Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Но я это сделал.

Это был толчок, как будто меня разбудили посреди сна. Я огляделся и увидел обстановку, которая, как я мгновенно понял, была истинным проявлением реальности.

Меня окружали металлические стены. Они тянулись в четырех направлениях, вдоль носовой и боковой осей корабля. Стены представляли собой беспорядочную мозаику из поручней, сервисных решеток, приборов, консолей, обзорных экранов, камер наблюдения и модулей встроенного оборудования. На стенах висели полосатые светильники, излучавшие слабое красное свечение, достаточное для навигации и работы. Терминалы ввода данных светились слабым голубым свечением, клавиши компьютера подсвечивались мягко светящимися светодиодами. Любая поверхность, которая еще не была задействована, была покрыта липучками и нейлоновыми привязями. Клейкие бумажки трепетали в потоках воздуха, поступающего из рециркуляторов, одна или две из них оторвались и разлетелись по кораблю, как бледно-желтые бумажные бабочки. Инструкции, указания по эксплуатации и нанесенные по трафарету предупреждающие надписи покрывали все остальные предметы. Я узнал надпись: это был тот же спартанский шрифт, который я мельком видел в машинном отделении колесного парохода. Тогда, как и сейчас, реальность прорвалась сквозь сон.

Я присел на корточки на одной из решеток для доступа. Я был одет в желтый облегающий костюм, предназначенный для того, чтобы затруднять движения и, следовательно, предотвращать истощение костной, мышечной и сердечно-сосудистой систем в течение длительных периодов невесомости. Я ущипнул себя за ткань на плече, где была выбита эмблема.

На ней большими буквами было написано «Деметра ИНЕ», а под ней – стилизованное изображение: Юпитер на заднем плане, белоснежная сфера Европы на переднем плане и стрелка, направленная из глубокого космоса, указывающая траекторию нашей миссии. Стрела изогнулась дугой вокруг Европы, и ее острый конец вонзился в лед и в недра спутника. Знакомые имена по окружности эмблемы миссии: Ван Вут, Мергатройд, Топольский и так далее, а также логотипы наших основных коммерческих спонсоров.

– «ИНЕ», – произнес я вслух. Затем вспомнил: «Исследование недр Европы». Это мы. Это экспедиция!

Мы пересекли межпланетное пространство на экспериментальной термоядерной ракете для максимально быстрого перехода. Как бы быстро это ни было по сравнению с химическими или ионными двигательными режимами, экипаж все равно нужно было погрузить в столь же экспериментальную форму анабиоза. Целью этого было как сохранение ценных бортовых ресурсов, так и не дать всем сойти с ума в психологической скороварке, в которой находился космический корабль.

После первоначального разгона «Деметра» летела в невесомости до встречи с Юпитером, где ее двигатели были вновь запущены, чтобы замедлить ход и вывести «Деметру» на орбиту вокруг Европы.

Однако теперь мы уже не были в невесомости.

– Корабль разделяется, – сказал я вслух, погрузившись в восторженные воспоминания. – Часть остается на орбите, часть опускается. Посадочный модуль проходит сквозь лед, а затем опускается в океан, превращаясь в подводный космический аппарат! Наши воздушные шлюзы становятся гидрозатворами! Когда мы завершим наши исследования, мы вернемся на орбиту для встречи с крейсерским модулем, готовым к длительному возвращению на Землю.

Один только мой вес подсказал мне, что мы достигли Европы. Хотя было определенное ощущение подъема и падения, мне едва ли требовалась энергия, чтобы сохранять согнутую позу. За иллюминаторами, которыми были усеяны стены, во все стороны простиралась чернота. В космосе такое случается редко: одна часть корабля обычно подвергается воздействию солнечного света, хотя и ослабленного расстоянием, а другая находится в тени. В действительности, это была стандартная процедура – поворачивать корабль таким образом, чтобы выровнять температурный градиент между его компонентами. Было бы совсем темно, только если бы мы скользили в тени, отбрасываемой планетой или луной, но даже в этом случае должно было быть видно несколько звезд, яркость которых усиливалась из-за отсутствия конкуренции со стороны Солнца.

Так что я знал, где мы находимся, даже не сверяясь с приборами и бортовыми журналами. «Деметра» выполнила работу, для которой была создана: достигла океана Европы.

