Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Мне нравится этот мальчик, – сказал я. – В нем есть честность, и я старался быть добрым в ответ.

– Вы всегда были добрым, Сайлас. Но сейчас я должен побеспокоить вас странным вопросом.

Я кивнул, вспомнив, что именно он попросил встретиться. – Что это?

Рамос порылся в кармане и что-то достал. В его ладони это выглядело еще более нелепо и похоже на игрушку, чем в моей.

Я увидел, что это был маленький пистолет.

– «Дерринджер» девяносто пятой модели. Пусть вас не вводит в заблуждение его размер. Он все еще способен убить человека. – Он посмотрел на него с некоторым отстранением. – На самом деле, двоих людей.

– Вы нашли это у него?

– Да. Я быстро справился с этим и успел обыскать его, пока Мергатройд на мгновение отвлекся в поисках ключа, который запер бы его в каюте.

– Вы не сказали Генри.

– И Ван Вуту тоже. В моем контракте нет ничего, что обязывало бы меня к этому, и я думаю, что у Топольского и так достаточно трудностей. – Он сжал пальцами короткоствольное огнестрельное оружие. – Опасность нейтрализована. Возможно, у него были дополнительные патроны, но я уверен, что это был единственный пистолет, который у него был. – Он кивнул в сторону темноты за окном моей каюты. – Я собираюсь избавиться от него очевидным способом. Возможно, если внизу есть троглодиты, они сочтут это приятной безделушкой, подаренной богами.

– Я заметил, что вы могли бы избавиться от нее по дороге сюда.

– Я хотел, чтобы вы это увидели, чтобы мы оба могли быть уверены в том, что произойдет.

– События?

– Вы знали об этом оружии, Сайлас. Вы правильно предупредили меня, что он носил его при себе.

У меня не было выбора, кроме как признать это.

– Я знал.

– Но как вы могли узнать? Он был хорошо спрятан. Я всю свою жизнь наблюдал за другими людьми, которые могли быть вооружены, а могли и не быть. Я научился очень хорошо распознавать признаки того, что что-то скрывается, и все же я не знал, что у него был этот пистолет. Да, девяносто пятую модель «Дерринджера» трудно обнаружить, но вы все равно знали. – Он испытующе посмотрел на меня. – Откуда вы могли знать?

Я сказал: – Не уверен. И боюсь, что, если я попытаюсь объяснить, откуда я мог знать, вы обратитесь к капитану с просьбой освободить меня от моих обязанностей.

– Скажите мне, Сайлас.

– Я знал, что у него был пистолет, потому что помнил, как он им пользовался. Я наблюдал за его лицом, ожидая момента, когда он наверняка выдаст свои чувства. Там был пляж. Скалистый берег, где-то в холодном месте. Кажется, в Патагонии. Вы разозлились на него, потому что узнали что-то о его лжи, точно так же, как и мы сейчас.

– Что он солгал о «Европе»?

– Да, – подтвердил я, решив, что с таким же успехом я мог бы снять все это с себя. – Но это был не дирижабль. Это был пароход. До этого была еще более старая «Европа», просто парусное судно. Тогда мы были к северу от Бергена. И мы тоже не были одинаковыми. Вы были там, я был там, и остальные тоже, но мы были другими людьми. – Я нахмурился, изо всех сил стараясь передать свои впечатления, не желая показаться совершенно расстроенным. – У нас были одинаковые имена, а также черты характера. Вы всегда остаетесь человеком из Мексики, но детали вашей жизни меняются в соответствии с повествованием.

– Повествование, – повторил он.

– Вы подумаете, что я путаю свои фантазии с реальностью.

– Я подумал. – Затем, помолчав, добавил: – За исключением того, что меня тоже беспокоили эти воспоминания о разных местах и кораблях.

Я схватил его за рукав, как утопающий хватается за корягу. – Скажите мне, Лионель!

– Не думаю, что я страдаю от них так же сильно, как вы. – Он прикоснулся пальцем к своей груди. – Я знаю, кто я и что привело меня сюда. Но есть проблески. – Он тяжело вздохнул и сделал паузу, прежде чем согласиться с моим безумием. – Я помню ту береговую линию. Я вижу ее проблески. Не знаю, как, но я помню это. Вам было больно, и мы вместе столкнулись со смертью.

