Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Мы не ожидали, что Мергатройд задержится, но краткость его звонка все равно была неожиданностью.

Вскоре мы поняли, почему.

– Провод оборван, – сказал он, состроив извиняющуюся гримасу. – Он зацепился или оборвался где-то между этим местом и нашим кораблем. Я потянул за него, но он все еще натянут, так что не думаю, что повреждение где-то рядом с нами. Боюсь, нам придется отступить, пока его не починят: слишком рискованно находиться здесь без средств сигнализации.

– Вы правы, Генри, – сказал Рамос.

– Да… да, действительно, – согласился Брукер. – Конечно, жаль, что вас оторвали от расследования, но…

– Эти люди здесь уже некоторое время, – сказал я. – Они все еще будут здесь, когда мы вернемся, не лучше и не хуже, чем сейчас. Я думаю, они простят нам тактическое отступление.

Медленно, методично мы продвигались назад по внутренностям объекта, испытывая облегчение от того, что линия протянулась до самой «Европы» и что ни в одном месте детали машины не сомкнулись и не сдвинулись каким-либо иным образом, чтобы помешать нам пройти. Я поклялся себе, что мы вернемся, и если надо, даже с бутылками с горючим и коробками спичек. Мерзость, царившую в этой камере, нужно было так или иначе очистить, и если сочувственного прикосновения врача было недостаточно даже для мертвых, достаточно было огня.

В развалинах гондолы «Европы» нас ждал сюрприз иного рода.

Там были мастер Топольский и Дюпен: Топольский держал в руках служебный револьвер, какой носят обычные летчики, а Дюпен выглядел так, словно в любой момент мог упасть в обморок, его кожа была желтоватой, а глаза устремлены в какую-то непостижимую бесконечность, видимую только ему. Под небрежно накинутой на него одеждой для холодной погоды на нем все еще была промокшая от пота пижама, в которой я приказал ему лечь спать.

– Это событие, – прокомментировал я.

– Вы были арестованы, – сказал Рамос. – Как вы себя чувствуете на свободе, хозяин?

Мергатройд медленно расстегивал кобуру своего револьвера.

– Ну-ну, Генри, – сказал Топольский, покачивая стволом оружия, которое он держал в руке. – Мы этого не допустим, только не среди цивилизованных людей.

– Капитан не позволил бы никому из вас покинуть «Деметру», – сказал я. – Так как же вам удалось сбежать?

– Коуд, неужели вы думаете, что я настолько пренебрегаю собственными интересами, что могу позволить себе только одно средство самообороны? Дорогой Лионель действительно нашел мой прелестный маленький пистолет. Но я уже позаботился о том, чтобы спрятать в своей каюте второе огнестрельное оружие, предвидя именно такой поворот событий. – Он с удивлением рассматривал револьвер, словно это был отличный козырь в карточной игре, свидетельство редкого сочетания мастерства и удачи. – Конечно, я выждал приличный промежуток времени, прежде чем освободиться, дав капитану время ослабить бдительность, что он и сделал должным образом.

– А где же Ван Вут? – осторожно спросил я. – А остальные люди, которые попытались бы вас остановить?

– Ваши скромные способности вам не по силам, Коуд, это уж точно.

– Вы застрелили их, ублюдок! – закричал Мортлок.

– Я делал то, что было необходимо для получения знаний, вы, кретин.

– Скорее, в погоне за собственной славой!

Я кивнул на юношу. – Зачем вы втянули Дюпена в это безумие? Он был невиновен во всем этом.

– Никто из нас не невиновен. Но вы совершенно не правы, говоря, что я притащил его сюда. Он пришел по собственному настоянию! Не так ли, Дюпен? – Он подождал мгновение. – Ответьте ему!

– Я должен был прийти, доктор Коуд. Знаю, вы хотели, чтобы я отдохнул, но я не мог больше ждать. Я все это видел!

– Что видели? – нежно спросил я.