Если бы я пробил одно из этих окон, мне пришлось бы бороться не с декомпрессией. Это была бы вода соленого океана возрастом в миллиарды лет, который никогда не знал заходящего солнца; океана, который нагревался и оставался жидким только благодаря приливным нагрузкам, возникающим на орбите Европы вокруг Юпитера.

Я протянул руку, чтобы потрогать сплав одной из соседних панелей. Он казался настоящим. Сквозь него я уловил гул множества процессов жизнеобеспечения: шум циркуляторов воздуха, генераторов и теплообменников. Я изучил свою руку, на которой из-под тугой манжеты нагрузочного костюма виднелось костлявое запястье. Тонкие пальцы – рука хирурга. Ощущалось ли это прикосновение плоти к металлу более реальным, более аутентичным, чем в ранних версиях «Деметры»?

Возможно.

Разница заключалась в том, что теперь у меня было предвидение, позволяющее подвергать сомнению реальность происходящего. Очень редко во сне мы спрашиваем: – Это сон? – И когда мы это делаем, этого вопроса достаточно, чтобы разрушить чары сна.

Этот сон сохранялся. А это означало, что это был не сон или, по крайней мере, что он был построен на гораздо более прочном фундаменте, чем раньше.

Корабль тоже казался пустым. До меня не доносилось ни голосов, ни каких-либо других человеческих звуков.

С одной стороны, это был корабль-призрак: его команда превратилась в призраков.

Все уже ушли внутрь.

Так что же я все еще здесь делаю?

Я снова обратил свое внимание на название миссии, на череду фамилий, окаймляющих ее.

И увидел, что их семь.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Я моргнул, чтобы справиться с секундным замешательством, как будто ход моих мыслей перескочил с одного рельса на другой.

Меня охватило головокружение. Я оперся на одну из прогнувшихся панелей гондолы.

– С вами все в порядке, Коуди? – спросила мисс Косайл. – Вы выглядите так, словно кто-то только что прошел по вашей могиле.

– Я почувствовал… Вспомнил… – Но я покачал головой, не в силах привести свои мысли в порядок, не говоря уже о том, что это могло бы иметь смысл для меня, не говоря уже о моих товарищах.

– Возможно, лихорадка Дюпена все-таки заразна, – сказал Рамос с беспокойством в глазах.

– Дело не в этом, Лионель. Он кое-что увидел – правду, с которой предпочел бы не сталкиваться. Меня очень расстраивает, что он вернулся к своему повествованию, забыв о процессе самоанализа, который привел его к моменту концептуального прорыва.

Рамос посмотрел на нее с настороженностью, с какой смотрят на дикую кошку. – Вы на себя не похожи, мисс Косайл.

– О, я что, вышла из образа? – Она с жалостью улыбнулась ему. – Кто может винить девушку, а? Меня это и так сбивает с толку, и я знаю, что с ним происходит.

Его тон стал жестче. – Что с ним происходит?

– А вы, здоровенный мексиканский увалень! – Она игриво толкнула его локтем. – Только что вы плыли по течению его рассказа, как игрушечный кораблик, ни о чем не спрашивая. А в следующий момент он поднял ваш порог восприятия ровно настолько, чтобы правда начала просачиваться наружу. Но как только он начинает осознавать общую картину – реальную картину – он отключает и вас. Прямо сейчас вы в сознании, но находитесь в состоянии самовнушения, полностью поглощая его повествовательные реплики. В конце концов, это пройдет – вы снова начнете что-то вспоминать, например, ту процедуру трепанации, – но только в том случае, если на этот раз он позволит вам прожить достаточно долго.

– Почему вы все это говорите? – спросил я.

– Потому что я вечная оптимистка, и рано или поздно что-то из этого должно будет получиться. Если нет…

– Коронель Рамос! – позвал Мергатройд, прерывая наш разговор. – Мы кое-что нашли! Вам всем лучше это увидеть.

Рамос, Косайл и я осторожно продвигались по гондоле, не сводя глаз друг с друга. Между нами лежало какое-то трудное незавершенное дело, как будто мы были вынуждены возобновить спор, начала которого никто из нас не помнил.

Мергатройд стоял у дыры в борту гондолы, где внешняя обшивка отслоилась от ребра конструкции, образовав отверстие, достаточно большое, чтобы в него можно было протиснуться. Оно находилось на противоположной стороне гондолы от места нашего входа, ближе к Сооружению, а не к «Деметре».