Я вздохнул с огромным облегчением. – Если мы оба сходим с ума, то, по крайней мере, это общее заблуждение.

– Только у нас?

– Я не знаю. В Аде Косайл есть что-то особенное, да и в Дюпене тоже.

– С такой температурой любой мужчина с трудом отличил бы реальность от вымысла.

– Он не мог бы, я согласен с этим. Но он также сделал замечание о том, что я оперировал вас трепанационной скобой! Я отмахнулся от этого, хотел отмахнуться от этого, но что-то ужасное во всем этом перекликается с моими собственными воспоминаниями. Я действительно помню трепанационный бандаж. Он был в красивой коробке французского производства. Я чувствую его между пальцами.

– Я этого не помню, – сказал он. – Но у меня такое впечатление, что я не раз был обязан вам жизнью. Что это… – Он снова потер ожог от радия. – Что это лишь последнее проявление этого долга. С нами происходит что-то странное, Сайлас.

– Действительно.

Он огляделся в поисках подсказки. – Может быть, что-то с нашим водоснабжением? Микроб, вызывающий галлюцинации? Какой-то психологический эксперимент, проводимый над всей командой? Они что, шепчут нам во сне, заставляя нас поверить в эти вещи, чтобы посмотреть, насколько легко мы поддаемся?

– Не знаю. И вообще, кем бы они могли быть?

– Я не знаю, как мы можем заниматься этими вопросами.

– Как и я. Но вы говорили со всеми ними и, вероятно, знаете Топольского не хуже любого из нас. Он, казалось, удивился не меньше остальных, когда я упомянул о пистолете.

Рамос опустил голову.

– Он удивился. Как будто думал, что его тайна все еще в безопасности. Как будто не мог представить, каким образом кто-то мог узнать об этом пистолете.

– Вы думаете, он ничего не помнит об этих прошлых эпизодах, хотя и участвует в них?

– Нет, и то же самое касается Мортлока, и, насколько я знаю, Ван Вута, Мергатройда, Брукера и всех остальных летчиков. Это самая странная часть, если можно сказать, что какая-то часть более странная, чем другая. Мы с вами фигурируем в этих эпизодах и начинаем кое-что понимать о них, пусть и несовершенно.

Я покачал головой, удивляясь безумию, срывающемуся с моих губ. – Если бы вы не стали таким другом, какой вы есть, Лионель, у меня не хватило бы смелости высказать свое мнение. Я надеюсь, мы не подыгрываем друг другу, чтобы избежать обид.

– Нет, – мрачно ответил он. – Это реально. Но, похоже, на нас это влияет больше, чем на Топольского или на большинство других людей. – Он поднял на меня глаза. – Вы упомянули мисс Косайл. Что в ней такого, что вызывает у вас подозрения?

Я улыбнулся про себя и подумал, заметил ли он, что меня это забавляет. – Она вызывает у меня нечто большее, чем просто подозрение. Она что-то знает. Я не могу понять, что именно, но она стоит особняком от вас, от меня, даже от Дюпена. Как будто мы актеры, а она актер-режиссер, продюсер, что-то в этом роде. Она всегда рядом, когда я умираю, и каждый раз кажется, что она разочарована во мне из-за того, что у меня хватило смелости умереть.

– Мы все погибли на том берегу.

– Я знаю. А потом мы все вернулись, включая ее.

Его пальцы погладили «дерринджер». – Все условия нашего контракта теперь приостановлены. Ничто не помешало бы мне допросить ее, если бы мы почувствовали, что у нее есть ключ.

Я был удивлен его прямолинейностью: как легко он согласился превратиться из защитника в следователя.

– Допросить мисс Косайл?

– Когда придет время, – сказал Рамос.

В ночи мы услышали крик, который вскоре затих.

