Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рамос пошевелился, когда я ослабил его путы, убедившись, что до утра он вряд ли причинит себе вред.

– Где вы были, Сайлас? Вам, конечно, нужно поспать?

– Я пойду спать, Лионель. – Я потер слезящиеся глаза. – Я был в каюте капитана. Вы знаете, какой залив искал ваш работодатель?

– Я знал о его безрассудстве.

– Вы не верили в это? – Я налил ему воды и поднес к губам. – Я думал, это обязательное условие для того, чтобы поступить на службу к мастеру Топольскому.

– Это не так, дорогой Сайлас. Мастер Топольский потребовал от меня только, чтобы я поклялся служить ему в вопросах безопасности, контрактного права и военной экспертизы, которая может потребоваться. Вы это прекрасно знаете. Ваш капитан – честный человек, и я считаю его справедливым в отношениях, но у нас с ним контракт, и я должен напомнить ему об условиях, если наши мнения разойдутся.

– И обеспечить выполнение этих условий, если потребуется?

– Думаю, что убедительных слов было бы достаточно. Идальго добился гораздо большего с помощью слов, чем с помощью пороха, и я стараюсь держаться в тени этого человека. – Он печально оглядел свое тело, все еще лежащее на столе, где я оперировал его. – Кроме того, я всего лишь один из сотни на корабле, и теперь у меня дыра в голове. Люди внизу – не солдаты, но я бы не хотел нажить врага ни в ком из них.

– Как и вы, Лионель. – Я начал раздеваться, пока у меня еще оставались на это силы. – Но, как бы там ни было, это настоящее безумие. Дюпен нашел расщелину – так они продолжают называть ее, – и если наш голландец удовлетворится, то завтра мы поплывем через нее в водоем, который сейчас скрыт от нас скалами. Полагаю, вы знаете об укреплении, которое Топольский ожидает найти в восточной части лагуны? Брукер назвал его «Сооружением».

– Я знаю только, что меня могут позвать, чтобы найти вход в него.

– Вы верите, что оно существует?

– Я не верил, что мы найдем этот вход. Теперь, когда мы нашли, я готов принять все остальное. – Он помолчал. – Но мое участие остается практичным. Когда мы приблизимся к Сооружению, я посоветую, как безопаснее подойти к нему. Если он пожелает, чтобы мы проложили себе путь взрывом, я дам совет по использованию пороха. Когда мы окажемся внутри, я позабочусь о ловушках. Природа этого предмета представляет проблему для других людей.

– Он думает, что это может принести вам состояние.

– Если он прав, то деньги помогут моим друзьям в Новой Испании. И, возможно, однажды, если их предприятие увенчается успехом, я смогу вернуться в Вальядолид, не оглядываясь по сторонам. Деньги могут помочь и в этом. – Я почувствовал, как больно ему было говорить о своих проблемах, как он стремился перевести разговор на другую тему. – А как насчет вас, Сайлас?

– А как же я? – Я улыбнулся, на мгновение задумавшись. И в этот момент перед моими глазами начала складываться какая-то картина, разворачиваясь так же красочно и соблазнительно, как детский бумажный театр, состоящий из хитроумных складок и петель. – Я бы хотел вернуться в Плимут и стать врачом на суше.

На его выпуклом лбу прорезалась глубокая скептическая складка. – Разве не в Лондон? Я думал, что всех вас, англичан, тянет в Лондон, как мух на гуано.

– Нет, меня вполне устроил бы Плимут, – сказал я, усмехнувшись его понятному заблуждению. – Воздух там, во-первых, свежее. Меня бы устроил вид на море, но не слишком близко. – Картина раскрывалась еще больше. – Скромный коттедж, выкрашенный в белый цвет, небольшой фруктовый сад, возможно, даже жена, если она согласится с моими мечтаниями. Я бы назвал его коттеджем Хиллтоп. Там были бы виноградные лозы и жимолость, и, возможно, несколько прекрасных дубов. Я бы хотел, чтобы у меня было достаточно пациентов, чтобы вести бухгалтерию, и чтобы я мог приносить какую-то пользу горожанам, но не так много, чтобы они мешали мне писать. Не кажется ли это неразумным?