За ним была темнота.

Я вглядывался в эту лишенную света необъятность, и на мгновение у меня закружилась голова, и я почувствовал, что это жидкость: черное море, давящее на маленький пузырек жизни и воздуха, в котором мы оказались. Мгновенный и ужасный ужас перед тем, что я могу утонуть и оказаться в заточении, охватил меня, пока я не заставил себя еще раз увидеть эту черноту как отсутствие.

Мергатройд посветил фонарем в пустоту.

Расстояние примерно в пятнадцать футов отделяло нас от Сооружения, или, скорее, от его ближайшей к нам крошечной части. Гондола остановилась рядом с одной из более гладких частей объекта, а не с одним из выступающих участков.

Напротив нас, прямо напротив отверстия в гондоле, зиял рот. Это было отверстие в металлической плоти, расширяющееся наружу, как поцелуй старлетки. Из зева этой пасти вырвалась масса металлических ветвей, протянувшихся через щель. Некоторые из них соприкоснулись с «Европой», и ветви сплелись в виде свободного ажурного моста, языка неровной вышивки шириной с человека и высотой с него. Мергатройд храбро высунулся наружу и посветил фонарем вверх и вокруг гондолы, в то время как Мортлок держал его за пояс.

– Они облепили все, – сообщил он, прежде чем поддать ботинком один из этих усиков. От удара ветка разлетелась вдребезги, и сухие хлопья посыпались в пропасть под нами. – Мы не видели их с другой стороны, но здесь они ухватились довольно хорошо.

Меня охватило сильнейшее отвращение, и я усомнился, что был одинок в своих чувствах. До сих пор Сооружение оставалось непостижимым, его назначение сбивало с толку, как у сфинкса. Теперь мы поняли, что оно вынашивало планы на «Европу», как ядовитое растение может вынашивать планы на любое насекомое, которому не повезло забрести в его липкие, парализующие владения.

– Оно их поймало! – резюмировал Мортлок. – Неудивительно, что бедняги не могли подняться на ноги и выбраться наружу!

– В отсутствие фактов мы не должны позволять нашим предположениям выходить из-под контроля, – сказал Брукер.

– Этого вам хватит для изложения фактов? – спросил я, беря в руки журнал, который лежал открытым на занятой полке. – Последняя запись довольно краткая, герр Брукер. Мне зачитать ее для вас?

Брукер выхватил у меня журнал. – Я вполне способен прочитать сам, доктор Коуд… – Но его голос дрогнул, когда он начал пересказывать последнюю запись, которую я уже видел своими глазами.

Я ВЫБРАЛСЯ.

ЭТО ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

ПРИБЛИЖАЕТСЯ, ЧТОБЫ ВТЯНУТЬ МЕНЯ ОБРАТНО.

ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ К ОСТАЛЬНЫМ.

УХОДИТЕ, ПОКА НЕ…

Не было никаких сомнений в том, что мы отправимся на поиски пропавшего экипажа «Европы». Если у кого-то из нашей команды и были личные сомнения относительно мудрости этого шага, особенно в свете предупреждения, ни у кого из нас не хватило смелости их высказать.

– Это всего лишь короткая вылазка, – сказал Брукер. – Мы немного углубляемся в это чудовище, но только настолько, насколько позволяет наша портативная телефонная линия, да? Думаю, можно протянуть еще немного линии, мистер Мергатройд?

– Еще около двухсот футов. Но, если вы не возражаете, герр Брукер, мы сначала сообщим капитану Ван Вуту о наших планах.

Брукер выразил свое согласие повелительным движением пальцев. – Непременно.

Мергатройд взял телефонную трубку и повернул маленькую латунную ручку, которая включала питание линии для разговора. – Капитан? – спросил он. – Мы осмотрели то, что осталось от их дирижабля. Они все ушли, забрав с собой свое защитное снаряжение. В Сооружение, капитан, вот как оно выглядит. Нет, капитан. Да, что-то вроде двери. Оборудование, да. Нет, нам пока не нужно возвращаться – воздух здесь не хуже, чем в вашей части света. Что говорит коронель Рамос? Позвать его поговорить с вами…

Брукер выхватил трубку у Мергатройда. – Ситуация совершенно ясна, капитан Ван Вут, – нет необходимости в дополнительном рассмотрении. Если мы обнаружим, что условия нас не устраивают, мы вернемся за респираторами «Деметры», но не раньше.

