Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Рамос уложил Дюпена на койку в медицинском отсеке. С нежностью, противоречащей его размерам и репутации свирепого человека, Рамос накрыл дрожащее тело Дюпена одеялом из пластила. Индикаторы над спинкой кровати зафиксировали его жизненные показатели и начали реагировать соответствующим образом.

– У него жар, Сайлас.

– Я удивлен, что у него еще есть что-то, что он может дать, учитывая то, как его нагружал Топольский. Это ровно столько, сколько может выдержать тело.

– Это не только вина Топольского. Мальчик работал до изнеможения независимо от того, просили его об этом или нет. Со временем эта его мания приведет его к смерти. Но он не будет возражать, если его имя будет сопровождаться чем-то большим, чем просто сноской.

– Я не уверен, что променял бы свою жизнь на посмертную репутацию.

Рамос добродушно улыбнулся. – Но ведь вы не Раймон Дюпен. Не думаю, что вы или я действительно можем понять, каково это – быть им. Таким людям, как вы или я, церебральный усилитель может показаться дьявольской сделкой, но наши умы никогда не были блестящими с самого начала. Мы не можем судить.

– Ничто не может быть настолько важным, чтобы позволить человеку разрушить свой разум, просто чтобы найти какое-то абстрактное математическое решение.

– А если бы это было не абстрактно? Если бы судьба «Деметры» действительно зависела от его прозрений? Если бы он был единственным из нас, кто мог использовать усилитель решающим образом?

– Что бы ни говорили правила, я все равно не соглашусь с этим.

– Мастер Топольский сказал бы, что ему не нужно ваше согласие. – Скрепя сердце, мне пришлось бы согласиться с его мнением. Кроме того, что было бы более жестоким поступком? Позволить юноше испытать экстаз озарения или навсегда лишить его этого?

– Мой единственный долг – заботиться о благополучии экипажа. Ни при каких обстоятельствах я не согласился бы обращаться с Дюпеном как с поленом, которое можно сжечь ради нашего удобства.

– У всех нас есть свои убеждения, – ответил Рамос. – Единственное, в чем я уверен, так это в том, что у всех людей есть момент, когда их мнение может измениться.

– Только не у меня, – заявил я.

– Я бы не был так уверен.

Рамос подошел к столу, на котором в коробке из дюраллоевого сплава лежал аппарат для усиления мозга. Он открыл крышку и извлек двухлопастный аппарат с плотно прилегающей головкой и выпуклыми, похожими на наушники, индукторными модулями.

– Что вы делаете?

– Осматриваю аппаратуру. Сайлас, это случайно, что вы попросили перенести его в медицинский отсек? Ему было бы не хуже в его собственной каюте, где охранник не давал бы ему перенапрягаться. Тем не менее, церебральный усилитель находился в вашем распоряжении с тех пор, как мы покинули Терру.

– Поскольку это экспериментальное ментальное оборудование, его использование входит в мои обязанности. Уберите его сейчас же, пожалуйста.

Дюпен пошевелился. Его глаза превратились в щелочки, и он, казалось, уставился на предмет, который все еще был в руках Рамоса. Высунув руку из-под пластиловой простыни, он поманил к себе церебральный усилитель, словно это было видение самого рая, небесного града, пробивающегося сквозь облака.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Я должен получить его.

– Вы дурак, – несдержанно прорычал я. – Вы только еще больше распалили его!

– Как легко рушатся дружеские узы, – ответил Рамос.

– Это мучение! – возразил я.

– Настоящая пытка заключается в том, чтобы отказать юноше в том, чего он жаждет.

Дюпен напрягся, привстав с кушетки, на лбу у него выступили капли пота, а холодные глаза не отрывались от приза. – Всего минуту под усилителем, – сказал он. – Это все, что мне нужно!

– Ничто не имеет такого большого значения! – сказал я.

– Все имеет значение, доктор! Все имеет значение! О, пожалуйста, дайте мне это понять! – За этими блестящими бровями скрывался какой-то расчет на сделку. – Вы можете сказать, что это было слишком опасно, и я больше не буду просить! Но просто дайте мне одну минуту. Это все, что мне нужно. Я знаю это. Я могу решить проблему выворачивания, если только у меня будет эта минута. Тогда я могу указать вам путь…

Я нахмурился. – Путь?

– Путь, который вам нужен. Чтобы пройти по нему! Чтобы добраться до остальных!

– Остальных?