Во время строительства подвесного перехода поскользнулся человек. Один из самых самоуверенных летчиков, он не позаботился о том, чтобы закрепиться хотя бы на одном из крюков. Его товарищи наблюдали за его падением, он беспомощно падал в пустоту, размахивая руками и крича, пока в легких оставался воздух. Они слышали его крики еще долго после того, как потеряли из виду его падающую фигуру. Люди прислушались и направили прожектора вниз, но не было слышно ни звука, свидетельствующего о том, что он обо что-то ударился, и никаких следов его тела. Казалось вероятным, что он все еще падал.

После этого происшествий больше не было.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Снова заработали двигатели, чтобы зарядить аккумуляторы, которые питали электрические цепи и обеспечивали энергией прожекторы. На камбузе было легко представить, что мы все еще в пути, плывем под парусом беззвездной ночью.

– Я поговорил с мастером Топольским, – сказал капитан Ван Вут, обводя взглядом всех присутствующих. – Он не согласен со своей изоляцией, и это его право. Но он нашел некоторое утешение в моем обещании, что мы продолжим нашу экспедицию ради тех, кто был до нас.

– Вы будете держать его взаперти неопределенное время? – спросил Брукер.

– Это будет зависеть от того, что мы найдем на другом воздушном корабле: увеличит это или уменьшит масштаб его лжи. – Затем, обращаясь ко мне: – Выбор за вами, Сайлас, но если внутри этого разбившегося корабля есть тела, и их слишком много, чтобы мы могли их вернуть, возможно, их родственникам было бы приятно узнать, что было проведено вскрытие.

Крик падающего человека эхом отдавался у меня в ушах. Я посмотрел на непрочное сооружение, натянутое от «Деметры», и начал прикидывать, какие отговорки могли бы помешать мне пройти по нему. – Я с удовольствием пойду, – сказал я. – Но если что-то и можно сказать о телах, то это, возможно, не из тех новостей, которые приветствуются.

– Уверен, вы сделаете все, что в ваших силах, доктор. – Ван Вут бросил взгляд через стол. – Вы согласны, герр Брукер? В отсутствие мастера вы, по-видимому, являетесь его естественным представителем, чтобы экспедиционный отряд сохранял хоть какую-то легитимность?

– Яволь, – согласился промышленник. – Я надеялся, что доктор Коуд будет сопровождать нас, как само собой разумеющееся. Вряд ли это будет безопасным предприятием для любого из нас.

– Мы постараемся принять все меры предосторожности, – сказал Ван Вут. – Боюсь, Сайлас, вам придется взять с собой минимум медикаментов. Мостик достаточно прочен, чтобы по нему могли пройти люди, но только в том случае, если они будут рассредоточены и не будут слишком обременены грузами. Мисс Косайл, вашу пишущую машинку придется оставить на «Деметре».

– Все в порядке, кэп. – Она достала карманный блокнот и начала делать вид, что записывает наблюдения. – Эта девушка подготовилась, как и любой хороший исследователь. – Затем она подтолкнула меня локтем. – А как насчет вас, док? Разве вы не должны остаться здесь и работать над тем, что действительно важно?

– От меня здесь будет мало толку. Если не считать того, что Дюпен нуждается в отдыхе, который я могу только рекомендовать, у экипажа отличное здоровье.

– Ну, кроме того бедолаги, который упал с настила.

Я выдавил из себя натянутую улыбку. – Прискорбный несчастный случай, который, я надеюсь, больше не повторится.

– На самом деле, я думала не о ваших пациентах, – настаивала мисс Косайл. – Речь идет о вашем котле для варки целлюлозы, док. Я имею в виду, конечно, ваш роман.

– Конечно.

– Не совершаем ли мы серьезную несправедливость по отношению к миру литературы, отрывая вас от вашего творчества?

– Уверен, что мир литературы в любом случае останется равнодушным. Но спасибо вам за искреннюю заботу о моем, как вы выразились, котле для варки целлюлозы, мисс Косайл.

– Как продвигается работа? – спросил Ван Вут со своим обычным вежливым, но отстраненным интересом к моей непрофессиональной деятельности, которую он считал безобидной, но непонятной.

– Достаточно хорошо. Но боюсь, что ничто из того, что я напишу, не сможет сравниться с реальностью, в которой мы оказались.

