Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Мортлок с нежностью посмотрел на Рамоса, который снова успокоился. – Капитан Вэнни говорит, что нам повезло с кораблем. Я сожалею о коронеле, что он оказался пострадавшим, но теперь это будет нашей единственной неудачей, запомните мои слова.

– Для умного человека, Мортлок, в вас есть прискорбная склонность к суевериям.

– Боюсь, это еще одна черта, которая приходит с пребыванием в море, – без обиняков ответил он. – Вы сами в этом убедитесь, если будете заниматься этим достаточно долго.

– Очень сомневаюсь, что моя морская карьера продлится долго, – ответил я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Довольный тем, что Мортлок присмотрит за моим пациентом, я собрал свою одежду для палубы и надел столько слоев, сколько было возможно, прежде чем предстать перед свирепым ветром и волнами. Я застегивал пальто, когда в иллюминаторах моей каюты сверкнула молния. Я ждал, что вот-вот грянет гром, но, должно быть, шум корабля заглушил его.

– Молнии бывают всегда, – пробормотал я себе под нос, как будто в этих словах была скрыта какая-то глубокая истина.

То, как далеко мы забрались на север, не было ни моей профессиональной заботой, ни моим личным интересом. Последняя определенная точка отсчета, которую я запомнил, была, когда мы остановились в Бергене, чтобы пополнить наши запасы, но с тех пор мы плыли вдоль норвежского побережья еще десять дней, продвигаясь на север на расстояние от сорока до шестидесяти миль за каждые двадцать четыре часа. Однако наш курс редко был прямым, поскольку ветер дул со стороны Северного полярного круга, и капитану Ван Вуту приходилось прокладывать трудоемкий зигзагообразный маршрут.

Я замечал изменения курса и крена судна примерно первые двадцать раз, когда они происходили: над моей каютой всегда раздавались крики и топот ног, когда переставляли паруса. В конце концов – как и все ритмы и распорядок морской жизни – эти нарушения перестали поддаваться сознательному наблюдению, за исключением тех случаев, когда они заставляли меня терять равновесие или опрокидывали свечу на стол.

То, что мы действительно находились далеко к северу от Бергена – возможно, в четырехстах или пятистах милях, – стало совершенно очевидно, как только я поднялся по трапу (я бы назвал его трапом кают-компании), который привел меня на верхнюю палубу, или квартердек. Ветер хлестал меня с нарастающей, безличной злобой, по мере того как я поднимался ступенька за ступенькой, пока его яростная сила не обрушилась на все мое тело.

Обшивка была обледенелой. Штурвал находился ближе к корме, чем трап, поэтому мне пришлось сопротивляться порывам ветра, который заставлял меня скользить по квартердеку. К этому моменту, однако, я научился подражать устойчивой позе бывалых матросов, расставлявших ноги, не только потому, что эта привычная поза помогала продвигаться по качающейся, скользкой палубе, но и потому, что она помогала бороться с морской болезнью, которой я оказался чрезвычайно подвержен. Людям казалось забавным, что из всех болезней, которые могли постигнуть их врача, я страдал от той, от которой не было готового лекарства, кроме времени.

Я прошел по продуваемому ветром квартердеку. Заметил троих мужчин, стоявших рядом у штурвала. Одним из них был капитан, другим – Топольский (ни один другой мужчина не обладал таким телосложением), но третьего было трудно опознать. Я не думал, что это была миледи Косайл или кто-то из старших офицеров, так что, за исключением Рамоса, оставался один из двух других мужчин, которых Топольский доставил на борт: месье Дюпен или герр Брукер, оба они были примерно одинакового роста. Я продолжал осторожно продвигаться вперед, позволив своему взгляду подняться к парусам, такелажу и небесным глубинам за ними. Было десять часов вечера, и небо было чистым, неподвижным и прозрачным. Высоко над нами висела Полярная звезда, и полная луна превращала корабль в мерцающее призрачно-голубое видение, призрачное, за исключением тех мест, где виднелось оранжевое пятно от жаровни, фонаря или поднесенной ко рту качающейся трубки.