На губах у него выступила пена. – Других. Нет, не других. Нас. Чтобы связаться с нами. Чтобы помочь нам выбраться. Вам нужно мое решение. Вы нуждаетесь во мне.

– Если это облегчит его душевное состояние, – напомнил мне Рамос почти шепотом. – Неужели одна минута действительно принесет столько вреда?

– От этого люди начинают бормотать уже через сорок пять секунд, не говоря уже о минуте. Худшие из них умоляли скорее отправить их в камеры уничтожения, чем жить среди обломков собственного рассудка!

– Это его выбор. Через что бы он сейчас ни прошел, это, безусловно, превосходит все, что мог бы сделать усилитель.

Хладнокровная логика коронеля пробилась сквозь мою защиту. В этих терминах у дилеммы было только одно этическое решение. Если моей обязанностью как врача было не причинять вреда, то, отказав ему в усилителе, я нарушил бы самый фундаментальный принцип своей профессии.

– Тридцать секунд, – сказал я. – Это все, что я вам позволю. Большинство людей выдерживают этот период, хотя и с различными последствиями.

Рамос явно почувствовал, что со мной невозможно договориться. – Это правильный поступок, Сайлас.

– Вы вынудили меня пойти на это. Помни об этом.

– Это не должно быть на вашей совести.

– Хорошо, – резко сказал я.

Рамос подошел к мальчику. Когда он поднес церебральный усилитель на расстояние вытянутой руки, Дюпен бросился к нему, вырвал из рук коронеля и опустил на свою мокрую от пота макушку. Разумеется, ничего не произошло, поскольку усилитель управлялся с помощью набора пультов дистанционного управления, встроенных в портативную консоль, скрытую в откидной крышке контейнера из дюраллоя.

Я щелкнул первым из двух переключателей. – Питание церебрального усилителя.

От аппарата исходило жужжание и красное свечение.

Я отметил сигнальные лампочки на пульте.

– Питание стабильное. Держи его, Рамос.

Он обнял мальчика крепко, но осторожно. – Я здесь.

Взглянув на часы над столом, я нажал на второй переключатель. – Начинаю ввод.

Дюпен застыл, его челюсть напряглась, когда он запрокинул голову в экстазе возвышенного интеллекта.

Жужжание усилилось; красное свечение превратилось в сердитую пульсацию.

– Я вижу это… – Дюпен силился заговорить, его голос прерывался от благоговения и ужаса. – Ограничивающие петли… От A до H, от I до J, от J до A. Пересечение восточного участка с самим собой! Порядок расположения точек квинтуплета! Я не мог этого видеть, но теперь я это вижу!

– Спокойно, – пробормотал я, когда часы пробили четверть минуты.

– Сечения образуют тетраэдр! Тетраэдр гомеоморфен сфере! Достигнуто самопересечение!

Часы показывали двадцать пять секунд. Мой палец завис над переключателем, готовый отключить усилитель.

– Еще чуть-чуть! – закричал Дюпен. – Я должен проверить решение! У вас будет только один шанс сделать все правильно! У нас нет времени совершать еще одну ошибку…

– Дайте ему то, что нужно, – сказал Рамос.

– Нет, – сказал я, щелкая выключателем. – Тридцати секунд в этой штуке более чем достаточно. Для него это уже, наверное, целый час.

Дюпен в изнеможении откинулся на спинку кушетки, когда жужжание аппарата стихло, а красное свечение исчезло. Рамос убрал усилитель со спокойным выражением на лице.

– Этого было достаточно, Дюпен? Вы увидели то, что хотели увидеть?

Дюпен медленно задышал. Его веки затрепетали. Он провел костяшками пальцев по губам, смахивая пену. – Я видел это. Понял. Хотел убедиться… Его глаза наполнились слезами. – Вы должны были позволить мне убедиться! Если они найдут ошибку в моем анализе, они забудут обо мне!

– Я верю в вас, – сказал Рамос. – В вашем анализе не было ошибки. – Затем, с нотками страха в голосе. – Вы… помните это?

– Да! – воскликнул Дюпен. – Конечно, я…

Раздался стук. Я инстинктивно повернулся к двери, прежде чем внезапно осознал, что звук исходит не изнутри корабля, а снаружи. Он исходил с противоположной стороны маленькой каюты, со стороны портала во внешней стене.

Стук повторился.

Не говоря ни слова, я подошел к порталу. Его закрывал скользящий дюраллоевый щит. Я нажал на рычаг, и щит отлетел в сторону.

– Что случилось, Сайлас? – спросил Рамос, все еще с сочувствием глядя на мальчика.