– Как это сделать? Как понять топологию! Все дело в этих схемах, доктор, – почему некоторые их части неровные, а некоторые гладкие? Неужели вы не понимаете? – Его глаза расширились, он пытался постичь нечто такое, что недоступно обычным людям. Или, более того, за пределами возможностей любого, кто еще не слишком пристально заглядывал в бездну. – Когда-то все это было внутри, и все это стало снаружи! Это поверхность Морина, доктор, промежуточная точка классического выворачивания сферы! Вот почему нам так трудно увидеть хоть какой-то порядок в этом Сооружении – оно застряло на полпути к тому, чтобы быть вывернутым наизнанку! С ним что-то случилось, доктор, и я не думаю, что это должно было случиться.

Дюпен потерял сознание.

Топольский попытался его поймать, и это было все, что нужно было Мергатройду, чтобы отвлечь его. Он бросился на своего врага, пытаясь вырвать табельный револьвер из рук Топольского.

Револьвер выстрелил.

Звук выстрела гулко отдался в металлических стенках гондолы. По какой-то непонятной причине я уставился на свой живот, уверенный, что, должно быть, стреляли туда, хотя дуло револьвера было направлено совсем не в эту область. Я мгновенно почувствовал себя глупцом и самовлюбленным. Не было ни боли, ни удара пули, и вокруг моей раны не образовалась лужица крови.

В меня не стреляли. Никто из нас не пострадал. Пуля проделала дыру в потолке, пробив тонкую обшивку, но никому из нас не причинила вреда.

Револьвер издал щелчок, боек опустился в пустой патронник. Патрон был израсходован. Мергатройд вырвал его у Топольского, а затем нанес нашему благодетелю удар в качестве дополнительного удовлетворения.

– Вы чертов псих! Вас повесят за это, когда мы вернемся в Англию.

– Старине Блайти, возможно, придется подождать, – сухо сказала мисс Косайл.

Гондола накренилась и опустилась, как лифт, внезапно опустившийся между этажами. Она остановилась, затем снова опустилась. Постепенно угол наклона пола стал увеличиваться.

– Он пробил оболочку, – сказал я, и на меня снизошло мрачное осознание. – Там нет отдельных газовых камер. Достаточно одного прокола, и водород начнет вытекать…

– Мы опускаемся, – воскликнул Брукер. – В пустоту! В бездну вечной тьмы под нами!

Мисс Косайл наклонилась и прошептала: – Вам не кажется, Сайлас, что это было несколько мелодраматично, даже по вашим меркам?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Я потрогал нашивку миссии, продолжая отсчитывать семь фамилий, как будто что-то могло измениться от одного прочтения к другому. Я вспомнил, как доставал результаты экзаменов из конверта и обратно, иррационально ожидая, что оценки улучшатся, если я просто отвернусь. Позже, когда медицина стала моим призванием, мои результаты улучшились почти без усилий. Потому что я любил ее, потому что это было то, для чего я был рожден. Медицина давалась мне легче, чем что-либо другое. Но горечь от ранних неудач все еще преследовала меня.

– Я не являюсь официальной частью миссии, – сказал я, размышляя вслух.

Но я знал, кто я такой. Вся экспедиция на «Деметре» была построена на едва опробованных технологиях, от миниатюрных термоядерных генераторов, которые питали различные модули космического корабля и вспомогательные дроны, до скафандров нового поколения и, наконец, радикальных и рискованных процессов гибернации.

Из-за того, что многое могло пойти не так, корабль не мог позволить себе путешествовать без подготовленного медицинского специалиста, даже если это увеличивало общие расходы и сложность.

Доктор Сайлас Коуд, врач «Деметры» и бортовой хирург.

Я уже доказал свою состоятельность. Через несколько недель после начала нашего круиза возникла проблема с технологией гибернации, когда мы зашли слишком далеко, чтобы развернуться, и никакая внешняя медицинская помощь была нам недоступна.

У Рамоса произошло кровоизлияние в мозг.

Бывший мексиканец-спецназовец не был технологическим триллионером, ученым или искателем приключений. Его единственной ролью в миссии было обеспечение безопасности: оберегать остальных от ненужных неприятностей, поддерживать теплые отношения между экспедиционной группой и гражданскими специалистами миссии и следить за тем, чтобы обе стороны соблюдали контракты и обязательства, согласованные перед отъездом. Когда мы добрались до Европы, он должен был выявить и сообщить о любых необычных факторах риска, связанных либо с подледными работами, либо с инопланетным объектом, который мы прибыли исследовать. У Рамоса не было полномочий переубеждать ни Ван Вута, ни Топольского, но без его сотрудничества и проницательности экспедиция была практически обречена на провал.

