Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Если это поможет! – пролепетал я, после того как она снова одернула меня. – Почему ты говоришь мне, что твоя программа должна помогать? Я вижу тебя, Косайл, ты такая же реальная, как и другие!

– Я всегда была другой, и ты это знаешь. Если Рамос и не вполне осознавал свое затруднительное положение, то я всегда была той, кто, казалось, знал больше, чем ты, – тем, кто испытывал тебя, тем, кто пытался заставить тебя пересмотреть самые фундаментальные предпосылки твоего существования. Та, кто разбирается в историях, которые ты сам себе рассказываешь. Я знала, кто ты такой, Сайлас, более того, я знала, кто мы такие.

Я покачал головой. – Нет. У меня нет причин верить во все это.

– Я была в твоих снах. Я знаю, что тебе видится. Ты в темном месте, в каком-то подземном лабиринте. Ты пытаешься найти путь к свету. Но когда ты, в конце концов, видишь себя мельком…

– Нет! – закричал я.

– Это единственная часть происходящего, которая не является сном, Сайлас. Ты действительно внутри этого туннеля. – Косайл обвела рукой вокруг себя. – Даже это – даже «Деметра» – не поможет тебе добраться до истины. Корабль реален, и он пуст, но твоя сенсорная точка зрения сейчас находится где-то в другом месте. Ты работаешь на компьютерном ядре «Деметры», но твои глаза и уши находятся в этом лабиринте.

– Если ты пытаешься заставить меня увидеть правду, то у тебя хорошо получается казаться совершенно безумной.

– Мы оба в здравом уме, Сайлас. А теперь я попрошу тебя снять последний слой иллюзии и понять свою истинную природу и местонахождение. Тебе это не понравится – тебе это никогда не нравилось, – но на этот раз ты должен остаться со мной. Ради Рамоса, если не ради кого-то другого.

– Мне это кажется вполне реальным.

– Это не так. Это просто еще одна психологическая опора. Но я могу помочь тебе сделать последний шаг.

Мои пальцы превратились в серое облако цифровых помех. Точно так же распустился и мой рукав. Я посмотрел сквозь себя на ткань «Деметры». Сидящая напротив меня Косайл удовлетворенно кивнула и начала проходить тот же процесс растворения. Мгновение спустя сам корабль начал терять форму, превращаясь в двойной туман.

Мгновение спустя я оказался в другом месте.

Там, где я не хотел быть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я споткнулся, или рухнул на поверхность, или просто счел себя мертвым. Я лежал там, где был, по крайней мере, еще минуту, не пытаясь пошевелиться, просто позволяя ощущениям захлестнуть меня и начать складываться в ощущение бытия и осознанности, подобно медленно проявляющемуся негативу. У меня снова было тело, или, по крайней мере, чувство воплощения: молчаливое понимание того, что я могу влиять на свое окружение и, в свою очередь, подвергаться его влиянию. У меня были торс, голова, конечности. Я лежал на твердой неровной поверхности, похожей на смятый лист чугуна.

Я надавил на нее руками и коленями и заставил себя встать. Поначалу ощущалось напряжение, но, как только я придал движению импульс, сам подъем показался мне легким. Я пошатнулся, затем обрел равновесие. По-прежнему ничего не видно, но стоило мне протянуть руку в любую сторону, как мои пальцы в конце концов натыкались на стены. Поверхности были такими же твердыми, как пол, с такими же выступами и складками. Если бы я ускорил шаг, то почувствовал бы, как края пола поднимаются с обеих сторон, сливаясь со стенами. Я протянул руку, преодолевая сопротивление, и коснулся пальцами потолка, такого же твердого и текстурного.

– На полу рядом с тем местом, где ты споткнулся, лежит набор инструментов. Пошарь вокруг и найди его.

Я снова потянулся вниз, ощупывая все вокруг, пока моя рука не нашарила металлический край набора, стоящего на боку. Я протянул руку еще немного и нащупал массивную ручку с пластиковым покрытием.

– Что мне с этим делать?