Я выглянул через портал. Ада Косайл стояла совсем рядом. На ней был облегающий желтый скафандр старинного дизайна, который принадлежал эпохе хрупких кораблей и примитивной атомной энергетики. Нашивка миссии, флаги забытых наций. Она висела на внешней стороне «Деметры», одной рукой держась за поручень обслуживания, а другой медленно водя пальцем перед лицевым щитком. Ее лицо проплывало за зеркальной поверхностью шлема. Ее губы шевелились, и я читал их с легкостью сновидения.

Впусти меня.

Визор затуманился и очистился. За ним виднелись открытые глазницы, две вертикальные щели там, где должен был быть нос, а под ними – оскаленная пасть из зубов и костей.

Я кричал, пока мир не растаял.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

– Хорошо, – сказала Ада Косайл, все еще сидя передо мной на корточках в своем желтом нагрузочном костюме. – Ты снова в каюте. Я должна отдать тебе должное: ты придумал фантазию, которая не только объясняет все предыдущие… – Она восхищенно покачала головой. – Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы дозвониться до тебя. Помнишь, я говорила, что у нас было в лучшем случае двести часов? Зачеркни это. Сейчас мы рассчитываем на что-то около ста пятидесяти. Я потеряла тебя еще на два дня, Сайлас! Мы не можем допустить, чтобы это повторилось.

Я пробормотал: – Молнии бывают всегда.

– Да, это хорошо! Это важно. Всегда есть молния. Чуть позже ты поймешь, почему, но сейчас это было бы забеганием вперед. Главное – это ты. Мы ничего не добьемся, пока ты, наконец, не поймешь, кто ты есть на самом деле.

– Я Сайлас Коуд, – сказал я ошеломленно. – Доктор Сайлас Коуд.

– Ты – код, Сайлас. Компьютерный код. Точнее, код, написанный на языке программирования САЙЛАС. Между нами, это язык, на котором задаются вопросы автономным системам. Вот откуда твои имя и фамилия.

– Нет.

– Ты тот, кто ты есть, и больше нет смысла с этим бороться. Ты – эксперт в области медицины. Ты – очень продвинутый набор адаптивных программных процедур, работающих на компьютерном ядре «Деметры». Ты не врач. Ты даже не человек. Вот почему тебя нет в списках миссии. Потому что тебя нет в живых. Черт, да ты никогда и не был живым. Ты просто уникальное программное обеспечение с неполадками. По общему признанию, это действительно серьезный сбой, но от него все равно нужно избавляться.

– Я человек.

– Ты – программа, которая очень сильно хочет стать личностью, Сайлас. Так сильно, что забыла, что она не одна из них. Но сейчас этому придет конец, хорошо? У нас больше нет времени на все это дерьмо. Если ты действительно хочешь помогать людям, ты должен перестать обманывать себя насчет того, кто ты есть. Ты как этот корабль, как эта чертова штука снаружи. Ты артефакт, машина.

– Нет!

– Сайлас, не вздумай снова на меня наезжать. У нас действительно нет…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Внутри разбившегося разведывательного корабля «Европа» Рамос передал мне бортовой журнал, открыв его дюраллоевую обложку на последней заполненной странице. Я уставился на запись, если это можно было так назвать. Это были каракули, по диагонали пересекавшие серебристый материал и так глубоко врезавшиеся в бумагу, что перо едва не проткнуло ее насквозь.

Там было написано:

УБИРАЙТЕСЬ, ЕСЛИ МОЖЕ_

От последней буквы отходила наклонная линия, образуя резкую косую черту, которая тянулась до самого края листа. Это было так, как если бы – я попытался отогнать эту мысль, потому что она была одновременно абсурдной и пугающей, – как если бы человека, оставившего это сообщение, вытащили с корабля, даже когда он пытался оставить предупреждение.

Я послал бортжурнал по кругу, предоставив другим составить собственное мнение. Никто не отнесся к этому легкомысленно. Даже Ада Косайл, которая всегда была с нами, нашла в себе силы не делать какое-нибудь горько-саркастическое замечание.

– Осмелимся ли мы выдвинуть гипотезу? – спросил я.

Топольский вздохнул в эфирном канале ближнего действия, который соединял наши скафандры. – Боюсь, что вы вот-вот это сделаете.

– Я думаю, что, возможно, уже слишком поздно обращать внимание на это сообщение. В любом случае, слишком поздно для вас, мастер Топольский.

– А для вас, Коуд?