– Уверены, что ваши люди из планетарного патруля не позволят нашим скромным приключениям превзойти себя? – спросил Мергатройд. – Они летят в космосе, а не парят внутри Земли! Вы не можете оставить нас в подвешенном состоянии, дорогой доктор.

– Я бы сказал, что подвешивание – это именно то, что мы делаем.

– Может быть, я просто не в себе, но я даже не помню, куда мы добрались, – сказала мисс Косайл. – Был ли космический дредноут на грани того, чтобы быть захваченным существами-лягушками, или существа-лягушки были на грани уничтожения космическим дредноутом?

– Вы бы вспомнили, если бы не заставляли его постоянно менять это, – покраснев, сказал Мортлок, бросаясь на мою защиту. – Я не хочу вас обидеть, мисс, но если бы вы просто позволили ему продолжать писать, вместо того чтобы придираться все время, он бы уже закончил.

Я застыл на своем легком стуле с тканевой спинкой. – Все в порядке, Мортлок. Я не возражаю против критики мисс Косайл. На самом деле, приветствую ее. Если бы ей не было на что жаловаться, я бы беспокоился, что случайно сделал что-то не так.

Мисс Косайл задумчиво кивнула. – Это, безусловно, своеобразный литературный подход. Некоторые люди могут сказать, что, заранее ответив на разумные возражения, вы избавите себя от необходимости писать в дальнейшем, но, полагаю, решать вам.

– Вы правы, – сказал я. – И в связи с этим, боюсь, что масса критики – действительно, вполне обоснованной критики – вынуждает меня просить о перерыве.

За столом раздались стоны. Даже мисс Косайл и Ван Вут присоединились к ним, хотя в случае с первой, я думаю, это было скорее разочарование из-за того, что она не смогла раскритиковать последнюю часть.

– Вот теперь вы становитесь совсем безжалостным, да! – воскликнул герр Брукер. – Я хочу знать, что находится за тепловым барьером!

– Отлично сказано, Фрици! – зааплодировала мисс Косайл. – Нам всем просто не терпится узнать, что находится по ту сторону тепловой… штуковины.

– Я тверд в своем решении, – сказал я с тяжеловесной решимостью.

Ван Вут издал задумчивое урчание откуда-то из глубины своего горла. – Значит, решено. Прежде чем мы закончим, друзья, может быть, выпьем за беднягу, который расстался с жизнью несколько часов назад?

– В самом деле, – сказал я, радуясь, что не нахожусь в центре внимания.

Ван Вут наклонился к своему старшему офицеру. – Напомните, как звали этого парня, дорогой друг?

К началу утренней вахты проход был проложен на все четыреста футов, которые отделяли нас от места крушения «Европы». По всей длине была протянута телефонная линия, что облегчило связь через пропасть. Что еще более важно, трап был протестирован, и группы людей ходили туда-сюда с все более тяжелыми грузами. Были даны заверения, что теперь он достаточно безопасен для экспедиционного отряда или для тех, кто остался от этого отважного отряда.

Компания состояла из герра Брукера, Рамоса, мисс Косайл, Мергатройда, Мортлока и меня. Топольский оставался взаперти. Дюпен хотел пойти, но я настоял, чтобы мальчик оставался в постели, и на этот раз меня послушали.

Собрав свое снаряжение, мы отправились в путь, взобравшись через оболочку на верхний проход, а затем на сам проход.

Ни одна часть этого перехода не была приятной. С каждым пройденным шагом меня преследовал постоянный страх упасть, но все совершилось без происшествий с кем-либо из членов группы. Что касается меня, то темнота помогла. Усилием воли я обнаружил, что могу притвориться, будто это твердая поверхность, давящая на нас, как угольный пласт, а не отсутствие материи. Четыреста миль показались бы мне меньше, чем эти четыреста футов, но как только я преодолел их, я понял, что смогу вернуться на «Деметру», и этот ужас, по крайней мере, немного ослабил свою остроту.