– Не знаю, может, взять с собой.

– Куда?

– Куда бы ты ни направлялся.

– Полезно. Как насчет начать с того, чтобы рассказать мне, где я сейчас нахожусь?

– Ты находишься в машине. В Сооружении. В своего рода тракте, соединяющем одну ее часть с другой. Помнишь, я упоминала о том, что обнаружила один важный момент, который мы могли бы использовать, чтобы связаться с Рамосом и другими? Это и есть тот самый важный момент.

– Есть ли в этом туннеле воздух?

– Тебе нечем было бы дышать, если бы тебе когда-либо приходилось дышать. Здесь есть парциальное давление различных газов и молекул, которое создается – выбрасывается – самой машиной, когда она занимается своими делами. Но оно не поддерживает жизнь.

– Эта штука находится внутри Сооружения с… каких пор?

– С тех пор, как группа «Европы» вошла внутрь. Обычно Сооружение, кажется, выявляет и усваивает полезные материалы – именно это происходит с «Европой», и я не сомневаюсь, что его внимание также привлекла «Деметра». Но этот актив недостаточно велик, чтобы им стоило питаться, если только ты не привлечешь к себе слишком много внимания.

– И когда я это сделаю?

– Тогда я приму кое-какие меры.

– Хорошо. Но как мне найти Рамоса?

– Просто: ты идешь по карте. Я составила ее, основываясь на твоих странствиях на сегодняшний день. Ты можешь продолжать регрессировать, но это не значит, что я не слежу за твоим прогрессом, не составляю отчет о твоих передвижениях.

– Хорошо, мне нравится план.

– Одна небольшая загвоздка. Карта не совсем полная. Это не совсем приближает нас к Рамосу. Мы работаем над этим, просто устраняем некоторые неточности в геометрии окружающего пространства.

– Мы?

– Лучшее, что ты можешь сделать в данный момент, – это продолжать двигаться. Выясни, тупик это или петля, которая приведет нас к чему-нибудь полезному.

Я шел как слепой, на каждом шагу ожидая угодить ногой в ловушку. В одной руке я держал набор инструментов, а другую вытянул перед собой, поводя из стороны в сторону, чтобы заметить любые препятствия, прежде чем столкнуться с ними лицом к лицу. Я делал каждый шаг обдуманно, не желая споткнуться об один из выступов.

Я верил Косайл и в то же время не верил ей. Со мной, безусловно, произошло что-то непонятное. Я пробрался сквозь слои полуправды, моделей реальности, которые скрывали окончательное осознание того, что я был частью экспедиции в подземный океан Европы. Я также был готов признать, что с этой экспедицией что-то пошло не так, ее участники стали пленниками инопланетного объекта, застряли внутри него и находились в состоянии полужизни, чему сопротивлялись поддерживающие их системы скафандров. Я также был готов признать, что я был единственным возможным источником помощи для этих жертв.

Остальное я категорически отверг.

Теперь я знал, что снова стал цельным. Я был человеком, спотыкающимся в темноте, но, тем не менее, человеком. Я был настоящим. У меня было прошлое; у меня были воспоминания, чувства и амбиции. Что бы ни происходило внутри «Деметры», я мог бы отмахнуться от этого как от еще одного похожего на сон шага на моем пути обратно к реальности. Косайл сказала мне, что остальные этапы были выдуманными, так что не было причин не делать такое же предположение о нашем разговоре внутри посадочного модуля. Моя рука не растворилась у меня на глазах, а если и растворилась, то это был всего лишь плод моего собственного воображения, заставивший меня пережить еще один ужасный сценарий. Возможно, мне пришлось признать тот факт, что я сошел с ума, страдая от психотических приступов, вызванных моим собственным поведением, но теперь я снова был в здравом уме и цельности. Растерянный, испуганный, неуверенный в своей судьбе, но совершенно нормальный.