– Думаю, вы больше приспособлены к морю, чем считаете.

– И я рад, что это мое первое и последнее плавание. С тех пор, как мы отправились, я не был по-настоящему счастлив. Если меня не укачивает, я мерзну. Если мне не холодно, я измотан. Когда я не испытываю ни того, ни другого, мне становится страшно. И все же, если и есть что-то, о чем я не пожалею, так это о нашем знакомстве.

– Не каждый друг сверлит мозги другому другу.

– Человеческие дела были бы действительно любопытными, если бы это было принято. – Я снова оценил его, по-прежнему как друга, но уже проницательным взглядом моего хирурга. – Есть ли что-нибудь, что, по вашему мнению, вам нужно, прежде чем я уйду спать?

– Я только хотел бы удовлетворить ваше любопытство по поводу этого названия. «Бдение в камне».

– Вы выяснили, откуда оно взялось? – спросил я с возрастающим интересом.

– Нет, Сайлас. – Он посмотрел на меня с нежностью и сожалением, как отец, который должен сообщить своему любимому сыну, что не может оставить себе щенка. – Я порылся в своей памяти и убедился, насколько это возможно, что это ничего не значит. Ничего. Это не стихотворение или песня из моей родной страны, не картина или что-то еще, что я могу вспомнить. Должно быть, я случайно услышал эти слова и перевел их во сне на испанский.

– Но не от меня!

– Люди говорят во сне разные вещи, как вы уже поняли. На корабле такие вещи легко могут достичь ушей других людей, даже если они сами спят. Корабль – это сон, полный шепота.

– У вас добрые намерения, – ласково сказал я. – Но, боюсь, мое любопытство далеко не удовлетворено.

– Спите спокойно, Сайлас, а утром вас будут беспокоить другие вещи.

Я улыбнулся суровой истине, очевидной в этих словах. Жизнь действительно была непрерывным уроком в поиске способов уменьшить беспокойство по поводу определенных вещей, чтобы освободить место для новых забот, которые появлялись с быстротой и регулярностью почтовых карет.

Рамос закрыл глаза и замер. В течение двадцати минут я наблюдал за ним в поисках признаков возбуждения, пока не убедился, что его сон был приятным. Мне следовало сразу же отправиться в свою постель, но какое-то мазохистское побуждение заставило меня вернуться к столу. Я открыл свою рукопись на последней законченной странице и с негодованием уставился на нее, испытывая такую же неприязнь к книге, как и к виновнице ее уничтожения, проклятой миледи Косайл. Я вырвал последнюю страницу, смял ее в комок и уже собирался взяться за предыдущую, когда какой-то более мудрый инстинкт остановил мою руку. Как бы сильно я ни ненавидел эту работу, как бы мне ни претил грех гордыни, из-за которого я ввязался в это предприятие, было трудно пренебречь хорошим мнением Мортлока и мичманов. Возможно, их вкусы были не так хорошо сформированы, как у миледи Косайл и ей подобных, но если мои слова дали этим людям хоть мгновение передышки от скуки их жизни, какое я имел право лишать их еще одного?

Я взял щепотку табаку из своей табакерки и вскоре забылся.

Должно быть, я на ощупь добрался до кровати, потому что проснулся от того, что в иллюминаторах каюты, где я забыл задернуть занавески, дрожал водянистый свет. Сон рассеивался, как дымовая скульптура, растаскиваемая легким ветерком. Я снова бродил по тому мрачному каменному туннелю. Эта картина всегда была одна и та же: спотыкающееся продвижение в темноте, с капюшоном на голове, пока, наконец, я не оказывался в помещении, где луч света падал сверху на поверхность отполированного камня, служившего грубым зеркалом. В зеркале я мельком увидел свое отражение в капюшоне и с ужасной неизбежностью откинул капюшон, пока свет не выхватил контуры черепа с пустыми глазницами и оскаленной челюстью, и я непременно застонал или закричал, призывая милосердное сознание.