Я спас его. В этом заявлении не было гордости, просто признание того, что я уже принес очевидную пользу миссии, развеяло все сомнения, которые могли возникнуть относительно смысла моего пребывания на борту. Рамосу потребовалась срочная нейрохирургическая операция и недели реабилитации. Даже после того, как я спас ему жизнь, не было никакой гарантии, что он все еще будет функционально полезен. Но Рамос был сильным, целеустремленным человеком, и благодаря большой целеустремленности он постепенно восстановил полный спектр функций, без каких-либо проблем с пониманием, речью или мелкой моторикой. Чтобы помочь ему восстановиться, я даже изготовил на корабельном 3D-принтере классическую гитару. Рамос рассказал мне, что в юности он играл, в основном на уроках, которые его заставляли брать против его желания, но все еще помнит некоторые простые мелодии и аппликатуры. В течение этих долгих недель я наблюдал, как он нажимал на лады своими огромными пальцами, едва успевая взять хотя бы одну ноту, но медленно и упорно преодолевая себя. Однажды в нехарактерном для него порыве гнева он разбил гитару вдребезги и больше не хотел ее использовать. Но через день он умолял меня вставить фрагменты обратно в принтер и заказать замену. Я улыбнулся; я уже сделал это.

– Спасибо, Сайлас, – сказал он, держа полупрозрачный инструмент в руках так, словно это был самый добрый подарок, который он когда-либо получал. – Вот эта… Я буду лучше заботиться о ней, как вы заботились обо мне.

– Для этого меня и взяли на борт, – сказал я ему.

Я прошелся по кораблю, отыскав шесть отдельных спальных отсеков для шести из названных участников миссии: Топольского, Рамоса, Брукера, Мортлока, Мергатройда и Дюпена. Это были те шестеро, которые спустились в посадочном модуле. Жилой отсек для седьмого, Ван Вута, находился в крейсерском модуле, все еще находившемся на орбите. Хотя это означало физическое разделение капитана и остальных шести человек, пока спускаемый аппарат и крейсерский модуль были пристыкованы, это было сочтено предпочтительным по сравнению с расточительным дублированием ресурсов объема и массы после разделения модулей. Шесть мест, само собой разумеется, были пусты. Их оставили прибранными и хорошо организованными, с задернутыми занавесками – никто не уходил в спешке, – но меня все равно оставили. Я осмотрел личные вещи, несколько разрешенных фотографий и сувениров на память. Даже с нашим термоядерным двигателем каждый лишний килограмм, доставленный на Юпитер и обратно, не говоря уже о том, чтобы спуститься на Европу, влек за собой штрафные санкции в рамках миссии. Напечатанная гитара была одним из самых громоздких предметов личного пользования, но, по крайней мере, не выделялась из нашего существующего бюджета массы.

Я подошел к стеллажам возле подфюзеляжного шлюза, где мы хранили наши многофункциональные скафандры марки 13-5. Предполагалось, что эти сложные, громоздкие изделия были так же хороши в вакууме, как и под водой, в соленой черноте скрытого океана Европы. Теперь все они отсутствовали, их вешалки блестели и были пусты.

Шесть скафандров, шесть пустых вешалок. Мы взяли с собой только шесть, потому что лишние скафандры были бы слишком дороги и слишком увесисты.

Они вышли наружу.

Я подошел к универсальному шлюзу и проверил его работоспособность. На шлюзах сохранялась информация о том, использовались ли они в последний раз для входа или выхода транспортного средства. Мне нужно было бы проверить остальные, чтобы быть уверенным, но этот шлюз показывал, что в последний раз им пользовались члены экипажа, отправлявшиеся за пределы «Деметры», в океан.

– И что дальше? – спросил я себя, и мой голос эхом разнесся по пустым коридорам и отсекам.

– Хороший вопрос.