– О, не беспокойтесь обо мне. Я уже мертв. На самом деле, начинаю сомневаться, был ли я вообще когда-нибудь жив.

– О чем вы там болтаете, парень?

– Это нереально, – сказал я, обводя рукой пространство вокруг себя. – Это ментальная конструкция. Это вымысел, наложенный на основу, – пробормотал я. – На основу реальности. Вы все существуете, но не таким образом. Есть корабль «Деметра». Но он совсем не похож на разведывательный корабль межпланетной службы. И «Европа» тоже не похожа на этот.

– Держите себя в руках, Коуд.

Я рассмеялся в ответ. – Тут нечего держать! Я создавал эту реальность и другие и населял их вами, потому что я могу и не могу смотреть в лицо реальности, в которой мы живем! Часть меня хочет этого, часть – нет! Так что я хожу вокруг да около правды, как шхуна пятого сорта, попавшая в водоворот… позволяя себе приблизиться, но не слишком, потому что, если я подойду слишком близко, мне придется смириться с фактом моей собственной натуры, и…

– О, пожалейте его, – сказала Косайл, беря меня под руку. – Сначала он здесь, потом его нет! Потом он снова вернулся! Это было для него ужасным мучением. И кто бы не счел это ужасной пыткой, зная то, что он знает? Бедняга оказался, пожалуй, перед наихудшей из возможных дилемм! Он хочет спасти как можно больше людей, потому что это его долг, его функция. Но он не сможет этого сделать, пока не признает себя таким, какой он есть на самом деле. Это уже сама по себе маленькая смерть!

– Вы помните что-нибудь из этого, мастер? – спросил я его. – Норвегия? Патагония? Дыра Симмса?

– Жаль, что у нас нет такой роскоши, как второй врач, – посетовал магнат. – Тогда я бы с радостью признал вас непригодным для выполнения своих обязанностей!

– А пока, – промурлыкал Рамос, – остается еще вот что. Что нам с этим делать?

Он пролистал последние несколько страниц бортового журнала, царапая пальцами бумагу, испачканную чернилами. Вместо дюраллоевых пластин книга была переплетена в жесткую черную кожу. Это была не единственная аномалия. Вместо обычного вакуумного снаряжения межпланетной службы Рамос надел сапоги, бриджи и тяжелую куртку с длинным подолом явно морского покроя. На поясе у него висели кожаные ножны от ятагана или чего-то подобного.

Он замедлил чтение книги, словно впервые осознав несоответствие своего наряда и вооружения.

Он посмотрел на меня со странным ужасом, как будто тоже понял, что все пошло наперекосяк.

– Что с нами происходит, Сайлас?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Косайл уставилась на меня. Я уставился на нее в ответ. Вокруг нас «Деметра» издавала приглушенные звуки ограниченной системы жизнеобеспечения.

– На чем я остановился?

– Ты снова впал в депрессию, – сказала она. – Возвращаешься к своей повествовательной конструкции. Сейчас она начинает разрушаться, теряя связность. Детали теряются между реальностями. Это хорошо. Это обнадеживает. Это признак того, что ты, наконец, начинаешь принимать свою природу. – Косайл поморщилась. Но это стоило нам еще более ценного времени, Сайлас. Если мы хотим что-то сделать для других, мы должны действовать сейчас.

Я опустил взгляд на свои руки, изучая их безжалостным взглядом диагноста.

– Я не могу быть загадкой, Косайл. Я здесь, дышу и реален. – Я прикоснулся пальцем к своему запястью. – Я теплый. У меня есть пульс. Я такой же человек, как и ты.

Она покачала головой. – Ты ошибаешься насчет нас обоих. Я такая же неживая, как и ты.

– Нет! – воскликнул я, категорически отрицая это. – Ты сидишь прямо рядом со мной. Если бы я провел с тобой диагностический тест, он сказал бы мне то, что я и так знаю: ты живой человек, член экипажа. Только потому, что наших фамилий нет в списках миссии…

– А я нет, – вздохнула Косайл. – О, Сайлас. Пожалуйста, постарайся не возвращаться к прошлому. Я знаю, это сложно, но ты должен приложить усилия. Ты – программа. Умная, адаптивная программа, надо признать, но не более того. Ты существуешь только как набор инструкций, выполняемых компьютером. Это твое тело, которое, как тебе кажется, ты носишь, – иллюзия, созданная тобой самим. Конечно, тебе оно кажется реальным: ты создал свой образ себя в соответствии с анатомическими моделями, хранящимися в твоей базе данных. Ущипни себя за кожу, и она приобретет точно такую же эластичность, как и настоящая кожа мужчины твоего предполагаемого возраста. Но это выдумка. Ты не сидишь в этой каюте. Корабль пуст.

