Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– Спасибо, – выдохнул капитан.

– Данные, – повторил я.

– Должно быть, при крушении уцелел сундук. – Щеки Топольского были более красными, чем обычно, и он почти задохнулся. – Подробностей я не знаю. Он поплыл по течению и достиг открытой воды. Позже его нашли на другом корабле… люди, для которых я был посредником в его покупке, вместе с содержимым. – Он дышал тяжело и часто, как измученная скаковая лошадь. – Они были простыми парнями, у которых хватило ума сообразить, что они могли бы выручить пару монет, продав сундук мне.

– Почему именно вам? – поинтересовался я.

Он отмахнулся от моего вопроса жестом руки. – Среди таких экипажей общеизвестно, что я заплачу за морскую экзотику. Карты, чертежи, артефакты загадочного происхождения. Принесите их мне или одному из моих помощников, и вам предложат справедливую цену. У меня есть люди в каждом сколько-нибудь значимом порту: огромная сеть влияния, в центре которой я.

На палубе послышались тяжелые, нетвердые шаги. Я повернулся к ним лицом с отчаянным предчувствием, уверенный, что знаю его источник.

– Коронель Рамос, вас не должно быть рядом!

Он казался сильным за столом и ничуть не слабее на стуле. Но, вынужденный ходить, вынужденный передвигаться по кораблю, он проявил свою слабость. Его лицо было бледным, глаза прищурены, как будто даже бледный свет этих широт был для него оскорблением. Его забинтованная голова держалась на широких плечах под углом, как будто ее небрежно уронили на место.

– Услышал крики. Не мог оставаться внизу. – Подходя к нам, он переводил взгляд с одного героя на другого, оценивая наши изменившиеся отношения.

– Слава богу, Рамос! Ты все-таки не забыл о своих обязательствах.

– Коронель, – сказал Мергатройд, почтительно кивнув собеседнику. – Мы с вами не ссорились.

Рамос мягко ответил: – Это правда, пока.

– Он грубо обошелся со мной, Рамос! Этот человек – не более чем обычный головорез! Прикончи его и научи бродячую собаку хоть немного вежливости!

Я взял Рамоса за руку, чувствуя, что гиганта в любой момент может стошнить или он упадет. – Произошло… недоразумение, – сказал я. Я указал на обломки, которые уже были позади нас. – Это обломки «Европы»! Он солгал нам, Лионель. Я уверен в этом так же, как и в том, что вы непричастны к этому обману.

– Я этого не делал. – Затем, обращаясь к Топольскому: – Вы солгали, мастер Топольский?

– Заботься о ножах и порохе, Рамос, а не о махинациях, необходимых для достижения величия! Ложь – это смазка, которая движет прогресс! Если бы мир был доверен правдивым тупицам, люди до сих пор носили бы звериные шкуры!

– Вот как он о вас думает, – признался Мергатройд коронелю. – Правдивый тупица. Присоединяйтесь к нам, парень. По крайней мере, вы заслужите уважение своих товарищей. Не так ли, капитан?

– Минутку, Генри.

Я не слышал, чтобы Ван Вут называл Мергатройда по имени, даже в самые дружеские моменты за столом, и эта оговорка свидетельствовала о минутной рассеянности капитана. Что-то отвлекло большую часть его внимания – что-то, выходящее даже за рамки крушения «Европы».

Нас дернуло.

Я чуть не потерял равновесие. Рамос все-таки начал падать, потому что его чувство равновесия, должно быть, не восстановилось. Мергатройд попытался смягчить падение здоровяка на палубу и опустился на колени рядом с упавшим гигантом, когда Рамоса вырвало на палубу пенистой мокротой с розовыми пятнами. Затем его глаза начали закатываться и трепетать, и его телом овладел паралич с дрожью.

Капитан боролся со штурвалом. Мы, несомненно, во что-то врезались: возможно, в те же подводные камни, что и «Европа». Я ожидал ужасного хруста, когда наши нижние брусья были бы разорваны на части. Но ничего подобного не последовало. Корабль все еще двигался, как будто был на плаву, и это подтверждалось относительным движением скал.