Я испуганно обернулся. До этого момента каждое мое впечатление заставляло меня думать, что корабль в моем полном распоряжении. Но я забыл о другом исследователе, о другой фамилии, которой не было на нашивке миссии.

Косайл.

Она сидела, скрестив ноги, на решетчатой панели, одетая в такой же облегающий желтый нагрузочный костюм, какой был на мне. Желтая кепка миссии плотно прилегала к копне распущенных кудрей.

Мое сердце бешено колотилось. – Где, черт возьми, вы были?

Ее ответ был спокойным, ее не смутил мой шок. – Провожу системную инвентаризацию корабля, как и вы. – Она окинула взглядом длинную главную ось, проходящую через трубчатый космический корабль. – На борту больше никого нет. Судя по вашему интересу к вешалкам для скафандров и шлюзу, вы и сами обо всем догадались.

Детали нашей миссии постепенно возвращались ко мне. – Да. Это означает, что они отправились исследовать Сооружение, все шестеро. У нас все еще есть связь? Нет, подождите. – Я потер переносицу, все еще охваченный туманом, как будто проснулся с тяжелого похмелья и лишь смутно представлял себе события, которые привели к этому. – Там был другой корабль. Мы не заметили этого, пока не пробились сквозь лед и не вышли в океан.

– Да, очень хорошо. Другим кораблем была «Европа». Это была экспедиция, похожая на нашу, только не такая большая и не столь хорошо оснащенная.

Я вспомнил еще кое-что. – Мы даже не знали об этом!

– Вот именно! – Косайл покачала головой в каком-то изумленном ужасе. – Рамос пришел в бешенство, когда понял, что Топольский лгал всей команде, включая его самого. Топольский, конечно, знал. Этот лживый ублюдок всегда знал. Предыдущая экспедиция была отправлена под покровом секретности, в спешке подготовленная одним из его соперников-триллионеров из плейбоев. Никакого надзора, никакого межправительственного одобрения, никакого контроля за соблюдением этических норм, никаких протоколов предотвращения биозагрязнения – просто старая добрая техническая чушь, как будто правила существуют для маленьких людей. Единственное, что имело значение, – это опередить общенациональные космические агентства, как будто миру нужен был еще один урок о великолепных чертовых чудесах неограниченного либертарианского капитализма.

– Как Топольский узнал, что они добрались сюда первыми?

– Сочетание промышленного шпионажа и готовности других его соперников мочиться на одного из своих. Враг моего врага и так далее.

Я покачал головой, разделяя ее неодобрение.

– Люди.

– В самом деле, Сайлас, – ответила она, глядя на меня с некоторой прохладцей. – Как бы то ни было, Топольский по своим корпоративным каналам получил от «Европы» информацию о телеметрии миссии и технических новинках, что дало «Деметре» представление о том, чего ожидать, и о том, как с этим справиться, когда мы прибудем. Но он не мог рисковать и рассказать кому-либо, что «Европа» потерпела неудачу и все еще застряла здесь, потеряв всю команду! Кто, черт возьми, согласился бы на это?

– Понимаю, почему Рамос был бы не слишком доволен всем этим. Но они все равно все пошли?

– Они поссорились. Топольский даже направил электрошокер на Рамоса! Он провез его контрабандой с Земли! Все чуть не рухнуло в тот момент… Но Брукер и Мергатройд согласились заглянуть внутрь «Европы», прежде чем решить, что делать дальше.

– Они нашли еще один пустой корабль, точно такой же, как этот.

– Да, еще одну экспедицию из шести человек. Они столкнулись с неприятностями. «Европа» находилась в процессе разборки и присоединения к Сооружению. Команда вышла наружу, проделав отверстие в борту и установив тарельчатый гидрозатвор. Мы не знаем, чего они надеялись достичь в тот момент, было ли это чистой воды исследованием или отчаянием, потому что машина уже окутала своими ветвями их корабль, и им нужно было вступить с ней в переговоры или устроить ей диверсию. Что мы знаем точно, так это то, что один из них добрался до «Европы», проделав весь обратный путь через гидрозатвор. А потом его снова затянуло обратно.

– Боже мой.