Я поднялся, дрожа всем телом, чтобы прогнать сон из головы. Почему это так мучило меня? На корабле было достаточно причин для ночных кошмаров, так почему же мне снились темные туннели и черепа в капюшонах, а не утопление или ужасы битвы?

Я взглянул на Рамоса, наблюдая, как медленно поднимается его массивная грудь, словно напрягалась сама Земля, и какое умиротворенное у него лицо, не обремененное мирскими заботами, как у спящего святого. Должно быть, мой крик был тихим, потому что он его не потревожил.

Стараясь держаться прямо на раскачивающемся корабля, я умылся и оделся, а затем случайно заметил, что смятый листок все еще лежит на моем столе. Смятый, но не скомканный, как будто его терпеливо разворачивали и разглаживали, пока я спал. С нарастающим беспокойством я сел в кресло и взял скомканный листок в руки, разглаживая его еще больше.

Мои слова были такими, какими я их запомнил, вплоть до того момента, когда поток слов покинул меня, и мое перо нарисовало линию многоточий в ожидании: корни, из которых могли бы распуститься слова, когда вдохновение вновь овладеет мной. Но эти слова не были всей частью вырванного листа. Крупными, смелыми штрихами, безжалостно перечеркивающими предыдущий текст, были вычеркнуты три слова:

Инверсия!

Инверсия!

Выворачивание!

Я уставился на грубое украшение, отметив, как чернила растеклись по бороздкам и складкам бумаги, указывая на то, что оно было сделано после того, как я скомкал страницу. Я снова взглянул на Рамоса, на мгновение подумав, что он, возможно, пришел в себя после выздоровления и нацарапал этот палимпсест на моей работе.

Но, по правде говоря, я уже хорошо знал автора преступления. Это была моя и только моя рука. В какой-то момент между моим последним ясным воспоминанием и пробуждением я развернул шарик и снова взялся за ручку. Какой-то предрассветный бред, вызванный последней щепоткой опиума, подтолкнул меня к этому акту вандализма. Но в свете нового дня я не видел смысла в словах, которые сам же и оставил.

– Выворачивание, – произнес я вслух, как будто, подобно заклинанию, значение этого слова могло раскрыться, если его произнести вслух. Но мое сознание потеряло его значение. Я чувствовал, что должен знать, что сотворила моя собственная бессознательная воля, но не было ничего. Ничего, кроме предположения, что, поскольку сначала была написана инверсия, а затем сердито исправлена (сила этого зачеркивания была почти достаточной, чтобы прорезать бумагу до другой стороны), то две формы, должно быть, были достаточно похожи, чтобы их можно было перепутать в моем сознании.

Передо мной промелькнула картина: мое сверло проникает в Рамоса, как при трепанации, но вместо того, чтобы держать в руках скобу, я нахожусь под сводом его черепа, как наблюдатель изнутри, смотрящий на костяной потолок. Затем кость превратилась в бумагу, а сверло – в режущее острие, пробивающееся снаружи.

Сверху раздался оклик, шарканье шагов возвестило о каком-то срочном, но, несомненно, рутинном деле. Корабль раскачивался, бревна стонали, как будто, подобно ленивому мышелову, ему стало чрезвычайно удобно лежать именно так, и он не хотел, чтобы его беспокоили. Шум, каким бы обычным он ни был, разбудил коронеля. Я был рад этому, потому что это давало мне возможность думать не только о себе.

Он зевнул и заставил себя открыть один глаз.

– Вы отдохнули, Сайлас?

Я снова скомкал бумажный шарик и сунул его в маленькую печурку, которая служила единственным источником тепла в моей каюте. Сейчас она не была зажжена, но скоро должна была зажечься.

– Я вполне сносно отдохнул, Лионель, – солгал я ему. – И с нетерпением жду того, что принесет этот день.