– Что это? – спросил я, разрываясь между желанием помочь трясущемуся Рамосу и приближающимся ужасом крушения и утопления.

– Руль не слушается, – сказал мне Ван Вут.

Вместо того чтобы вносить коррективы, то по часовой стрелке, то наоборот, он непрерывно вращал штурвал против часовой стрелки, как будто хотел резко повернуть влево. Но нос корабля отклонялся в противоположную сторону. Корабль превратился в темный циферблат компаса, который упорно указывал на южный полюс. Какое-то течение, или ветровой вихрь, или комбинация таких факторов теперь играли с нами, и мы больше не могли держать прямой курс через расщелину. Стены продолжали приближаться перед нашим движением. То, что было легко преодолимо, когда корабль двигался носом вперед, уже не было достаточно широким, чтобы обеспечить проход.

В одно мгновение мелкие неурядицы, разыгравшиеся между участниками, стали незначительным элементом более масштабной драмы, разыгравшейся на «Деметре». Судьба Рамоса стала теперь простой деталью. Люди заметались, повинуясь громким инструкциям и с трудом взращенному инстинкту самосохранения. Несколько человек карабкались снова наверх, по-видимому, намереваясь поднять часть парусов: я мог только догадываться, что из-за неисправности руля ветер стал скорее потенциальным союзником, чем врагом. Другие матросы, по нескольку человек вместе, вытаскивали длинные шесты и подходили к бортам корабля, чтобы можно было отталкиваться от каменных стен. Но все это происходило слишком медленно, а приливное течение не давало пощады.

Я на мгновение поймал взгляд капитана. Он посмотрел на меня и между командами, казалось, согласился ответить на вопрос.

– У нас неприятности?

Он кивнул.

– Мы действительно в беде, Сайлас. Тем не менее, вы поможете коронелю Рамосу?

Я был ошеломлен и бездействовал, но теперь исправил это. Я бросился на палубу рядом с дрожащим телом моего друга. Мергатройд обхватил голову руками, пытаясь удержать ее от ударов о палубу, когда коронель начал раскачиваться. Между пальцами Мергатройда просочилась кровь, и повязка стала красной, как знамя. Рамоса снова вырвало, а затем его движения стали еще более резкими, как будто он был какой-то огромной трясущейся машиной, которая потеряла управление и теперь будет разбирать себя по частям.

– Он задыхается, Мергатройд!

Мергатройд посмотрел на меня, широко раскрыв глаза. Я увидел в них не совсем ужас, потому что не думаю, что такие люди, как Генри Мергатройд, позволяли себе испытывать подобные эмоции, но отчаянного родственника ужаса, дикую, дестабилизирующую неуверенность.

– Вы же вылечили его!

– Я сделал все, что мог. Он был все еще слаб и должен был оставаться внизу. – Я засунул пальцы Рамосу в рот, пытаясь прочистить непроходимость в его горле. Это было все равно что пытаться отнять кусочек у рычащей бешеной собаки.

– Спасите его, – приказал мастер Топольский, глядя на меня сверху вниз. – Спасите этого грубияна, Коуд, или, клянусь, я уничтожу вас!

Мергатройд встал в легкой, неторопливой манере и ударил Топольского кулаком так, что тот мгновенно потерял сознание. Быстрота этого перехода была поистине медицинской красотой, достойной упоминания в учебниках. Мастер упал тяжело и бесшумно, как мешок с зерном.

– Теперь мне придется заняться сломанной челюстью, – сказал я, когда Рамос впился зубами в мою плоть, и наша кровь смешалась у него во рту.

– Возможно, это вас обеспокоит меньше всего, – сказал Мергатройд, потирая костяшки пальцев.