Нельзя сказать, что последняя часть была легкой. Конструкция «Европы» отличалась от конструкции «Деметры»: она представляла собой единую газонаполненную оболочку, а не трубчатую оболочку с отдельными подъемными ячейками. Это исключало возможность проникнуть в нее сверху любым способом, кроме как спуститься по цепочке лестниц, которые были перенесены через проход и прикреплены к внешней ткани ее оболочки. Хотя каждый из нас был надежно привязан веревкой, когда мы спускались по лестницам, иллюзия, которую я смог создать у себя, когда шел по потолку, теперь была полностью разрушена. Последняя из лестниц находилась даже на выступе, так что моя голова торчала дальше, чем ноги. Несмотря на неизвестность, с которой мы столкнулись внутри разбившегося судна, я испытал облегчение, оказавшись в относительном укрытии его гондолы, где, по крайней мере, были металлические и деревянные экраны, закрывавшие пустоту на расстоянии вытянутой руки.

Гондола прогнулась по всей длине, ее иллюминаторы разлетелись вдребезги, а механизмы управления были разорваны и перепутались без всякой надежды на ремонт. Но не было такой части, до которой мы не могли бы дотянуться, и, убедившись – в меру нашей уверенности – в том, что конструкция судна по-прежнему достаточно прочна, чтобы выдержать наш вес, мы прокрались на борт с манерами воров-домушников, не желающих потревожить ни одну крупинку пыли.

Мы не ожидали найти выживших, но их не было. Не было и тел, которые можно было бы найти. Наш первый поиск был достаточно тщательным, но во время второго мы обыскали каждый шкафчик, и история повторилась. Поскольку экипаж дирижабля никак не мог проползти обратно по потолку и подняться по трещине, не оставив следов своих веревок и приспособлений, оставались только две возможности: они упали в пустоту, возможно, предпочтя это медленной, затяжной смерти; или они были где-то внутри Сооружения.

Открыв ящик с припасами, Мергатройд усомнился в первой возможности.

– Мы знаем по числу коек, что их экипаж состоял из шести человек, и это кажется правильным для дирижабля такого размера. – Он запустил руку в картонные коробки и жестяные баночки, которые все еще лежали в ящике. – Этих пайков им хватило бы еще на много недель, если бы они были осторожны. Сгущенное молоко, кофе, шоколад – нам почти стыдно за это. В качестве балласта также есть питьевая вода, и ее много.

– Если бы они знали, что спасения нет, – сказал Брукер, – имело бы для них значение, что их запасы еще не закончились? Я думаю, что нет. Их судьба была бы такой же, да?

– Для логичных людей это не имеет значения, сэр, но многие ли из нас обладают безжалостной логикой? Если бы эти ребята думали, что смогут продержаться еще несколько дней, они бы так и делали, до последней капли.

Брукер покачал головой, разочарованный таким предположением.

– Германский разум принял бы холодные факты. Лучше умереть с честью, да, чем вести недостойную борьбу за последнюю каплю пропитания.

– Хорошо, что не все мы мыслим по-немецки, – сказал Мергатройд.

Пока в нашей группе не разразилась вторая мировая война, я проверил другие их запасы, включая медикаменты. Все самое необходимое по-прежнему было на месте и в достаточных количествах. Кое-что из этого, конечно, можно было бы переправить обратно на «Деметру», чтобы пополнить мои собственные запасы. Мне казалось позорным, что все это пропадет даром.

– Тогда мы должны смириться с неизбежным, – сказал я. – Если эти люди не падали, а у них не было причин падать всем, значит, они вошли в Сооружение по соседству с нами. Мы не должны удивляться. Оно привлекло сюда обе наши экспедиции, как мотыльков на одно и то же пламя.

– Не уверен, что мне нравится быть мотыльком, – сказал Мортлок.

– Давайте посмотрим, какие следы они оставили после своего отбытия, – сказал Брукер. – Журналы, дневники и так далее. И давайте посмотрим, какое снаряжение нам следует ожидать найти в экспедиции такого рода, но которое отсутствует. Это скажет нам, что они взяли с собой, да.

Мергатройд открыл один из шкафов, которые мы уже осматривали во время нашей первой проверки. Внутри было шесть легких коробок, каждая размером с небольшой чемодан.