– Вы согласны с такой поспешностью? – спросил я Рамоса, когда Мергатройд закончил разговор и положил трубку обратно на рычаг.

– Я никогда не одобрял спешку, Сайлас. Но если бы я был там и попал в беду, то не хотел бы, чтобы люди откладывали мои поиски.

– Что бы с ними ни стало, – сказал я, – что бы это сообщение ни заставило нас задуматься, эти люди к настоящему времени уже давно мертвы.

– Тогда их останки будут рады видеть нас, – сказал Рамос, как будто это должно было развеять все мои опасения. Затем ободряюще похлопал по плечу: – Пойдем, Сайлас. Даже мертвые заслуживают врача.

Теперь, когда мы взялись за наше предприятие, у меня не было другого желания, кроме как поскорее покончить со всем этим. Но сначала нужно было обезопасить наш путь между гондолой и Сооружением, и это заняло у Мергатройда и Рамоса двадцать минут тщательного обсуждения. Первым делом нужно было срубить достаточное количество веток, чтобы человек мог беспрепятственно перебраться с одной стороны на другую: в тот момент они были непроходимы, как самая густая часть джунглей. Мужчины рубили как тупыми, так и острыми орудиями – на «Европе», помимо тех, что мы принесли с собой, были топоры и мачете, – пока примерно половина веток не была уничтожена, осталась только самая прочная и толстая поросль, в основном сосредоточенная у основания этого любопытного моста. При ударе по этим ветвям раздавался глухой звук, но повредить их было гораздо труднее, и в конце концов мы пришли к выводу, что наши усилия не принесут особого эффекта. У нас была запасная лестница, оставшаяся после нашего спуска в гондолу, поэтому мы опустили ее и вытолкнули в пятнадцатифутовую щель, используя ветви в качестве опоры. Мортлок встал на четвереньки и храбро отполз достаточно далеко, чтобы привязать лестницу узел за узлом. Кроме того, несколько веревок были натянуты на уровне пояса, чтобы служить временными опорами для рук, но я не думаю, что кто-то из нас решился бы доверить им свои жизни, поскольку они были привязаны всего лишь к хрупким обрубкам ветвей, которые мы уже срезали.

Рамос, который был, безусловно, самым тяжелым членом группы, вышел первым и благополучно перебрался на другую сторону. Он взмахнул мачете, расчищая завал из веток в пасти на другом конце. Просунул обутую в ботинок ногу внутрь Сооружения, с фонарем оглядел помещение, тусклый зеленоватый свет заиграл на его лице, затем жестом пригласил нас следовать за ним. Очевидно, он решил, что ближайшее место входа достаточно безопасно для того, чтобы группа могла продолжить путь, но я не увидел в его стоическом выражении лица ничего, что говорило бы об энтузиазме или облегчении.

Один за другим мы присоединились к нему. Мергатройд был последним, он разматывал тянувшийся за ним дополнительный телефонный кабель.

Внутренняя часть Сооружения, та крошечная часть, которая теперь впустила нас, вызывала глубокое беспокойство. Ничто в моем обыденном опыте не давало мне сколько-нибудь удовлетворительной точки отсчета. Лучшее, что я мог бы сделать, – это воссоздать внутреннее убранство газового завода или, может быть, канализационного сооружения, увешанного всевозможными трубами и емкостями, сложность и назначение которых накапливались много лет, возможно, даже много поколений, так что ни один мастер не смог бы с уверенностью сказать, что делали более старые трубы или емкости, или что было жизненно важным, а что устарело, поэтому вместо того, чтобы удалять то, что уже было, чтобы освободить место новому, лучше и безопаснее было продолжать добавлять и добавлять, при этом каждая дополнительная труба должна была прокладывать себе путь вокруг того, что уже было установлено, а каждый новый сосуд или реторту приходилось втискивать в сужающиеся промежутки между уже имеющимися, так что их формы становились все более вытянутыми и асимметричными по мере того, как новые органы должны были подходить к старым. То, что мы находились в какой-то машине, не вызывало сомнений, но это была машина, которая разрасталась снова и снова, пока ее внутренности не стали такими же сложными и запутанными, как в любом животе.