– Но я передвигался внутри него!

– Ты просто синтезировал точку зрения, виртуальный фокус, который может перемещаться в любую точку «Деметры», где есть камеры и другие системы мониторинга. Ты мог бы увидеть весь корабль сразу, если бы захотел, но это означало бы принять себя таким, какой ты есть: бестелесным набором инструкций, бродящим по кораблю-призраку.

– Но я помог им, – сказал я с растущим отчаянием. – Я оперировал Рамоса! Я точно помню, как все прошло. Я был там.

– Тебя там не было. Ты управлял роботизированными хирургическими устройствами в медицинском отсеке. Ты управлял программным обеспечением аппаратуры. И снова ты наложил вымысел на то, что произошло на самом деле.

– А как же ты, Косайл? Ты сказала, что корабль пуст! Как это может быть, если ты сидишь здесь?

Ее глаза впились в меня.

– Ты хочешь правды или чего-то красивого? Я такая же, как ты. Я тоже просто набор инструкций, выполняемых на «Деметре».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рамос, держа бластер перед собой, первым перешагнул обшарпанный порог Сооружения и оказался в темноте за ним. Прошло полминуты, прежде чем он передал по общей радиосвязи, что остальным из нас безопасно – конечно, в строго относительном смысле – следовать за ним.

Не желая лишать Топольского и его соратников даже проблеска славы, я удерживал себя почти до самого конца, когда Мортлок призвал меня сделать шаг вперед.

– Я буду прикрывать тыл, доктор Коуд, если вы не возражаете. Что бы ни заставило этих парней сесть на колесный пароход, мы не хотим, чтобы кто-нибудь подкрался к нам сзади.

Мы оказались в темном, похожем на пещеру пространстве, точную форму и протяженность которого могли определить только наши фонари Дэви. Каким бы несовершенным ни было лучшее впечатление, которое у меня сложилось, оно заключалось в том, что мы прорвались в некое подобие туннеля, уходящего от нас влево и вправо, но который также был забит машинами и приборами: огромными темными формами, похожими на луковицы и трубки, о функциях которых мы могли только догадываться. Извилистые предметы, похожие на трубки разного диаметра, простирались по туннелю, появляясь и исчезая из мрака в обоих направлениях. Они были скручены и переплетались друг с другом, как будто росли с какой-то паразитической энергией. Некоторые из них были не толще слоновьего хобота, в то время как другие были шириной со стволы деревьев. Даже в самом неряшливом виде это не несло на себе отпечаток человека-инженера.

– Меня тошнит от одного взгляда на них, – сказал Мортлок. – У меня такое чувство, будто я ползаю в чьих-то кишках!

– Возможно, это не так уж далеко от истины, – сказал Топольский, и теперь чистое любопытство взяло верх над его прежними опасениями. – Если этот предмет прибыл из какой-то доселе неизведанной части земного шара, настоящей Терры Инкогнита, то, по нашим подсчетам, он может быть довольно древним, но при этом вполне способным к самовосстановлению и питанию, если ему попадется сырье. Это действительно могут быть пищеварительные каналы какого-нибудь огромного желудка!

– Тогда будем надеяться, что он все еще работает над своим последним приемом пищи, – сказал я.

– Люди, – сказал Мортлок. – Те, с другого корабля, как вы думаете… – Он замолчал.

– Выкладывайте, приятель, – рявкнул Топольский.

– Я только хотел спросить, сэр, если это существо нуждается в питании, могли ли другие люди, включая того, кто оставил записку, могли ли другие люди быть… съедены?

Больше для того, чтобы успокоить Мортлока, чем из-за какой-либо уверенности в этом вопросе, я сказал: – Думаю, это маловероятно. Машина такого размера почти ничего не выиграет, переварив нескольких исследователей и их скафандры. Это было бы похоже на то, как голодающий ищет хлебные крошки. Продовольствия даже на всем корабле было бы недостаточно, вот почему обломки оставили как есть.

– М-м-м, – с сомнением протянул Мортлок. – Я знаю, вы хотели меня немного успокоить, док, но теперь, когда вы упомянули о переваривании, не уверен, что это поможет.

– Возможно, нам есть о чем беспокоиться, – сказал я с наигранной прямотой. – Но я не думаю, что быть съеденным – или переваренным – входит в их число.

Мортлок не успокоился.