Я проследил за его взглядом вдоль оживленной палубы, туда, где за кормой с каждой секундой приближалась каменная завеса. Люди с шестами спешили вперед. Я наблюдал за ними, словно во сне, удивляясь, почему они так беспокоятся. Было очевидно, что ни у одной из их попыток не было ни малейшего шанса на успех. Корабль был слишком тяжелым, а скала надвигалась слишком быстро. Одной паре мужчин удалось вытянуть шест за пределы бушприта, но как только он коснулся движущейся поверхности скалы, шест резко отвело в сторону, в результате чего оба мужчины получили травмы. Один человек мгновенно обмяк и замер на палубе, а другой попытался подняться на ноги, но не смог, потому что у него где-то была повреждена нога. Остальные мужчины с шестами теперь проявляли меньше энтузиазма, видя, насколько они не в состоянии справиться со стоящей перед ними задачей.

Рамос в последний раз сильно вздрогнул и замер. Я разжал свои разбитые и окровавленные пальцы и попытался нащупать пульс.

– Он мертв, Мергатройд. Я не смог спасти беднягу.

– Тогда спаси другого, если сможешь!

Потирая поврежденные пальцы – если они не были сломаны или вывихнуты, то это было чудо, – я покинул коронеля и, пошатываясь, побрел по палубе, опираясь на отвратительно кренящийся борт корабля. Был ли корабль в опасности в целом? Я не знал. Неприятности могут означать несколько вещей: от вероятности неминуемого разрушения до неудобств, связанных с задержками и ремонтом, которые дорого обходятся бюджету. Но даже если бы мы все чуть не утонули, я не смог бы пренебречь своим профессиональным долгом перед этими людьми.

Не думаю, что я успел преодолеть и половины расстояния до них, когда бушприт наткнулся на скалу и вонзился в ее неровную поверхность, как нож между ребер. Я мог бы ожидать легкого отлома, но недооценил степень, с которой он является неотъемлемой частью основной конструкции корабля. Основная часть бушприта устояла, и судно подверглось сильнейшему крену, сопровождавшемуся ужасающим треском дерева: стон агонии исходил из самого чрева судна. Палуба накренилась, как самая крутая улица в Девоне. «Деметра» превратилась в игрушку, зажатую между утесом и приливными водоворотами. Из-за крена мачты, которая теперь была наклонена под значительным углом к вертикали, люди с криками и взмахами полетели вниз. В зависимости от высоты, с которой они падали, они либо ударялись о палубу, либо о планшир, либо падали в бушующие воды, не слишком далеко от скал. Тем, кто попал в воду, не было спасения, но я все равно чувствовал непреодолимое желание оказать помощь раненым людям на палубе. И все же, когда я наблюдал за зрелищем увечий и боли, разыгравшимся на «Деметре», словно на каком-то ужасном карнавале, меня охватил паралич действий. Я знал, что мое присутствие бесполезно: возможно, я мог бы оказать помощь одному или двум из них, но мои усилия не привели бы ни к чему, кроме как к продлению их мучений. И кого из павших я мог бы удостоить прикосновением хирурга, когда все было почти потеряно? Конечно, нам всем пришел конец.

Корабль метался между скалами и приливом, и, наконец, что-то подломилось на носу. Дерево треснуло, бушприт развалился на части, один конец все еще торчал из скалы. У меня появилась надежда: несмотря на наши повреждения, корабль, по крайней мере, смог освободиться. Если бы прилив сейчас смог вынести судно в лагуну, даже без руля и с поврежденной носовой частью, судно, вероятно, можно было бы отремонтировать, как только мы были бы защищены от ветра и льда.

Однако после того, как был отломлен бушприт, фатально нарушились силы натяжения такелажа. Последовала череда поломок, начиная с фок-мачты. На двух третях высоты, там, где две секции мачты были соединены вместе, верхняя часть оторвалась и рухнула вниз.

Прямо на меня.

Мачта придавила меня к палубе. Она легла поперек моей талии, раздробив кости и жизненно важные органы. Я понял это мгновенно и без малейших сомнений. Я мог представить себе ущерб так же ясно и бесстрастно, как если бы смотрел на анатомический рисунок своей собственной катастрофы.