Если бы детали достигли идеальной плотности формы, исключающей любые возможные дополнения, тогда наше исследование подошло бы к концу. Мы не смогли бы продвинуться дальше. Но повсюду были просветы всех очертаний, и некоторые из них были достаточно велики, чтобы в них можно было протиснуться, хотя и с разной степенью трудности и беспокойства. Формы были жесткими на ощупь, сосуды, похожие на органы, твердыми, как котлы, а трубы (которые были всего лишь внутренними продолжениями ветвей, выходивших из этого отверстия) были совершенно инертными, даже когда по ним били мачете и топориками. Но вот неоспоримый факт: в какой-то момент они действительно переместились, извиваясь и сплетаясь, через этот промежуток к «Европе», и, поскольку корабль оказался там в ловушке, это не могло быть медленным процессом. Желудок, через который мы сейчас протискивались, мог просто находиться в промежутке между приемами пищи.

Было еще что сказать. Хотя в интерьере не было ни одной детали, которая свидетельствовала бы о процессе кручения, в целом – на пределе возможностей наших ламп и глаз – создавалось неизбежное впечатление, что мы перемещаемся по измененному пространству: растянутому, скрученному, удлиненному и сжатому медленным, но неумолимым образом, как процессы измельчения земной коры могут сжимать горный хребет до тех пор, пока его пласты не свернутся, как простыни.

Прежде всего, и, возможно, хуже всего, был этот зеленый свет, своего рода туманное, тошнотворно пахнущее излучение.

Я мысленно вернулся к бедняге Дюпену, гадая, что бы он сделал с этой математической головоломкой, ставшей явью. Представив, как это окружение ошеломило бы его, я был одновременно рад его отсутствию и огорчен тем, что он был лишен удовольствия от интеллектуальной стимуляции.

– Возможно, нам все-таки стоит вернуться за респираторами, – сказал я.

Брукер обернулся к Мергатройду: – Сколько осталось провода?

Он ответил: – Около восьмидесяти футов.

– Значит, мы уже прошли больше половины пути. Нет смысла возвращаться сейчас, когда никто не жалуется. Вы согласны, Лионель?

– Мы можем пойти немного дальше, – разрешил Рамос.

Мы продвигались вперед, двигаясь в общем смысле влево от нашей точки входа, но быстро выходя за пределы любого надежного ориентира. У Рамоса был компас, но внутри Сооружения он был не более надежен, чем снаружи, и я думаю, что он поглядывал на его вращающуюся стрелку скорее по привычке, чем в надежде на полезность. У нас было грубое измерение расстояния, которое обеспечивал телефонный провод, и некоторое ощущение, что наша дуга изгибается как вниз, так и в сторону от гондолы, но потребовалась бы сложная серия геодезических измерений, чтобы точно определить наше местоположение. Что я действительно знал – что чувствовал всем своим существом, – так это то, что каждый трудный шаг, каждое продвижение были слишком большим шагом вперед.

Не буду отрицать охватившего меня облегчения, когда Мергатройд сообщил, что телефонная линия на пределе. Теперь мы могли вернуться с чистой совестью. Мы предприняли смелое усилие, преодолели значительное расстояние по этому неземному лабиринту труб и сосудов, вдыхая его зловонные испарения, и теперь мы должны прервать наши поиски. В этом отказе не было ничего постыдного. Мы продвинулись гораздо дальше, чем это сделали бы другие люди.

– Впереди нас что-то есть, – сказал Рамос, посветив фонарем в особенно узкий и неприступный проход. – Что-то, чего мы до сих пор не видели. Осталось совсем немного, джентльмены.

– Конечно, – сказал я, кивая так энергично, как только мог.

– Герр Брукер, вы согласны? – спросил мексиканец.

– Да… да. Непременно, Лионель.

– Мисс Косайл?

– Покажите мне эту историю, ребята!

Один за другим мы последовали за Рамосом в указанное им пространство. Это действительно было пространство: внезапная, неожиданная пустота в нашем прежде тесном и гнетущем окружении. Здесь трубы и органы были плотно прижаты к изогнутым стенкам, которые напомнили мне тазовый пояс, если бы кости были металлическими.