Я поднялся на палубу. Ветер стих, и, хотя мы стояли на якоре, волна была не такой тошнотворной, как могла бы быть. Море было скорее серым, чем голубым или зеленым, а солнце – жалким желтым пятнышком, которое лишь чуть-чуть соизволило подняться над линией утесов. Маленькие айсберги – если их действительно можно было назвать айсбергами – проплывали мимо нас на юг дружной вереницей, словно белый скот, ищущий свежее пастбище. Скалы были в основном в тени, и только на их верхнюю часть падал прямой солнечный свет. Однако этого было достаточно, чтобы обеспечить гораздо лучший обзор бухты и воды за ней.

Залив оказался шире, чем я опасался ночью, и мысль о том, чтобы пройти через него, больше не казалась такой уж нелепой. Скалы – по крайней мере, там, где они были прорваны в этом месте – образовывали отвесную, но узкую стену высотой около четырехсот футов. Проход был около двухсот футов в поперечнике, в пять или шесть раз шире, чем «Деметра», а самая узкая часть канала простиралась примерно на триста-четыреста футов от моря, прежде чем расшириться и перейти в лагуну. Я понял, что мысль о том, чтобы пройти в залив, будоражила воображение только из-за сурового вида скал. Если бы скалы были стенами гавани, я бы никогда не усомнился в том, что проход судоходен.

Ван Вут, Топольский и Дюпен снова стояли у штурвала. Капитан и мастер Топольский вели непринужденную, оживленную беседу о некоторых аспектах предстоящей нам операции. Ван Вут, посасывая трубку, указывал на такелаж, паруса и снасти, Топольский кивал, как прилежный ученик. Дюпен склонил свою угловатую голову, изучая что-то у себя в руках: маленький листок бумаги, испачканный чернилами, от которых, в свою очередь, посинели его пальцы.

– Доброе утро, джентльмены, – окликнул я.

– Доброе утро, доктор, – ответил Ван Вут. – Мы надеемся, коронель в порядке?

– Да, он очень хорошо отдохнул. Чего, думаю, нельзя сказать о месье Дюпене, которого я не ожидал увидеть на палубе.

– Я чувствую себя достаточно хорошо, – сказал Дюпен, не отрывая взгляда от бумажного предмета. Это было что-то вроде шара или фонаря, сделанного из складок, которые раздувались и сжимались, как кузнечные меха, когда он нажимал пальцами на шарниры.

– Убедитесь, что Рамос в безопасности, – сказал Ван Вут. – «Деметра» может немного пошевелиться, когда мы будем прокладывать путь через трещину, и мы бы не хотели, чтобы он упал.

– Я так и сделаю. Чувствую, что решение принято?

– Действительно, это так.

– Капитан убедился, что проход безопасен, – сказал Топольский.

– Это не совсем мои слова, – поправил капитан. – Посоветовавшись со своими офицерами, я решил, что риск не больше, чем сидеть здесь, в этом ледяном потоке, концентрация которого, как вы могли заметить, выше, чем вчера. Я ожидаю, что в лагуне нас будут не так сильно беспокоить айсберги. Возможно, из-за льда. Но это уже другая проблема, и я не думаю, что лагуна замерзнет раньше конца сезона.

– Вы удовлетворены тем, что мы можем проплыть через этот пролом? – спросил я.

– Плавание под парусом будет лишь малой частью этого, Сайлас. Я только что объяснял мастеру Топольскому, что мы будем полагаться больше на приливное течение, чем на ветер, который, вероятно, будет непредсказуемым в пределах этого пролива. Но прилив и отлив происходят регулярно, и при условии, что в проливе будет достаточная глубина…

Я постарался, чтобы мой голос не срывался от тревоги.

– В этом есть сомнения?

– Камни, из которых когда-то состоял этот утес, – та часть, которая отсутствует, – должны быть куда-то деться. Нам следует верить, что они были разбросаны далеко от разлома, а не лежали прямо под водой.

– Хотелось бы надеяться, что мы полагаемся на что-то более существенное, чем доверие, – сказал я.

Дюпен оторвал взгляд от своей бумажной игрушки. Его кепка была надвинута на пряди слипшихся от пота желтых волос. – Это обсуждалось в ваше отсутствие.