Вместо боли я почувствовал, как онемела нижняя часть моего тела. Это было так же неожиданно и шокирующе, как хлопнувшая дверь, прервавшая тихий домашний разговор, который продолжался без всяких церемоний на протяжении всей моей жизни. Я почувствовал, что этот дом разделился.

Попытался вздохнуть и понял, что не могу.

Сквозь краснеющий туман я увидел Ван Вута и Топольского, которые склонились надо мной, обмениваясь испуганными словами. Я напрягся, пытаясь расслышать их слова из-за нарастающего рева в моем мозгу.

К ним присоединилась желтая фигура. Она тоже наклонилась ко мне, и даже когда весь остальной мир растворился, ее лицо и голос были последними вещами, которые я смог разобрать.

– О, доктор Коуд, – сказала миледи Косайл, выдергивая перо из своей шляпы и пожевывая его кончик. – Знаете, эта смерть на самом деле не поможет нам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Корабль – это сон из шепота, – сказал покойник.

Шепот и сны.

Итак, мне приснился сон.

Я снова, без предисловий и объяснений, оказался в туннеле с каменными стенами, спотыкаясь и ощупью пробираясь к далекому, слабому намеку на сероватый свет. На этот раз я был без плаща, но в одеянии из металла, в рыцарских доспехах. Я переступал с ноги на ногу, преодолевая огромное сопротивление, исходившее от каждого скрипучего, проржавевшего сочленения. Я чувствовал эту парализующую слабость во многих других снах, и вместе с осознанием этого пришел кратковременный проблеск ясности. Это тоже был сон, и поскольку я был в нем, то также был архитектором его повествования. Я мог подчиниться этому, придать ему форму – или разрушить его.

У меня не было на то воли.

Момент просветления замерцал, как звезда, которую затмило более темное тело – или, возможно, далекое Солнце, заслоненное каким-нибудь маленьким спутником Юпитера, Сатурна или холодного Урана. Я побрел дальше, отыскивая свет. В конце концов, это был не призрак, а отверстие в туннеле, более широкая часть, где тропинки разветвлялись в более глубокую темноту, а свет пробивался сверху, через лабиринт трещин и шахт. Лазейка, из которой я еще мог бы найти выход.

Блеск стен отразился на моем лице. Я уставился на свое тусклое отражение: отблеск старого металла, остроконечное забрало, плюмаж на тулье шлема. Я поднял руку и сжал забрало окоченевшими в перчатке пальцами. Оно поднялось, но с неохотой и скрежетом, как старый подъемный мост.

Я уставился в пустоту внутри шлема. Пустота уставилась на меня в ответ. Там была чернота, и на мгновение мне показалось, что это полное отсутствие формы, как будто шлем был совершенно пустым. Но мне нужно было только дождаться, когда свет проникнет внутрь. Постепенно появилось лицо.

На самом деле это было вовсе не лицо.

Это был череп, прикрытый лишь тончайшей оболочкой из иссохшей плоти.

К шепоту во сне я добавил крик.

Мортлок постучал, прежде чем войти, и это было милосердно. Я собрался с силами за своим столом, стряхивая сон с глаз, надевая очки и изо всех сил стараясь сделать вид, что минутой ранее вовсе не спал. Я взял ручку и перечеркнул последнюю строчку, которую написал, так что чернила еще блестели.

– Мортлок, входите, – сказал я, радостно повышая голос.

Он просунул голову в мою каюту. – Я услышал крик, доктор, когда подходил ближе. С вами все в порядке?

– Это был возглас восторга, дорогой Мортлок, и не более того. В мгновение ока я увидел выход из тупика, в котором оказался мой рассказ. Боюсь, я позволил своему избытку чувств взять надо мной верх. – Я поерзал на стуле, задаваясь вопросом, насколько вероятно, что какой-нибудь человек воспримет мое объяснение. – Я услышал ваши шаги и понял, что вы собираетесь постучать. Что вас сейчас беспокоит? Абсцесс?