– Я увидел это, когда мы разбирали, но не подумал открыть, – сказал он, доставая одну из коробок и ставя ее на раскладной столик. – Мне кажется, что она пустая, но мы должны проверить.

– Высотный дыхательный аппарат тринадцатой модели, – сказал Брукер, прочитав напечатанную этикетку, прикрепленную к крышке коробки.

Контейнер действительно был пуст, как и остальные.

– Я обыскал другие шкафчики, – сказал Мергатройд, – и там тоже нет никаких признаков одежды для холодной погоды. Они наверняка взяли ее с собой.

– Значит, они ушли в этом снаряжении, – сказал я. – Воздух в этой пустоте плотнее, чем на уровне моря, так что особой необходимости в респираторах не было. Но, возможно, они принимали меры предосторожности на случай того, с чем могут столкнуться в Сооружении. Кто знает, какие неприятные запахи могут содержаться в этой штуке?

Рамос снова потянулся к пустой коробке, как будто в ней была подсказка, которую мы все упустили. Он провел пальцами по этикетке, бормоча что-то себе под нос.

– Тресе.

– Что это? – тихо спросил я.

– Тресе, Сайлас. Тринадцать. – Тем же тихим голосом он добавил: – У меня такое чувство, что это уже беспокоило меня раньше.

Какое-то воспоминание пронзило мое сознание. – «Тресе и синко». Тринадцать и пять. Однажды ты мне это сказал. – Я нахмурился, глядя на коробку. – У нас есть тринадцать, но где же пять?

– Не могу сказать. Но точно знаю, что это не совпадение.

Чей-то бодрый голос прервал его: – Веселитесь, ребята?

Я не мог сказать, как долго репортер находилась рядом со мной и как много из нашего разговора с Рамосом она слышала. – Не уверен, что «весело» – это то слово, которое я бы выбрал. Или что это уместно в месте, где погибли храбрые люди.

– Мы пока не знаем, что с ними случилось, не так ли, приятель?

– Ничего хорошего, я полагаю.

– «Тайна покинутого дирижабля! «Мария Селеста» нашего времени ушла в штиль под Землю!» Звучит заманчиво, как думаете?

Пока Мергатройд, Мортлок и Брукер продолжали рыться в трюмах, я схватил мисс Косайл за запястье и с силой прижал ее к одному из ребер гондолы.

– Хватит игр, Ада, – прошипел я, в то время как Рамос бесстрастно наблюдал за происходящим.

– О, Сайлас, теперь вы со мной на «ты»? – Она высвободила руку и сделала преувеличенный жест, изображающий обморок.

– Это притворство, – сказал я. – Этот легкомысленный молодой репортер. Вы знаете о «Деметре» и «Европе» гораздо больше, чем показываете. Что это: проверка, чтобы понять, сколько мы сможем выдержать, прежде чем сломаемся?

– Коронель, – сказала она, хлопая веками в притворном отчаянии. – Пусть этот человек отпустит меня!

– Я не буду, – сказал Рамос. – Он прав, спрашивая вас, что вам известно. Между нами, мы начали прозревать. Вы – часть чего-то, и Дюпен тоже. Мы тоже, сами того не подозревая. Мы бывали здесь раньше: на другой «Деметре», в другой «Европе». В других местах.

– Это лечение радием, несомненно, подействовало на вас, Лионель, – сказала она, сочувственно покачав головой. – А что касается вас, Сайлас, я бы на вашем месте отказалась от напитков с радием, которые вы так любите. Продолжайте глотать это пойло, и вам повезет, если к Рождеству челюсть останется на месте.

Я прижал ее к себе сильнее, наклоняясь, пока наши лица не оказались достаточно близко, чтобы мы могли поцеловаться. Я желал ее, даже когда она доводила меня до бешенства. Она доводила меня до отчаяния. Я хотел дорожить ею и в то же время уничтожить ее; хотел, чтобы она делилась со мной всеми своими секретами с доверием любовника, в то время как пытался выведать эти секреты с помощью самых подлых методов допроса.