– Так ли это?

– Наши карты показывают достаточно глубокие воды. У нас нет причин не верить им. В качестве меры предосторожности, по мере приближения к проливу будут проводиться замеры.

– К этому времени мы уже будем во власти прилива!

– Мы встанем на якорь, если возникнет необходимость, – беззаботно сказал Дюпен.

– Лейтенант Мергатройд отправил наблюдателей на верхушки мачт, – сказал Ван Вут. – Они наблюдали за приливом, когда он начинался и заканчивался, и не было никаких признаков того, что что-то внизу потревожило воду.

– Я… успокоен, – неуверенно сказал я.

– Не забивайте себе голову вопросами мореходства, Коуд, – сказал Топольский таким тоном, словно я совал нос в чужие личные дела. – Все ваши беспричинные страхи рассеются, как только мы войдем в лагуну и обогнем тот мыс.

Я повернулся к Ван Вуту. – Осмелюсь спросить, когда следующий прилив будет в нашу пользу?

– Мы поднимем якорь в течение часа. Мы подплывем поближе к утесу, пока нас не подхватит течение, а затем быстро поднимем паруса. Конечно, вы можете быть на палубе, но я должен предупредить вас, что, когда мы приблизимся к заливу, там будет большая суматоха – много шума, криков и снующих людей.

Я улыбнулся его тактичности. – Вы беспокоитесь, что я буду мешать, хотя слишком добры, чтобы сказать это.

– Нет. Но стоит упомянуть, что работа потребует от мужчин тонкой координации, и есть реальная вероятность получения травм.

– Надеюсь, ничего серьезного.

– Наши люди хорошо обучены и осторожны. Но если когда-нибудь и потребуются ваши услуги, то только в этом случае.

Я кивнул, наполовину охваченный тревогой, наполовину трепещущим предвкушением честной работы. – Давайте помолимся, чтобы это был всего лишь вывих или простой перелом, который легко вправить. Я позабочусь о том, чтобы стол был подготовлен на любой случай. Думаю, коронеля Рамоса можно убедить сесть на стул, если я смогу помешать ему взбираться по трапам.

– С нами все будет в порядке, Сайлас, – сказал мне Ван Вут. – «Деметра» всегда была удачливым кораблем.

– Будем надеяться, что так оно и останется, – ответил я.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он хотел как лучше, но на меня это произвело совершенно противоположный эффект. Я кивнул в знак согласия, вернулся в свою каюту и объяснил Рамосу, что было бы лучше, если бы он сел на стул. Коронелю не потребовалось ни моего поощрения, ни помощи, чтобы спустить ноги со стола. Я наблюдал за ним, пытаясь уловить признаки головокружения, но он, казалось, твердо держался на ногах.

– Сядьте, и я снова перевяжу вашу голову. Рана немного нагноилась, но это не причиняет особого беспокойства.

– Мне больше не нужен отдых, Сайлас.

– В таких делах пациент всегда является наименее надежным свидетелем. Вы столь же плохи, как Дюпен!

Он поднял на меня глаза. – Наш картограф?

– Я настаивал, чтобы юноша отдохнул, но он не хочет. Это Топольский так им управляет?

– В данном случае нет. У Дюпена только один хозяин.

– Он сам?

– Математика. Его любовница и его тиран. Азартные игры, распутство и насилие – вот что убивает некоторых мужчин. Для него это будут цифры, я уверен в этом. Цифры и символы, столь же смертоносные для его души, как любая зависимость или месть. Тем не менее, я не в том положении, чтобы судить о призвании другого человека.

– До тех пор, пока он не умрет у нас на глазах, исчерпав свою полезность, – сказал я, не успев моргнуть от неожиданной черствости собственных слов. – Если вы сможете найти способ убедить его отдохнуть, возможно, он вас послушает.

– Боюсь, я такой же плохой пациент, Сайлас.