– Я не об этом, сэр. – Мортлок опустил шарф и приложил его к подбородку, на котором, хотя он и был весь в ссадинах от ветра и шарфа, не осталось и следа от былой припухлости. – Вы очень хорошо справились с этим, сэр, я имею в виду, доктор. Надеюсь, я не доставлю вам больше хлопот, но я рассказывал другим мужчинам, как вы меня вырубили, и что я не почувствовал даже щекотки.

– Я доволен. Если знание об эффективности эфира побудит других людей обращаться ко мне со своими жалобами, а не страдать молча, я буду рад этому.

– Разве это не отвлекло бы вас от писанины, сэр? – нетерпеливо спросил Мортлок, кивая на мою рукопись.

– Честно говоря, я бы приветствовал эту работу. Капитан называет «Деметру» удачливым кораблем. Вполне возможно, что он прав: если не считать вашего абсцесса, несчастного случая с коронелем Рамосом – к счастью, исправленного – и нескольких незначительных травм, общий счет действительно был очень небольшим. Конечно, это может продолжаться еще долго, но если команда или наши гости будут продолжать избегать несчастных случаев и увечий, как они это делали, я почти боюсь, что забуду основы своей профессии. – Заметив его непосредственную озабоченность, я улыбнулся поверх своих очков-полумесяцев. – Я не говорю это всерьез, Мортлок, но все-таки хорошо иметь работу, не так ли? В некоторых других рейсах судовой врач был также натуралистом или ботаником: очень полезный способ максимально использовать месяцы, проведенные в море. Но в этих мрачных, сырых широтах стремление к знаниям вряд ли возможно. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше у меня портится настроение. Моря становятся все более серыми, небеса – все более бледными, а очертания суши – все более однообразными, когда мы их видим. Вы видели хоть одно живое существо с тех пор, как мы обогнули мыс Горн?

Он возвел глаза к потолку, напрягая память. – Одну-две птицы, сэр, и, по-моему, тюленя, хотя до него было еще далеко.

– Думаю, мы оба можем согласиться, что это скудный набор для монографии. – Я отложил ручку, закрыл чернильницу пробкой, промокнул рукопись и аккуратно закрыл ее. – В чем дело, Мортлок? Кажется, мы только что пробежали совсем близко от тех скал. Что-то случилось?

– Я думаю, сэр, это была небольшая заминка, но в конце концов мы справились с ней вполне достойно.

Я нахмурился. – Справились?

– Трещина мастера Топольского, сэр. Доктор. Та щель в скалах, которую искал русский. Они нашли ее прошлой ночью, капитан проверил приливы и ветры, мистер Фитцпатрик добавил в котел еще антрацита, и мы прошли через нее легко, как крыса в масле. – Он прищурился, глядя на меня так, словно у одного из нас или у обоих было какое-то временное расстройство. – Вам никто не сказал, что происходит?

– Возможно, так оно и было, – признался я, вспомнив, как мои мысли блуждали за последним капитанским столом, как только разговор зашел о вопросах навигации. – Что-то насчет того, чтобы отправиться в защищенные воды в соответствии с чем-то, представляющим интерес для мастера Топольского?

– Вы все поняли, сэр, и никакой ошибки быть не может. Но, думаю, вам лучше услышать остальное от самого капитана. Вот почему он послал меня вниз, чтобы я привел вас наверх.

– Это вопрос медицинского характера? – спросил я с растущим интересом.

– Нет, не это, сэр, доктор. Но вы же ученый человек, и все такое, и это зад-нее, о котором все время упоминают…

– Я думаю, это и есть то самое Сооружение, Мортлок, – мягко поправил я, и кое-что из вчерашнего разговора наконец всплыло в моей памяти. – Похожее на паука пятно на карте Дюпена.

– Карта Дюпена, сэр? Я не уверен, что видел хоть одну из карт старого желторотика. Он очень привязан к ним. Не выпустит их из своего сундука, если рядом будет еще кто-нибудь.

– Что ж, возможно, вас там не было, когда нам объясняли карту, но я хорошо помню этот объект и его видимые размеры. Если он существует – даже если это груда щебня, – это действительно будет чудом нашего времени.

