого могли быть причины. Болезнь. Возможно, вспышка, которая привела к отказу от этой экспедиции.

– Вы думаете… – начал Мергатройд. – Вы думаете… – Казалось, он замкнулся в себе, как сломанный автомат. – Вы думаете… это… то, о чем он говорил, вытащило его отсюда?

– Я думаю, мы не смеем строить догадки, Генри, – сказал я, пытаясь успокоить человека, которого я видел таким невозмутимым перед штормами, холодом и другими превратностями морской жизни. Храброго, надежного человека при любых обстоятельствах, кроме этого. – Опять же, когда мы вернемся в лагерь и обсудим это с мастером Топольским…