– Но в более приятной компании. Пожалуйста, прислушайтесь к моему совету, и если вам не хочется находиться здесь без работы, я с радостью назначу вас своим ассистентом.

– Я ничего не смыслю в хирургии.

– Но, полагаю, знаете кое-что о том, как удерживать мужчин против их воли.

– Думаю, что знаю, – печально сказал он.

– До этого, скорее всего, не дойдет. Но давайте надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

Он одобрительно кивнул. – Здравое изречение, как на войне, так и в мирное время.

Когда Рамос сел, я заново перевязал ему череп, спокойно кивая на свою работу, но не из тщеславия, а скорее для того, чтобы убедиться, что я соответствую требованиям своего призвания.

Как всегда, в моих мыслях отчетливо вырисовывались противоречия моей профессии. У меня не было желания причинять боль или увечья кому-либо из людей «Деметры», но если бы их травмы потребовали моего вмешательства, я бы действовал безотлагательно и не без энтузиазма. Я бы полагался на навыки, которые были не только моими собственными на борту корабля (насколько я знал), но и приобретенными благодаря усердию и тяжелому труду. Несмотря на то, что я учился в провинциальных школах Плимута, а не в престижных институтах Лондона или Эдинбурга, я считал себя равным любому человеку, когда дело касалось лезвия и наложения швов.

– Вы выглядите довольным, Сайлас, – заметил Рамос, когда я протянул ему через стол чистый лист.

– Я в своей стихии. Это работа, для которой я был создан. Все остальное – лишь развлечение.

– Вы существуете только для того, чтобы спасать людей. – Он медленно, одобрительно кивнул мне. – Это более благородное призвание, чем мое собственное.

Суматоха на палубе, согласованные призывы и крики возвестили о поднятии якоря «Деметры». Я почувствовал постепенное изменение движения корабля по мере того, как ветер усиливал давление на ту часть парусов, которая оставалась расправленной, и мы рассекали покрытую льдами волну, а не поднимались и опускались на ней. Падающий солнечный свет – каким бы низким и бледным он ни был – медленно перемещался по моей каюте, когда корабль направил свой нос в залив. Поскольку моя каюта находилась ближе к корме по левому борту, я не мог видеть ничего из того, куда мы направлялись, а только более отдаленные северные оконечности утеса. Сидя за своим письменным столом и делая предварительную запись в медицинском журнале – сообщая о наших намерениях и своей готовности, – я заметил, что в течение следующих нескольких минут вид скалы почти не изменился. Но затем совершенно неожиданно он стал ощутимо ближе, и плавность хода корабля подсказала мне, что мы уже находимся в необратимых тисках набегающего прилива.

Я отложил ручку, внимательно прислушиваясь. Корабль постоянно скрипел и стонал, но я уже привык к этим бессмысленным жалобам и натренировал свой слух улавливать посторонние звуки: шаги, оклики – отдельные акценты и голоса – и сложную симфонию щелкающих, торопливых и шуршащих звуков, которые сопровождали некоторые существенные изменения в расположении парусины и канатов корабля.

Я не мог предложить полезного описания какой-либо части процесса, но мог сказать, что шумы вписывались в знакомую схему, которую я начал узнавать, и свидетельствовали о том, что выполняемая работа, хотя и требовала больших усилий, шла упорядоченно. Я совершенно отчетливо слышал Мергатройда и других старших офицеров, и хотя в их приказах и запросах чувствовалась серьезность, в их высказываниях не было ни намека на панику или беспокойство. Время от времени Ван Вут вставлял какое-нибудь замечание, но капитан держался как человек, который полностью доверяет своим подчиненным и предпочитает наблюдать, а не направлять их. Вскоре я также услышал периодические звуки промеров, когда один из мужчин измерял глубину воды под нами.

Теперь утес был достаточно близко, чтобы я мог гораздо лучше оценить его высоту и то, как сильно он возвышался над самой высокой мачтой «Деметры». Внезапно меня поразили размеры и масса утеса и то, насколько незначительной была наша маленькая тюрьма из дерева и парусов. При отвратительном изменении перспективы казалось, что наш корабль – нечто неподвижное, чуть ли не центр Вселенной, а утес – неумолимо движущаяся поверхность, надвигающийся щит из нестареющего камня, о который мы вот-вот разобьемся вдребезги, превратившись в несколько мокрых, рваных и окровавленных человеческих осколков.