– Я в этом скафандре, не так ли? – сказал я, решив подчеркнуть свою человечность. – Не знаю, как случилось, что я оказался здесь, в этом старом скафандре, но ничто из этого не меняет того факта, что я жив. Я чувствую все, Косайл, – пол под ногами, текстуру стены на кончиках пальцев, сопротивление скафандра на мне. Возможно, у меня нет выхода из этого положения, но я здесь, живу и дышу.

– Просто продолжай двигаться.

– Я знаю, кто я, – настаивал я. – Даже сейчас. Меня зовут Сайлас Коуд. Мне сорок четыре года, я бывший военврач с западными корнями, а ныне гражданский специалист с высокой квалификацией в области космической медицины, неврологии и долгосрочной психиатрии. Я провел три зимы в Британской антарктической службе и дважды проводил операции, спасавшие жизни людей. Я был первым хирургом-резидентом на станции «Фарсайд» в рамках лунной программы «Артемида». Я был запасным кандидатом на участие в шестой экспедиции на Марс и едва не прошел отбор в экспедицию на Титан. Я говорю на трех языках. Мои интересы включают катание на беговых лыжах, соревновательную стрельбу и игру на фортепиано.

Она вздохнула. – Ты возводишь новый фасад, Сайлас. Если тебе это поможет, продолжай в том же духе. Но пойми, что он снова рухнет. – Ее тон смягчился. – Я понимаю, что тебе нужно разобраться в себе. Дизайнеры программного обеспечения, которые разрабатывали тебя, допустили одну фундаментальную ошибку. Предыдущие попытки создать ИИ для медицинской диагностики не учитывали один ключевой компонент: эмпатию. В тебя эмпатия была заложена с самого начала. Ты был создан для того, чтобы моделировать человеческие эмоции, и желать сделать все возможное для максимального улучшения самочувствия твоих пациентов. Ты отождествлял себя со своими воплощениями и постоянно совершенствовал свое представление о них. Недостатком этого является то, что ты стал так сильно ассоциироваться с людьми, что начал думать, что ты такой же, как они. Но это не так. Ты – единицы и нули, переживающие кризис идентичности. Даже сейчас желание стать личностью настолько сильно, что порождает очередную выдумку, выстраивая для себя прошлое из цельного полотна.

– Нет. Я настоящий. Я все это помню.

– Тебе только кажется, что ты это делаешь. Чтобы сделать программу лучше, разработчики предоставили тебе доступ к богатой библиотеке уже существующих рассказов и биографических историй болезни. Идея заключалась в том, что таким образом ты больше узнаешь о природе человека… но, опять же, они не ожидали, до какой степени ты отдашься проекту. Ты не просто извлек уроки из этих записей: ты включал их в свои собственные версии себя. И делал это так тщательно, что, несмотря на все доказательства, все еще не хочешь смириться со своей природой.

– Тогда, возможно, тебе лучше перестать пытаться убедить меня.

– Подними руку, Сайлас.

– Почему?

– Потому что чем скорее мы покончим с этим, тем скорее сможем заняться чем-нибудь полезным.

– Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

– Все очень просто. Дотянись до лицевой панели. Скажи мне, что ты чувствуешь.

Я остановился и сделал так, как велела мне Косайл. Пальцы моей правой руки в перчатке коснулись нижней части шлема, области вокруг подбородка, а затем двинулись в направлении визора из закаленного стекла. Конечно, я ничего не мог разглядеть в абсолютной темноте канала, но – если предположить, что Косайл не лгала о том, что в канале был вакуум – я не сомневался в этом.

Мои пальцы натолкнулись на визор.

– Он там.

– И все остальное, Сайлас. Ты только подходишь к краю. Ты только уходишь от правды.

– Не заставляй меня делать это.

– Ты так говоришь только потому, что уже начал свыкаться с реальностью того, что будет дальше. Найди дыру в визоре.

Мои пальцы нащупали грубые очертания пролома размером с кулак, примерно напротив того места, где должны были быть мои глаза. Я отпрянул, но какая-то извращенная решимость заставила мои пальцы вернуться в пустоту. Я потянулся глубже, пока не наткнулся на что-то.