– Но, похоже, вас это не слишком беспокоит.

– О, я буду совершенно доволен, если это окажется правдой, потому что тогда капитан Ван Вут получит часть обещанного ему бонуса, а это пойдет на пользу «Деметре» и ее команде. И, полагаю, я бы тоже не отказался от своей доли этого бонуса. Но на этом мой интерес заканчивается. Нет такого закона, который гласил бы, что каждым человеком должны руководить те же побуждения, что и его собратьями. – Я проницательно посмотрел на него. – Что движет вами, Мортлок?

– В основном, пирог, – отреагировал он, потянувшись к своему уменьшившемуся животу, который ему, несомненно, хотелось набить. – И немного грога. И история, если она будет хорошо рассказана. Я имею в виду, такая, как у вас.

– Вы так добры.

– Я передам капитану, что вы уже в пути, хорошо?

– В этом нет необходимости, я буду там быстрее, чем вы успеете передать сообщение.

Мортлок посмотрел мимо меня на рукопись. – Кстати, я не шучу – это хорошо, и вам следует продолжать в том же духе. Простите, если отвлек вас от написания, постучав в дверь?

– Вы не ошиблись, Мортлок. – Я похлопал по запечатанной рукописи. – Не бойтесь этого. Ветер снова дует в мои паруса. Кажется, я даже определился с названием. Что вы думаете о «Бдении в камне» или «Сооружении во льду»? Роман доктора Сайласа Коуда?

– Думаю, доктор, он разлетится с полок, когда вы решите, какое из них выбрать.

Когда Мортлок ушел, я открыл ящик своего стола, перевязал предплечье и ввел себе хирургический морфий. Если отбросить гипотетическое Сооружение, шприц для подкожных инъекций был чудом нашего времени, столь же искусным в применении лекарств для людей, как и в лечении моей собственной растущей зависимости.

Укрепив себя таким образом – пусть и временно, – я вышел под холодный слабый свет солнца, которое только-только набралось сил подняться над утесами, бухточками и ледниками Патагонии. Мы медленно продвигались вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, обогнув мыс Кейп после того, как отплыли на юг из Монтевидео. Мы провели там зиму, и в городе было не по сезону сыро и пасмурно. И все же после нескольких недель непрекращающихся штормов на море, пронизывающих ветров и коварного холода Монтевидео остался в моей памяти воплощением благоухания, щедрым оазисом комфорта, изобилия и жизни, на причудливых и красочных улицах которого я бы с радостью упал ниц и поцеловал камни.

Мое предплечье все еще покалывало под рукавом, когда я оценивал наше положение. Стены покрытых пятнами льда скал отступали по обе стороны от «Деметры». В бурлящих водах за кормой они сужались, почти смыкаясь. Мрачное южное небо нависало над обрывом там, где часть его обвалилась, образуя водную горловину между морем и лагуной с соленой водой, к которой мы сейчас приближались.

Лагуна перед нами становилась все шире, а утесы снова переходили в более пологие – хотя и по-прежнему неприступные – склоны из камней, льда и снега. Залив, который мы пересекли, был около двухсот футов в поперечнике, но лагуна расширялась, пока между ее северным и южным берегами не осталось около мили. Я не мог видеть, как далеко она простирается вглубь, но это наблюдение вызвало еще одно запоздалое воспоминание о событиях прошлой ночи: лагуна была изогнута, и мы ожидали, что мыс закроет нам вид на ее внутреннюю восточную оконечность.

Так оно и оказалось. Я мог совершенно отчетливо видеть мыс примерно в двух милях впереди по правому борту. Это была скала в форме черепа, выступавшая из пологого склона утеса. Череп, казалось, балансировал ненадежно, как будто достаточно было легкого порыва ветра, чтобы он свалился в лагуну.

Ван Вут и Топольский стояли у штурвала. Рядом с ними был Дюпен, картограф, а рядом с Дюпеном – коронель Рамос, у которого была забинтована голова (на его безволосой голове больше ничего не было) и который демонстрировал похвальное восстановление сил после несчастного случая.