– Ждать здесь вам бесполезно, Сайлас, – сказал Рамос. – Вы зеленеете у меня на глазах. Поднимайтесь наверх и будьте уверены, что я буду здесь, когда вы вернетесь.

– Если есть травмы, – с благодарностью рассуждал я, – возможно, будет лучше, если я буду ближе к их источнику, чтобы иметь возможность оказать максимально быструю помощь.

– Это кажется очень разумным, – ответил Рамос.

К тому времени, как я добрался до квартердека, прилив отнес нас на расстояние двухсот футов от бухты. Теперь шла спешная уборка парусов, требовавшая множества рук как на палубе, так и на продуваемой ветром высоте. «Деметре» требовалась какая-то часть парусины, чтобы вписаться в поток прилива, но теперь началась гонка за тем, чтобы превратить корабль в скелет из мачт и поперечных рей. Мергатройд и его люди теперь перекликались с большей настойчивостью, и даже капитан произносил междометия чаще. Но по-прежнему не было ощущения, что назревает какой-то кризис. Команда была обучена быстро управляться с парусами при перемене погоды, и все, что теперь от них требовалось, – сделать это при несколько более мягких обстоятельствах.

Ван Вут стоял у штурвала, и теперь его действия становились все более резкими и быстрыми, поскольку он стремился направить «Деметру» в самую глубокую часть пролива между двумя противоположными выступами утеса. Промеры продолжались, и хотя я уловил не все из них, общее впечатление было таково, что глубина воды уменьшалась, но не настолько сильно, чтобы вызывать тревогу.

Теперь нас отделяло от входа в бухту не более ста футов. Хотя солнце все еще стояло высоко, его лучи не достигали нас напрямую. Корабль вошел в тень утеса, а сама бухта находилась под неправильным углом, чтобы пропускать солнечный свет. Тень пробрала меня до костей зловещим холодом, и по мере приближения к утесам воздух становился тяжелым и влажным, как будто он лежал на палубе, как погребальный саван. Внезапно голоса стали тише, а крики – реже.

Расстояние до скалы сейчас было намного меньше длины корабля. Промеры прекратились: теперь в них не было смысла, учитывая скорость нашего продвижения. Стены вздымались к северу и югу: черные и блестящие на нижних склонах, более светлые и поросшие мхом у нависающих вершин. Горизонтальные борозды на скалах наводили на мысль о книгах, нагроможденных друг на друга, о библиотеке, опрокинутой на бок, так что тома, прижатые ближе всего к земле, начали гнить и разлагаться под давлением тех, что были сверху. Однако я не чувствовал себя угнетенным. Скорее, у меня кружилась голова от осознания того, что этот переход закончится почти так же быстро, как и начался. Мы двигались с огромной скоростью, и это пугало, но мы очень быстро справимся с потоком. Я взглянул на Ван Вута и увидел в нем сосредоточенность, но не ужас.

– Крушение! – крикнул Мергатройд, указывая влево.

Я проследил за его взглядом циклопа и не увидел ничего, кроме воды, утеса и тени. Но мои глаза были не так хорошо натренированы или остры, как единственный оставшийся глаз лейтенанта. Он увидел то, что было не к месту, и через несколько долгих мгновений я тоже увидел это, прижатое к сумраку утеса, как раздавленное насекомое, и почти неотличимое от цвета и темноты скал. Это действительно был корабль. От него мало что осталось: только разбитый остов, так крепко прижатый к скалам, что он был неподвижен, не чувствительный ни к движению воды, ни к ветру. Обрубки его мачт торчали над корпусом, уменьшившись до четверти или пятой части от своей обычной длины, и поверх этих деревянных остовов виднелся замшелый саван из рухнувших парусов и такелажа. Я смотрел и смотрел, желая, чтобы корабль снова растворился в тени и стал просто видимым призраком. Но это ни к чему не обязывало.