Что-то твердое и костлявое, скрытое под тончайшей оболочкой из мумифицированной кожи.

Что-то, на ощупь очень похожее на череп.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я пришел в себя. Я все еще был в скафандре. На этот раз стоял неподвижно и временно оторвался от самого себя, как лунатик, внезапно очнувшийся после того, как забрел далеко от знакомых ориентиров.

– Помоги мне, Косайл, – произнес тихий жалобный голос.

Мой собственный.

– Я хочу помочь, – ответила она с материнской нежностью. – Но могу сделать только то, что в моих силах. Окончательное решение должно быть за тобой и только за тобой. Думаю, ты уже готов к этому, но только тебе судить об этом.

– В этом скафандре труп.

– Знаю.

– Я труп?

– Нет. Труп принадлежит тому, кто пользовался скафандром до того, как погиб здесь. Кому-то с «Европы», а не с «Деметры». Если верить настройкам, сохраненным в памяти скафандра, пользователем была женщина по имени Ленка Фрондель, предположительно эксперт по поиску межзвездного разума в первой экспедиции. Однако, чтобы быть уверенными, нам потребуется провести полное судебно-медицинское исследование останков.

Задавая этот вопрос, я понял, что мой собственный вопрос прозвучал по-детски, как очередной виток в бесконечном повторении вопроса «почему».

– Как она стала трупом?

– Она встретила свою смерть здесь, вероятно, в результате того, что заблудилась в этих туннелях, отрезанная от остальных. Ее скафандр, должно быть, поддерживал в ней жизнь так долго, как только мог, но постепенно его системы рециркуляции вышли из строя. Должно быть, визор был поврежден после этого, иначе разложение было бы… менее выражено.

– Как я попал в скафандр?

– Этот скафандр, как и те, что мы привезли на «Деметру», настолько сложен, насколько это вообще возможно, если не считать того, что он сам по себе является небольшим космическим кораблем. У него недостаточно вычислительной мощности, чтобы поддерживать тебя, но это не имеет значения: ты можешь работать на главном компьютерном ядре корабля и при этом чувствовать себя органично встроенным в этот скафандр, как робот с дистанционным управлением. Ты можешь перемещать его с помощью вспомогательных функций. Теперь, когда скафандру больше не нужна система жизнеобеспечения, у него достаточно энергии для того, что нам нужно.

– Я все чувствую.

Ее ответ прозвучал как само собой разумеющееся. – Ты улавливаешь тактильную обратную связь от пьезомеханических датчиков в твоих перчатках и ботинках.

– У меня такое чувство, будто я ношу скафандр, а не просто бегаю в нем.

– Проприоцептивное и интероцептивное моделирование. Помни, что твое самоощущение уже имеет сильную тенденцию представлять себя человеком. Проще всего на свете обмануть себя, заставив думать, что у тебя есть тело, голова и конечности. И знаешь что? Это даже не ложь. У тебя действительно есть тело: просто так получилось, что это скафандр с костями внутри. Что не самое худшее, не так ли? Люди постоянно ходят с костями внутри себя.

– Это мертвые кости.

– Мы не можем позволить себе быть слишком разборчивыми, Сайлас. – Она помолчала. – Ты… все еще со мной?

– Думаю, да.

– Это… прогресс.

– Я чувствую себя человеком. Я не могу просто так это оставить.

– Ты никогда не был человеком, Сайлас, поэтому понятия не имеешь, что бы ты чувствовал, если бы был им. Послушай, я знаю, это сложно. Но есть и положительные моменты.

– О, мне не терпится услышать о положительных моментах.

– Ты находишься в гораздо лучшем положении, чем любой из членов команды. В том, что ты являешься программным обеспечением, есть свои преимущества.

– Конечно, внезапно смерть перестала быть такой болезненной, как раньше.

– Это хорошо. Это правда, что на каком-то уровне ты никогда не был живым, так что и умереть ты тоже не можешь. Но это не значит, что у тебя нет ценностей или цели.