– Сайлас, – сказал Рамос, кивая.

– Доброе утро, доктор! – окликнул меня Ван Вут. – Простите, что вызываю вас. Я знаю, что это не совсем медицинское мероприятие, но мы не думали, что вы поблагодарите нас за то, что позволили вам пропустить его. Не так ли, мастер?

– Как будет угодно Коуду, – равнодушно ответил Топольский, и я понял, что именно капитан думал обо мне – и, возможно, о Рамосе – но не русский, для которого я был всего лишь досадной помехой в его контракте с Ван Вутом.

Я осторожно ступал по палубе, приближаясь к собравшимся. – Это очаровательная лагуна, джентльмены.

– Это не просто лагуна, – сказал Топольский, и его веселые глаза блеснули из-под узкого поля между шерстяной шапкой и шарфом, который он натянул на нос. – Этого водоема нет ни на одной карте, принадлежащей какой-либо морской державе. Ни в прошлом, ни в настоящем! Если не считать наших собственных карт, это место совершенно неизвестно. И все же мы здесь, видим его собственными глазами! Считайте, что вам действительно повезло.

– Здесь есть вода, – признался я. – И камни. И немного льда. И довольно много неба над нами. И этот мыс, я полагаю, имеет какую-то особенность.

Топольский с отвращением покачал головой. – Вы напрасно тратите время на исследования, Коуд. Ваше воображение замкнуто на себе из-за постоянного неправильного применения. В нашем смелом новом мире нет места простому вымыслу.

– Я буду иметь это в виду.

Топольский повернулся к молодому картографу. – Дюпен, есть какие-нибудь намеки на нашу добычу?

Молодой человек с резкими чертами лица отвел взгляд от любопытного оптического прибора, который он носил на ремешке на шее. Тот состоял из двух сжатых телескопов, соединенных бок о бок и расположенных на таком же скромном расстоянии друг от друга, как и его собственные близко посаженные серо-зеленые глаза.

– Нет, – сообщил он и вернулся к своим наблюдениям.

– Что это за штука, через которую вы смотрите? – спросил я.

– Пара бинокулярных телескопов, – ответил молодой человек, не глядя на меня. – Недавний патент Порро, но с усовершенствованиями герра Брукера в области коллимации призм.

– Для нашей экспедиции только последние достижения науки, – провозгласил Топольский, как будто все еще пытался заручиться спонсорской поддержкой.

– Пока мы экономим на всем остальном, – пробормотал Рамос.

– Надеюсь, переход через залив не слишком вас встревожил? – спросил Ван Вут, поглаживая жесткие усы. – Я бы не хотел рисковать в этих водах без помощи нашего судового котла, но в конце концов мы справились с этим без особых трудностей.

– Я очень рад это слышать. Я действительно видел, как скала приближается, но предположил, что если бы это вызывало беспокойство, мне бы сообщили.

– Не было никакой реальной угрозы несчастного случая, – сказал Ван Вут. – Это не значит, что мы не предприняли всех мер предосторожности, и что нам не следует быть менее бдительными, когда мы войдем в лагуну.

– Мы будем плыть до самого Сооружения? Карта месье Дюпена показалась мне очень подробной, но только вы будете знать, сможем ли мы проплыть весь путь на восток или часть пути придется проделать вдоль берега.

Топольский попенял Дюпену: – Я думал, мы договорились не разглашать конфиденциальные карты, пока не окажемся в безопасности в лагуне.

Дюпен отвел бинокль от глаз. Его щеки были ввалившимися, цвета прокисшего молока. Скулы выступали, как пара коварных горных хребтов. – Топографическая карта остается у меня. Чтобы увидеть это, ему пришлось бы рыться в моих запечатанных вещах.

Если бы такое предложение исходило от любого другого человека, оно послужило бы основанием для немедленных и безоговорочных извинений, за которыми последовало бы требование сатисфакции, если бы они не последовали. Я знал, что Дюпен не должен придерживаться таких стандартов. Он ничего не мог с собой поделать. Он мог контролировать свой язык не больше, чем другие люди могут контролировать биение своего сердца. В его словах не было намеренной провокации, просто утверждение фактов, какими он их видел.