И в этих стенках мы нашли объекты нашего исследования.

В одной стене было вырезано шесть вертикальных углублений, и еще шесть – на противоположной стороне. С одной стороны сидело пять человек, с другой – шесть, так что незанятой оставалась только одна ниша.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что все они одеты в одежду, хорошо знакомую нам по форме и назначению: действительно, знакомую для любой хорошо спонсируемой экспедиции нашего времени. На них были толстые пальто и брюки из кожи и овчины, надетые в несколько слоев, а также подбитые мехом сапоги и перчатки. На головах у них были капюшоны, а лица скрывали защитные очки и респираторы для высотных работ. На поясах у них висели кислородные баллоны, а также множество инструментов.

Они были неподвижны, как статуи. Неподвижны, как трупы, если уж на то пошло.

Группа из пяти человек была к нам ближе других.

– Значит, мы ошиблись, – сказал Мортлок. – Их одиннадцать!

– На «Европе» было всего шесть ящиков с респираторами, – напомнил я ему.

– Может быть, остальные ящики выбросили за борт или что-то в этом роде.

– Даже если бы это было так, мы согласились, что для дирижабля такого размера достаточно шести человек экипажа. Я могу согласиться с тем, что мы недооценили экипаж на одного или двух человек, возможно, даже на трех, если некоторые из них были готовы обойтись без коек. Но что их было одиннадцать?

Рамос промурлыкал: – Вы правы, Сайлас. Некоторые из этих людей прибыли из другой экспедиции. – Он осторожно сунул руку в воронку, образованную отороченным мехом капюшоном первого исследователя.

– Будьте осторожны, – сказал я.

Рамос возился с защитными очками, которые плотно прилегали к респиратору. Когда он это делал, кожаный ремешок очков рассыпался у него в пальцах. Очки оказались в перчатке вместе с волокнистой массой волос, которые, должно быть, прилипли к ним или слиплись от холода.

Рамос непроизвольно вздохнул.

Я подошел к нему и понял почему.

Я ожидал увидеть труп, но то, что увидел, было еще хуже. Я видел много трупов и многие стадии разложения человеческого тела. Хорошо знал этапы этого конкретного процесса.

То, что я увидел сейчас, было больше похоже на мумификацию или, возможно, на редкость неудачный пример таксидермии человека. Кости были на месте, как и кожа. Так же как и нервы, вены, артерии, мышцы и связки, которые обычно находятся под кожей. Но больше ничего. Под кожей не было плоти, ничего, что могло бы смягчить угловатость костей. Не обычный процесс разложения при смерти породил это ухмыляющееся, пристально смотрящее на меня лицо. Хуже всего были глаза: они вжались в глазницы, но веки были открыты, и в глазных яблоках все еще чувствовалась отвратительная энергия, как будто они были сделаны из цветного стекла и сохраняли подобие жизни, покинувшей все остальное тело.

– Это была нехорошая смерть, – сказал Рамос.

– Да, – согласился я. – Это так. Думаю, они были живы очень долго, пока жизнь медленно не вытекла из них. Пока от них не осталось ничего, что можно было бы использовать. Пока они больше не стали бесполезны для этой… штуки. – Я обратил его внимание на переплетение труб, увешанных гирляндами вокруг каждой ниши, словно жуткая беседка из виноградных лоз. Все тоньше и тоньше делились и расходились эти трубки, пока их самые узкие, расползающиеся концы не вошли в тело, проникая под слои одежды в поисках того, что осталось под иссохшей анатомией. Я осторожно откинул капюшон, чувствуя его жесткое сопротивление. Было достаточно увидеть, что трубки образовали гирлянду над черепом, уходя в него с дюжиной бескровных входов.

– Чего оно хочет? – спросил я, охваченный отвращением.

– Информации, – сказала мисс Косайл. – Но ведь вы знали об этом.

– Ла бихилья де пьедра, – сказал Рамос, как будто это была молитва о его собственном спасении. – Мы пришли слишком поздно для этих бедных душ.

– Мы проверим их всех, – сказал я. – Но сначала мы должны рассказать капитану Ван Вуту, что здесь обнаружили. Таким образом, он сможет начать подготовку к нашему отлету.

– Мы уходим? – спросил Рамос.

– Конечно. Вы сами это сказали. Мы пришли слишком поздно.