– У него было достаточно времени, чтобы оставить сообщение для того, кто придет сюда следующим. Там было написано «Убирайтесь отсюда на хрен, сейчас же». Угадайте, что произошло дальше?

– Они тоже вошли внутрь.

– Вы хорошо разбираетесь в человеческой натуре, Сайлас. Вы усвоили один из основных принципов: всегда полагайся на то, что люди будут делать прямо противоположное тому, что они должны делать.

– Это можно назвать мужеством, – отважился я. – Если команда «Деметры» считала, что есть шанс, что внутри этой штуки все еще есть выжившие… Ну, разве у них не было морального обязательства провести расследование?

– Даже после этого предупреждения?

– Я просто пытаюсь быть милосердным. Они мне понравились. – Я задумался над своим ответом. – По крайней мере, некоторые из них. Мы знаем, что произошло? Они прислали отчеты, телеметрию, биометрические данные?

– Они все еще там, – сказала она. – И все еще живы. Но не могут выбраться самостоятельно. Они очень медленно умирают. Сооружение поддерживает в них жизнь, но только для сбора информации. Вы сами это видели, Сайлас. Вы знаете, что с ними стало.

– Ла бихилья де пьедра, – прошептал я, когда на меня нахлынула волна воспоминаний. – Боже мой! Я был там. Мы были там. Но нас нет! Мы здесь, вы и я, внутри «Деметры». Не может быть, чтобы мы когда-либо заходили внутрь этой штуки, потому что там было всего шесть скафандров! – И тут вопрос, который не давал мне покоя, наконец-то нашел свое выражение. – Я врач экспедиции. По какой-то причине они не сочли нужным включить мое имя в список участников миссии, но… а где именно находишься ты, Ада?

– Я все думала, когда же мы перейдем на «ты», – сказала она. – Хорошо. Глубокий вдох. – Она закрыла глаза и приняла позу, напоминающую позу йоги для растяжки. – Глубоко, блядь, дышим все вместе. Ты тоже, парень. Тебе это понадобится.

– Почему?

Косайл открыла глаза. – Потому что в этом месте ты всегда теряешь самообладание, Сайлас. Снова и снова.

– Попробуй, – настаивал я.

– О, я сделаю это. До тех пор, пока это окончательно не заест, и ты перестанешь замыкаться в себе. Давай начнем с самого важного: времени. Его осталось не так уж много. Топольский и другие находятся внутри Сооружения гораздо дольше, чем ты думаешь.

– Я как-то не задумывался об этом. Они ушли, что…? – Я огляделся, как будто в отложениях пыли на поверхности шкафов могли быть какие-то подсказки. – Прошло уже несколько дней? Не может быть, чтобы прошло больше. Не знаю, что со мной случилось, почему я не могу вспомнить все как следует, но предполагаю, что был недееспособен.

– Ну, это, безусловно, объясняет все.

– Но ты бы не позволила мне надолго игнорировать свои обязанности, пока они там, и у нас все еще есть медицинская телеметрия. Может, они и недосягаемы, но они все еще под моим присмотром. – Я пристально посмотрел ей в глаза, задаваясь вопросом, что же я упускаю. – Сколько времени прошло, Ада?

– Три месяца, Сайлас. Прошло больше ста дней с тех пор, как они вошли в объект. Именно столько времени я пыталась уговорить тебя прийти в себя.

– Нет, – сказал я, почти смеясь, когда отрицал это. – Не может быть, чтобы прошло три месяца.

– Так и есть. И теперь время работает против нас. Дело не только в ухудшающемся состоянии шестерых. Дело в орбитальном модуле: пока мы были здесь, внизу, мы были полностью отрезаны. Этого всегда следовало ожидать – двадцать километров льда над нами служат отличным экраном, – но теперь нам приходится иметь дело с непредвиденными обстоятельствами. Ван Вут должна была ожидать нашего возвращения еще несколько недель назад.

– Тогда он понял, что что-то не так.

– Она поняла, – поправила Косайл. – Капитан Ван Вут – это капитан Дженнифер Ван Вут. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Просто это не очень легко вписывалось в те ориентированные на мужчин сценарии повествования, которые ты разрабатывал. Ты изменил ее пол ради «исторической достоверности». Что важно сейчас, так это то, что Дженни Ван Вут – сторонница протокола миссии. Когда время истечет, она запустит термоядерный двигатель для возвращения на Землю, предполагая, что остальные участники миссии погибли.