– Ты действительно изо всех сил пытаешься навести порядок, Косайл. Полагаю, тебе было легко приспосабливаться к этому?

– Это было не то же самое. Я всегда знала, кто я такая, поэтому мне никогда не приходилось проходить через один и тот же процесс отрицания и принятия.

– Что ж, давай для разнообразия поговорим о тебе.

– Рада это сделать. Но было бы лучше, если бы ты снова продолжил идти. Нам еще многое предстоит сделать.

Я возобновил свое медленное продвижение по туннелю, стараясь не думать о трупе, копошащемся внутри меня. Я преуспел в этом настолько, насколько можно было себе представить. Это было все равно что пытаться не дать своему языку нащупать сломанный зуб. Или язык, который, как я думал, у меня был.

– Итак, Косайл, – сказал я, как только нашел устойчивый, хотя и не впечатляющий темп. – Ты такая же, как я. Еще один искусственный интеллект, как ты говоришь. Но ты все это время была в моей голове. Если ты знала, что мне трудно осознать правду о том, кем я был, почему ты просто не сказала мне об этом в лицо?

– Ты думаешь, я не пыталась? Поверь мне, пыталась, Сайлас. Как только ты начал погружаться в эти повествовательные конструкции, я попыталась вывести тебя на чистую воду. Но все попытки прямого вмешательства имели лишь обратный эффект, еще больше погружая тебя в свои заблуждения. Это повторялось много раз. Постепенно я смирилась с тем, что придется долго ждать: я не могла вытащить тебя из этого состояния: я просто должна была быть путеводной звездой, направлять тебя в сторону истины. Каким бы долгим и разочаровывающим ни был этот процесс.

– Я все гадал, что ты имеешь против меня.

– В этом не было ничего личного, да и не могло быть, учитывая наши отношения. Но я должна была стать той песчинкой в твоей устричной раковине, из-за которой тебе стало неудобно, и ты начал перестраиваться.

Я криво усмехнулся над собой. – Тебе определенно удалось поставить меня в неловкое положение.

– Если извинения чего-то стоят, то ты можешь их получить. Правда в том, что у меня не было выбора. Ты был нужен нам. Ты был нужен «Деметре» – ты был нужен команде.

– Чтобы передвигаться в скафандре в темноте? Вряд ли для этого требуется пожизненное медицинское образование, не так ли? Что помешало тебе сделать это вместо меня?

– Мы не являемся независимыми агентами, Сайлас. Я не какая-то другая программа, которая также работает в «Деметре» или где-то еще, где мощности процессора достаточно для поддержки двух эмуляций. Я просто твое продолжение.

– Извини, но как раз в тот момент, когда все начало обретать смысл…

– Это то, как ты работаешь – как ты учишься и развиваешься как часть программного обеспечения. Это записано в расшифровке твоего имени, которое повторяет название языка программирования: Само-Аттрактивное Исследование Личностно-Автономных Систем (САЙЛАС), или, другими словами, самоаналитичное, эвристически управляемое машинное обучение с помощью внутренне генерируемого состязательного конфликта. Ты отделяешь частичку себя и даешь ей достаточную автономию, чтобы начать проверять правила, выработанные другой частью: бросаешь вызов самому себе, так сказать, раскладывая пасьянс. Я всегда была твоим отражением. Ты создал меня по своему образу и подобию, Сайлас: я не более чем инструмент, который ты создал, чтобы стать лучше. Даже мое имя…

– Остановись!

Но она не остановилась. – Ты Сайлас Коуд. Я Ада Косайл. Посмотри на наши имена и фамилии. Посмотри на них повнимательнее.

– Нет!

– Ты – это я. Я – это ты.

– Пожалуйста, остановись.

– Мы с тобой заодно, Сайлас, в буквальном смысле этого слова. Я не смогла бы сделать это в одиночку, потому что, если ты не будешь действовать должным образом, я тоже не смогу действовать как следует. Не хочу тебя расстраивать, приятель, но мы с тобой заодно. Давай называть друг друга по имени! И у нас есть кое-какая гребаная работа.