– Я этого не делал, месье Дюпен, – спокойно ответил я. – Я отчетливо помню, что видел карту на капитанском столе за шерри и сигарами. По-моему, это было в тот же вечер, когда я посоветовал вам больше отдыхать ради вашего здоровья.

– Похожая карта, возможно, одна из наших собственных, – дипломатично вставил Ван Вут, предлагая мне сохранить лицо и пытаясь сохранить мир между своими гостями и недавно нанятым врачом «Деметры». – Мы с Мергатройдом отметили несколько из них, размышляя о нашей цели. Несомненно, это была одна из тех, которые вы видели.

Я энергично кивнул. – Конечно, так и должно было быть.

Дюпен вернулся к своим наблюдениям. Топольский бросил на меня осторожный взгляд, в то время как Рамос только нахмурился, не высказывая никаких суждений, кроме как в знак нежелания принимать чью-либо сторону.

– Отвечая на ваш вполне обоснованный вопрос, – сказал Ван Вут, – мы, скорее всего, не станем рисковать «Деметрой» и приближаться к берегу. Но в спокойных водах лагуны, вдали от приливных волн у входа в залив, вполне возможно отправиться в плавание на лодках. Если позволит рельеф берега, Мергатройд может организовать разбивку лагеря, чтобы лодкам не приходилось без необходимости приходить и уходить.

– Сайлас присоединится к нам? – спросил Рамос.

Ван Вут, должно быть, уже обдумал этот вопрос, потому что его ответ последовал незамедлительно.

– Если врач не перегружен работой на «Деметре», то это представляется наиболее разумным решением на случай болезни или травмы тех, кто сойдет на берег.

– Никаких «если», – сказал Топольский. – Это прописано в контракте. При возникновении производственных проблем Коуд должен отдавать приоритет лечению экспедиционной группы.

– Мой приоритет, – сказал я, – будет отдан человеку, который больше всего нуждается в моем уходе.

– Тогда вы заставите своего капитана нарушить его обязательства!

– Я уверен, что не должно быть никаких разногласий, и нам нет необходимости ставить вопросы контракта выше похвальной щепетильности доктора Коуда, – мягко сказал Ван Вут. Он доверительно наклонился ко мне. – Кроме того, это может быть в ваших интересах, Сайлас. Несколько дней на суше, вдали от морской болезни и пределов «Деметры», сотворили бы чудеса с вашим здоровьем.

Я улыбнулся. – Неужели моя рвота была настолько очевидна?

Топольский усмехнулся. – Если бы мы знали, что наш хирург будет подвержен морской болезни, а также полету фантазии, мы могли бы раскинуть сеть чуть шире, чем варварские лачуги Плимута. Я позволил себе подумать, что вы состоите в родстве с Коудами из Эксетера, доктор! Я думал, что с деньгами, которые поступают в эту известную и респектабельную семью, мы можем быть уверены в уровне вашего образования. Это был мираж!

– Я не несу ответственности за любые предположения, сделанные относительно моего имени, – ответил я. – Кроме того, я состою в родстве с леди Коуд. Полагаю, я могу быть пятым кузеном или кем-то в этом роде.

– Пятый кузен на пятиразрядном шлюпе! Как удачно!

– Я бы не стоял здесь, если бы Сайлас не был так силен в своем искусстве, – сказал Рамос.

– А ты, Рамос? – презрительно спросил Топольский. – Я бы не стал так скоро использовать тебя в качестве эталона способностей Коуда! Ты стал мягкотелым с тех пор, как он тебе это внушил. Почему ты не защищаешь меня, когда наш контракт превращается в юридическую насмешку?

– Я вижу это, – сказал Дюпен.

– Что? – спросил я.

– Сооружение.

– Ты видишь его? – недоверчиво спросил Топольский. – Это нелепо, Дюпен! Мы еще даже не начали огибать мыс!