Из врачей получаются отличные следователи.

– Где мы находимся? – спросил я.

– Как вы думаете, где мы находимся? На борту корабля под названием «Европа», покинутого своей командой.

– Это конец или просто еще один сон на этом пути?

– Это не конец, нет. – В ее глазах появилась холодность, игривый огонек погас. Она опускала одну вуаль. Вопрос был в том, скрывалась ли под ней другая вуаль? – Но насколько далеко вы продвинулись, Сайлас, насколько близко к тому, чтобы принять факты, можете сказать только вы.

– Только я?

– Только вы. – Она провела языком по губам. – Проблема в том, что вы не хотите смотреть правде в глаза. Я бесчисленное количество раз показывала вам правду, но мы всегда возвращались к этому. Вы находите способы покончить с собой. Вы изменяете ход событий, чтобы вернуться к самому себе. Сломанная мачта, выстрел в живот, приливная волна, сотни других смертей.

– А я? – спросил Рамос, неумолимо прислушиваясь.

– Вы ни в чем не повинный пассажир, дорогой Лионель. Увлеченный своей фантазией, он получил некоторую свободу действий, но не в состоянии сформировать более масштабное повествование. Только ему решать, жить вам или умереть.

– Это не ответ.

– Вы не можете понять, по крайней мере, с вашим нынешним когнитивным уровнем. – Она посмотрела на меня. – Сайлас может, но не станет. Правда действует на нервы. Каждый раз, когда он прикасается к ней, он снова погружается в свои фантазии. Мне приходится постоянно выводить его из этого состояния. Это все равно что выманивать щенка из-под одеяла. Если я слишком стараюсь – а я стараюсь, – он отступает.

– Я надеялся, что в ее словах будет смысл, – посетовал Рамос.

– Я тоже так думал.

– Это корабль, – сказала мисс Косайл после тяжелого вздоха. – Космический корабль под названием «Деметра». Он был отправлен вслед за более ранней, конкурирующей экспедицией, кораблем под названием «Европа». Эти два понятия этимологически связаны, вы знали? Деметру иногда называют эпитетом Европы.

– Где мы находимся? – нажал я.

– В Европе.

– Я сказал…

– Нет, тупица. На Европе. На спутнике, а не на корабле. О, смотрите, на самом деле все очень просто: над нами не скала, а лед. Слои льда, плывущие над темным океаном. И мы спустились в него не через прорубь Симмса. Мы пробурили и проплавили путь через ранее существовавшее слабое место во льду, трещину Топольского.

– Топольский настоящий? – спросил я.

– Они все настоящие. Топольский – искатель славы, триллионер, который профинансировал эту затею. Экспедиция реальна. Вам просто кажется, что это вымысел.

Я покачал головой, отрицая ее рассказ, хотя какая-то часть его соответствовала истине.

– Зачем мне бороться с этой реальностью?

– Потому что с экспедицией случилось что-то очень, очень плохое.

Я оглядел заброшенную, разбитую гондолу. – Для команды «Европы»?

– И для них тоже.

– Тоже?

– Это самая сложная часть, Сайлас. И для вас, Лионель. С командой «Деметра» тоже случилось что-то ужасное. – Она кивнула сквозь стены на Сооружение за ними. – Внутри этой штуки.

– Мы туда еще даже не заходили, – сказал я.

– Ну что ж. Вот тут-то и начинаются неприятности, Сайлас. Это уже случилось – и уже происходит сейчас. Все уже вошли внутрь. Отряд «Деметры» пойман в ловушку и умирает внутри Сооружения. Инопланетная машина по сбору данных понемногу высасывает из них мозги. И если вы не посмотрите правде в глаза – не осознаете своей ответственности перед этой экспедицией, – никто из них оттуда не выберется.

– Если бы она хотела объясниться, – сказал Рамос, – она бы придумала лучший способ, чем этот.

– Если только все, что она нам говорит, не правда, – ответил я.

– Так и есть, – подтвердила она. – Но в этом нет никакого смысла. Вы думаете, я впервые вам все объясняю? Мы уже прошли этот путь. Вы просто отказываетесь видеть…