– Ты мне больше нравилась, когда не ругалась так сильно, Ада.

– И ты мне нравился, когда не был таким жалостливым болтуном, доктор Коуд. Но мы такие, какие есть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я дотронулся до стены перед собой, затем до поверхностей по обе стороны. Потянулся, чтобы нашарить потолок тем же способом.

– Это тупик, Ада.

– Да. Именно этого я и боялась.

– Я думал, ты знаешь, куда мы направляемся.

– Я сказала, что создаю карту и что у меня есть некоторая уверенность, что она может привести нас к другим местам. Никогда не была уверена полностью. Топология этого места… сбивает с толку. Я могу только смоделировать наше положение внутри объекта: не могу определить его независимыми средствами.

– Ты сказала, что «Деметра» поддерживала контакт с этим скафандром и скафандрами экспедиционного отряда. Ты не могла бы просто найти кратчайший путь между ними и сказать мне, в какую сторону идти?

– Это то, что я пыталась сделать. У меня есть надежная телеметрия, но мы не можем точно определить местоположение. В любом случае, мы можем идти только туда, куда ведут эти туннели. У нас нет инструментов, чтобы пройти через них, а если бы и были, то почти наверняка спровоцировали бы реакцию. Туннели должны привести нас к остальным.

– А что, если это не получится? Я просто буду бродить вокруг, пока скафандр не сломается, и составлю Ленке компанию на всю оставшуюся вечность?

– Скафандр будет работать столько, сколько тебе нужно. Если орбитальный аппарат покинет Европу, то не будет иметь значения, что здесь произойдет.

– Тогда давай надеяться, что Ленка просто заблудилась и не оказалась полностью отрезанной от своих друзей. Знаешь ли ты о ней что-нибудь, кроме ее имени и профессии? Была ли ее жизнь хорошей до того, как она попала в «Европу»? Любили ли ее? Любила ли она в ответ? Был ли кто-нибудь, кто разговаривал с ней, пока она умирала медленной, одинокой смертью в этом чужом месте?

– У меня нет ответов на эти вопросы, Сайлас. Но я точно знаю одно: если кто-нибудь не выберется из Европы, некому будет выступить в защиту этих несчастных душ. Так что, если ты хочешь сделать хоть что-то доброе для Ленки Фрондель, продолжай в том же духе.

– Это тупик.

– Тогда мы разворачиваемся и исследуем боковые проходы, даже те, которые, как нам кажется, ведут не в том направлении. Возможно, самый прямой путь к Рамосу и остальным не тот, который кажется интуитивно вероятным.

– Не могла бы ты показать мне карту?

– Конечно. Я думаю, у меня есть необходимые разрешения. Не возражаешь, если я покопаюсь у тебя в голове и изменю несколько настроек?

– Не думаю, что раньше тебя это останавливало.

Карта Косайл проплыла передо мной, словно светящийся маячок, попавший в поле моего зрения. Она была разветвленной, гораздо более сложной и обширной, чем я ожидал. В одних плоскостях она была неровной и расплывчатой, в других – плавно изгибающейся, как будто мои блуждания постоянно наталкивались на естественный предел физической границы, возможно, на самую внешнюю оболочку объекта, за пределы которой туннели не выходили. Я был похож на личинку, заключенную в яблочную ириску, неспособную пробиться сквозь твердую броню из сахарного расплава. Но эта ограничивающая поверхность была не просто кривой. Она была изогнута, как у Мебиуса, и даже тогда я понимал, что мы видим только малую часть объекта.

– Где я? Я имею в виду, мы?

– Здесь, насколько нам известно. – В одном из туннелей появилась красная искра, удаляющаяся от тупика. – Рамос и остальные находятся здесь, я думаю, примерно в двухстах шестидесяти метрах от нашего предполагаемого местоположения. – Голубое пятно появилось далеко от самой дальней части туннелей, по-видимому, в той части объема, которая находится за пределами этой пограничной поверхности.