Я отбросил вопросы, которые хотел ей задать, а также те, которые хотел забыть.

– Сколько времени?

– Плюс-минус двести часов, Сайлас. Именно столько времени у нас осталось, чтобы добраться туда, спасти экспедиционный отряд и вернуть их обратно в зону действия орбитального аппарата.

Я посмотрел на пустые стеллажи.

– У нас нет скафандров.

– Нет.

– А как насчет служебных дронов?

– Они слишком громоздкие, чтобы пройти через шлюз. То же самое касается дронов, которые мне удалось вывести с «Европы». Даже если бы они смогли пролезть через шлюз или прорубить себе путь другими способами, из исходной телеметрии, присланной экспедиционным отрядом, мы знаем, что там тесновато. Они не могут нам помочь.

– Тогда… Я не вижу, что мы можем сделать.

– Есть только один способ. Внутри Сооружения уже находится объект, принадлежащий «Европе». Мы можем контролировать его, перемещать и использовать для связи с группой и оказания ей помощи.

– Через три месяца… ты действительно думаешь, что можно будет что-то спасти?

– На данный момент да. Как я уже сказала, у нас есть надежные биометрические данные. Мы не можем разбудить их или привести в чувство, кроме как в самом крайнем случае. Их системы жизнеобеспечения уже работают на полную мощность, а усиленная работа мозга создает еще больше нагрузки на эти системы.

– Значит, они умрут, если мы их разбудим?

– В двух словах. Лучшее, что можно было бы сделать, – это будить кого-то на короткие промежутки времени, давая ему время прийти в себя между осознанными эпизодами. Даже в этом случае ущерб со временем будет накапливаться. Мы бы сделали это, только если бы у нас не было другого выбора.

– Мы не будем этого делать.

Она кивнула. – Я… рада, что ты согласен. – Затем, вздохнув, добавила: – Рамос – единственное исключение из всего этого. Та процедура, которую ты ему провел? Ты вставил сетчатый нейропротез в его череп, прежде чем зашить его. Это была медицинская предосторожность против рецидива кровоизлияния в мозг, а также способ контролировать и корректировать восстановление функций по мере его выздоровления… Но это также дало нам преимущество.

– Преимущество, – повторил я.

– Благодаря действию протеза Рамос может проводить время в более высоком состоянии осознания, чем другие, без каких-либо серьезных побочных эффектов. – Она проницательно посмотрела на меня. – Ты, должно быть, заметил, что в Рамосе было что-то особенное.

– Особенное?

– В твоих рассказах. Он был не просто исполнителем второстепенных ролей, следовавшим твоему мысленному сценарию. У него была воля. И будет. На него снизошло осознание того, что он был увлечен чьими-то чужими фантазиями, и он начал что-то вспоминать в промежутках между эпизодами. Даже получил хоть какое-то смутное представление о своем последнем затруднительном положении.

– Хорошо, – сказал я, кивая. – Это актив. Мы им воспользуемся. Мы придумаем, как вытащить их из этой штуки, а потом поднимемся на поверхность как раз вовремя, чтобы подать сигнал Ван Вут. Это… все в порядке. Я справлюсь с этим, правда, справлюсь. Ты сказала, что именно тогда я потерял самообладание. Что ж, я не потерял его. Я в замешательстве, сомневаюсь, немного напуган, и не совсем понимаю, какое отношение ты имеешь ко всему этому… но я не потерял самообладания.

– О, ты бедное летнее дитя. – Косайл сделала приглашающий жест, привлекая мое внимание к одному из экранов, на котором все еще мелькали цифры и символы. – Расскажи мне, что ты видишь.

Я пожал плечами. – Какие-то данные.

– Продолжай.

– Не знаю. По-моему, это похоже на компьютерный мусор. Как это называется? Дамп ядра. Что-то вроде этого.

– Ты уже знаешь, что это такое, – сказала Ада. – Это код, Сайлас.