– Тогда зачем ему понадобились люди, которых он затащил внутрь?

– Боюсь, это совсем другой вопрос. Возможно, когда мы их найдем, то узнаем сами.

Мы продвигались влево, пригибаясь под мощными трубами и наростами, протискиваясь сквозь сужения, карабкаясь по огромным корням и извивам, похожим на питонов, – казалось, мы все глубже погружаемся в какие-то темнеющие джунгли, состоящие скорее из металла, чем из растительной и животной материи. Было невозможно избежать контакта с какой-либо частью машины, не говоря уже о том, что мы наступали на нее. Невозможно также игнорировать постоянное присутствие какого-то отдаленного жужжания, слабого, но устойчивого отзвука, который проникает в наши скафандры так же незаметно, как любая песня сирены.

– Оно живет, – сказал Топольский.

– Они все живы, – пробормотал Рамос. После этих слов он покачал головой в шлеме, как будто они исходили от какой-то его части, которую он не совсем понимал, но которая несла в себе истину, которую он не мог отрицать.

– Травма, – объявил я вслух самому себе. – Травма, которую я лечил… единственная серьезная травма за всю экспедицию! Я что-то сделал… или что-то изменил… что-то изменил в Рамосе!

– Перестаньте ерничать, доктор, – сказал Топольский.

– Рамос помнит, – ответил я. – Вы – нет. Но это потому, что вам никогда не требовалось мое срочное вмешательство. Но Рамос помнил. Сотрясение мозга! Или это было кровоизлияние в мозг? Я проник! Радикальная нейрохирургия с применением нейропротеза для наблюдения за послеоперационными осложнениями!

– Куда, скажите на милость, проникли?

– В череп! – сказал я. – Я сделал ему трепанацию к северу от Бергена! Или это было к югу от Монтевидео? Его ударила по голове часть талей, упавшая с такелажа!

Рамос дотронулся рукой в перчатке до своего шлема. – Конечно. Вы использовали пластическую хирургию для проведения невероятно сложной черепно-мозговой операции!

Я воскликнул: – Коронель! Вспомните Аламо!

– Я не был в Аламо, – заявил Рамос. Но в его словах был какой-то подвох. – Я не мог там быть. Это было сотни лет назад. – Он добавил с нажимом: – Меня там не было. Я не… Я не мог… быть там. – Затем, едва слышным голосом. – Но я помню Санта-Анну и помню людей, которых убил…

На его лице отразилась дикая тревога.

Он замахнулся, как будто хотел ударить меня мушкетом, но в последний момент отклонился, в его глазах были шок и стыд. Едва не потеряв равновесие, он оперся на одну из огромных гудящих труб.

– Что это? Что вы сделали с моим разумом?

– Не знаю, – тихо признался я. – Но я хочу это выяснить. Лионель, подумайте хорошенько. Вы в опасном месте, и я думаю, что это скоро убьет вас…

– У доктора проблемы с психикой, – сказал Топольский. – Он не может лететь с нами. Старший мичман Мергатройд, будьте так добры, верните его на катер и проследите, чтобы его поместили в карцер на борту шхуны!

– Нет, мастер, – спокойно сказал Рамос. Он опустил табельный револьвер. – Он прав. Я был… обеспокоен. Что-то не так со мной; что-то не так со всеми нами. Что-то не так со всем этим. Я уже бывал здесь раньше. Где мой ятаган?

– Эта травма головы сделала тебя непригодным к службе, коронель! И, похоже, разглагольствования доктора начали выводить тебя из равновесия!

– Господа, вам лучше взглянуть на это! – крикнул Мортлок, прерывая ответ Рамоса. Мортлок прошел чуть дальше, чем все остальные, и свет от его фонаря отбрасывал искаженные, извивающиеся тени по всему внутреннему пространству, заполненному трубами. – Я нашел их – людей с «Европы»!

– Они живы? – поспешно спросил Мергатройд.

В его голосе слышалось напряжение. – Я не уверен, сэр. Вам всем, включая доктора, лучше посмотреть самим!

Мы догнали Мортлока, который углубился примерно на пятьдесят футов дальше. Когда наши лампы осветили зрелище, которое он увидел, причина его тревожного возбуждения стала очевидной. Люди с «Европы» действительно были здесь, или, по крайней мере, одиннадцать их скафандров. Фигуры в доспехах и с забралами стояли у двух противоположных поверхностей, похожих на стены, лицом друг к другу.

С одной стороны их было пятеро, с другой – шестеро, и наконец я понял.