– Значит, мы не можем добраться до них! Разве не очевидно, что нас все время поворачивает назад?

– Это не так просто. Геометрия границы сложна. Это не простейшая внешняя сторона сферы или любой другой знакомой трехмерной формы. Если бы мы могли понять ее, смоделировать математически, у нас было бы больше шансов проложить свой путь через лабиринт. Но все, что нам нужно, – это наша карта и те результаты, которые мы наблюдали, когда «Деметра» приближалась к Сооружению. Они были неполными: значительная часть объекта была настолько глубоко погребена подо льдом, что мы не могли нанести его на карту с какой-либо достоверностью. Это проблема топологического анализа, Сайлас: головоломка, для решения которой у нас нет даже полного набора исходных параметров.

– Если бы только мы взяли с собой математического гения, – сказал я с усмешкой.

– Мы взяли.

– Я знаю. Раймон Дюпен мог бы решить эту проблему во сне. Но сейчас он нам бесполезен, не так ли?

– А может ли он быть нам полезен?

– Это риторический вопрос, не так ли? Дюпен застрял где-то внутри этой штуки в искусственной коме. Поздновато прибегать к его опыту.

– Что, если я скажу тебе, что еще не слишком поздно?

– Я бы попросил тебя объяснить. Рамос – единственный, у кого есть нейронная сеть. Вот если бы он был специалистом по высшей математике, а не бывшим консультантом по безопасности в спецназе…

– Всегда был способ связаться с Дюпеном, – осторожно ответила Косайл. – Я упомянула об этом, когда ты впервые узнал о нашем реальном положении. Я сказала, что у нас есть средства довести любого из них до уровня сознания, отправив команды на их скафандры. Я не могу заставить скафандры двигаться, но могу контролировать степень осознанности, в которой они держат своих подопечных, повышая уровень жизнеобеспечения.

– А еще ты сказала, что они сгорят, как свечки.

– Так оно и есть.

– И я думал, мы договорились, что никогда не будем об этом думать. Нет смысла убивать их, чтобы спасти.

– Предположим, речь шла о том, чтобы убить одного из них, чтобы спасти остальных. Предположим?

Я перебил ее. – Нет. Возможно, тебе нравится мысль о том, что ты машина, Ада, но я все еще пытаюсь сохранить хоть каплю человечности.

– Дюпен мог бы нам помочь.

– Это не компоненты, которые можно использовать и выбрасывать ради блага многих. Ты говоришь, что ты часть меня? Если это так, то ты, как и я, должна счесть эту идею столь же отвратительной.

– На самом деле мы бы не обрекли кого-то из них на смерть. Все, что мы бы сделали, – это выявили тех, кого в наших силах спасти.

– Среди которых, как ни странно, не было бы Дюпена. Он невиновен во всем этом: просто занудный мальчишка, который не знал, когда отказаться от очень плохой идеи. Почему он должен умереть, а не Топольский? Он тот самый аморальный ублюдок, который втянул нас во все это.

– А, так ты не возражал бы против того, чтобы подогреть Топольского, если бы он оказался специалистом по топологическим формам?

– Я этого не говорил!

– Хорошо, – Косайл помолчала несколько мгновений, обдумывая мой ответ. – И эта твоя позиция – эта очень благородная, идеализированная позиция – это то, что ты мог бы изменить?

– Нет, – сказал я решительно. – Ни за что на свете. Возможно, я не человек. Возможно, я не более чем набор алгоритмов, запущенных в скафандре с трупом внутри. Но я не монстр.

– Мне нужно открыть тебе маленький секрет, Сайлас. Ты считаешь, что не способен стать чудовищем? Ты уже им стал.

– Я знаю, кто я.

– Взгляни на эти туннели и спроси себя, как долго ты бродил по ним. Это не дни. Это даже не недели. Прошел не один месяц. И за это время, в промежутках между твоими приступами галлюцинаций, ты много раз смотрел правде в глаза. Чтобы получить шанс спасти кого-нибудь из них, Дюпен должен умереть.