Мергатройд поднес к глазу подзорную трубу и посмотрел на остов. Он молча изучал его, затем опустил прибор.

Твердо держась на ногах, несмотря на наклон палубы, он направился обратно к капитану Ван Вуту.

– Вам следовало бы прочитать название судна, капитан.

– Оно не выглядит таким прочным, как «Деметра».

– Сомневаюсь, что оно было таким. Но вам все равно стоит взглянуть на его название. – Мергатройд, испытывая пределы своего ранга, почти силой поднес подзорную трубу к глазам капитана.

Ван Вут изучал это явление так же молча, как и его лейтенант. Я мог только догадываться об объекте их внимания. На мой взгляд, обломки были цвета старого ботинка и однообразны по своей серости. Однако что-то в передней части корабля привлекло внимание капитана: какое-то темное пятно на прогнившем, истерзанном непогодой дереве носа.

Капитан опустил подзорную трубу. Он повернулся к человеку, который спонсировал наше путешествие.

– Мастер Топольский, не могли бы вы прокомментировать?

– Я не говорил, что им это удалось!

– И вы не говорили, что «Европа» потерпела крушение. – Голос капитана был тихим и, казалось, беззлобным, и это было хуже всего. – Вы заставили нас поверить, что эти люди не попали в беду.

– Я никогда не утверждал, что знаю о судьбе «Европы'!

– Вы хотите сказать, что не знали о том, что она потерпела крушение? Что она встретила свой конец в том же заливе, куда мы сейчас направляемся?

– Как вы могли не знать, мастер? – задал риторический вопрос Мергатройд. Что-то в нем сломалось: какая-то сдержанность, которая сдерживалась в течение нескольких недель. В его незаклеенном глазу вспыхнула дикая ярость, еще более заметная из-за его асимметрии. – Не раскрывая этого, он нарушил букву и дух нашего соглашения, капитан. Теперь все аннулируется! Пока Рамос нездоров, я настоятельно рекомендую запереть мастера Топольского в его каюте и обращаться с ним как с заключенным! Что касается остальных его людей, они все должны быть виновны! Каждый из них держал эту ложь при себе! Посадите их всех под стражу и позвольте судам оспаривать наш контракт!

– Что с выжившими? – спросил капитан.

– Я… не могу строить догадки, – взорвался Топольский. – Я не думал, что мы увидим это крушение. Я думал, что это надолго скроется под волнами, а не будет нацарапано на скале, как надпись на стене! Если бы этого не было видно, я не был обязан упоминать об этом!

– Сколько выжило? – настаивал Ван Вут. Затем, обращаясь ко мне: – Теперь мы понимаем, Сайлас, почему экипаж «Европы» до сих пор не разбогател на этом открытии. Они были слишком заняты тем, что тонули.

– Я не знаю, были ли выжившие, – признался Топольский, опустив голову. – Возможно, они были!

– Откуда у вас такие сведения? – спросил я.

– Именно так, как я сказал! Я получил в свое распоряжение карты и документы…

Мергатройд схватил Топольского за лацканы пиджака, грубо, как любого вора. – Будь проклята ваша уклончивость, парень! Что это было? Вы разграбили это место крушения? Вы притворились, что не знаете, где оно находится, чтобы мы попались на вашу удочку?

Топольский извивался в руках Мергатройда. Дюпен наблюдал за происходящим с отстраненным интересом, как будто за уличной дракой, в которой не был лично заинтересован. Он все еще держал в пальцах испачканный бумажный шарик, сжимая и поглаживая его, как талисман.

– Лейтенант Мергатройд, – сказал Ван Вут. – Ваше рвение достойно внимания, но, возможно, вы временно отпустите нашего гостя.

– Временно! – Мергатройд зарычал, отпуская мастера так внезапно и яростно, что Топольский покачнулся на пятках и ему пришлось замахать руками, чтобы восстановить равновесие.