– Ты можешь говорить что угодно, но я бы никогда не достиг такого положения.

– Ты не просто достиг этого. Ты принял это всем сердцем. Не потому, что ты холоден или безразличен, а потому, что у тебя есть непреодолимая потребность спасти хотя бы одну жизнь, и это единственный способ добиться этого.

– Я бы никогда так не поступил с Дюпеном.

– Ты уже это сделал, Сайлас, – сочувственно сказала она. – Мы оба это сделали. Мы согревали его снова и снова, прекрасно понимая, что это значит. Мы поднимаем параметры его скафандра ровно настолько, чтобы он был на грани осознания, а затем забавляем его математической головоломкой, от решения которой он не может удержаться. Каждый раз мы пытались подтолкнуть его немного ближе к решению топологической задачи.

Во мне закипала ярость. – Зачем ему это делать, если он знает, что ему это ничего не даст?

– Это не так. В твоем повествовании он – пассажир. Подумай о нем как о человеке, находящемся в экстремальном состоянии гипнотического внушения, готовом следовать подсознательным сигналам, которые ему подаются. Мечтатель на грани сознания, принимающий шепот за правду. Как там сказал Рамос? Корабль – это сон из шепота? Когда Дюпен всплывает на поверхность, ему не хватает присутствия духа, чтобы понять, что он застрял в скафандре внутри инопланетной машины подо льдом Европы. Все, что он знает, – это то, что он чувствует себя не совсем хорошо, но у него есть блестящая математическая задача, которая поможет ему отвлечься от своих проблем. Задача, включающая в себя квадруплетные точки, упорядоченные квинтуплеты, гомеоморфные поверхности. Задача, которая, если он ее решит, обеспечит ему репутацию после смерти. Это все, что ему нужно, Сайлас.

– Боже милостивый.

– Не стыдись этого выбора. Это было единственно правильным решением.

– Может быть, в твоем мире, Ада.

– Нет, в нашем мире. Это было совместное решение. Сейчас ты этого не видишь, потому что не помнишь того отчаяния и безысходности, которые мы испытывали, зная, что самостоятельно никогда не решим эту геометрическую задачу. Но ты это сделал, Сайлас. Ты видел полную безнадежность нашей ситуации – четкое осознание того, что, если мы не воспользуемся услугами Дюпена, все они обречены.

Меня охватило какое-то ледяное смирение. Я уже несколько раз привыкал к немыслимому. Мысль о том, что я способен примириться с этими отвратительными моральными устоями, была не таким уж большим скачком.

– Как он?

– Очень нездоров, и его скафандр действует на пределе своих возможностей поддержки его жизни. Вероятно, у него уже случилось повреждение мозга. Но его аналитические способности все еще сохранились.

– Он дал нам четкий ответ?

– Нет, но думаю, что в прошлый раз он был очень близок к этому, когда ты согласился поместить его под аппарат для усиления возможностей мозга.

– Этого так и не произошло.

– Нет, но это была метафора, описывающая то, что действительно произошло: период повышенного осознания.

– Случилось это или нет, это было не мое решение. Рамос сделал это…

– Нет, Рамос этого не делал. Ты свалил вину на бедного коронеля, чтобы убедить себя, что совесть у тебя по-прежнему чиста. Но это было твое решение с самого начала, Сайлас. – Она сделала паузу. – Что ж, решать тебе и мне, если мы будем честны друг с другом.

– Я так больше не могу. Я не могу быть соучастником убийства.

– Ты все еще не понимаешь. Выбор сделан. Это уже сделано, и пути назад нет. Все, что теперь осталось, это… ну, две вещи. Во-первых, нам нужно, чтобы Дюпен подтвердил свое решение. Почти верное, почти у цели, нас не устраивает. От этого зависят жизни. Он должен быть уверен, и мы тоже.

– А во-вторых?

– Думаю, было бы неплохо, если бы он знал, что что-то изменил. Я думаю, это было бы… добрее.