По левому борту простиралась необъятная темная, покрытая пеной вода, раскинувшаяся до самого черного горизонта. По правому борту, к востоку от нас, возвышалась сплошная стена морских утесов, скалистых и бесплодных, подчеркиваемых полосами прибоя. Мы находились примерно в миле от этих скал и плыли рядом с ними – с учетом зигзагообразного курса корабля – с тех пор, как покинули Берген.

Время от времени попадались бухточки или островки, которые скрашивали скуку, но общее впечатление было каким-то унылым повторением одного и того же рисунка, как будто из рулона обоев сделали сплошную тошнотворную полоску. Я удивлялся, как даже самый опытный штурман может быть уверен в нашем нынешнем местоположении. Ван Вут показал мне свои карты сразу после Бергена. Сначала они казались составленными довольно точно, когда каждая крошечная деталь побережья была нанесена на карту и названа, но затем с увеличением широты становились все менее детальными. Несколько дней назад он перестал определять острова и бухты, полагаясь вместо этого на звездные измерения и сверяясь с хронометрами и таблицами. Это было легче сказать, чем выполнить на корабле в бурных водах, часто под облачным небом.

Я оказался в пределах слышимости разговора трех мужчин и опознал Дюпена как третьего члена группы. Ван Вут держал руки на штурвале, Топольский – рядом с ним; обветренные черты капитана освещались слабым светом его трубки. Если бы его нарисовал Рембрандт, он вполне мог бы сойти за какого-нибудь библейского патриарха-стоика невероятного возраста. Капитану было около пятидесяти, но выглядел он старше, как это часто бывает с людьми, долго пробывшими в море. У него была борода и похожие на выступы торчащие усы, жесткие, как щетина старой и надежной метлы.

– Как поживает коронель Рамос, доктор Коуд? Мастер Топольский сказал мне, что вы просверлили ему мозги.

Английский капитана был безупречен, но он все же смягчал произношение: «поживает» превратилось в «поживаеть», «ему» – в «емю» и так далее.

– Простая трепанация, которая, я надеюсь, приведет к желаемому результату.

– Он действовал как человек, который очень хочет оправдать свои затраты, – пожаловался Топольский капитану.

– Уверен, что мы можем положиться на здравый смысл доктора.

– Я буду рад… при условии, что он не будет настаивать на том, чтобы просверлить остальных.

Топольский был намного ниже и шире в плечах, чем капитан. – У меня телосложение казака-борца, – заверил он меня в начале нашего знакомства, когда я заметил, как быстро он запыхался, поднимаясь и спускаясь по трапу. Да, подумал я, но только в том случае, если этот гипотетический борец провел целый год, предаваясь грандиозным пирам и героическим приступам безделья. Возможно, в нем действительно текла казацкая кровь, но в Топольском было так много хвастовства и обмана, что я не воспринял ни одно из его утверждений как доказанный факт. Он очень хорошо говорил по-английски и по-французски и явно проводил время в Лондоне и Париже. По-русски он говорил только для того, чтобы выругаться, хотя часто упоминал о своем знакомстве с императорским двором. – Ах, да, как однажды призналась мне сама Екатерина… или – Это напоминает мне изысканный предмет искусства, который сам Петр показывал мне в частной пристройке Эрмитажа… – и тому подобное. Однако при попытке уличить его в чем-либо – например, в том, когда он в последний раз был в России, и что заставило его искать славы в других местах, – быстро и умело уклонялся от этой темы.

В одном я мог быть уверен: он был достаточно богат, чтобы профинансировать эту экспедицию, но не настолько богат и не щедр на деньги, чтобы финансировать ее с запасом. Судно по определению было пятого сорта, и по взаимной договоренности Ван Вута и Топольского на нем работала очень маленькая команда, так что люди постоянно подвергались риску переутомления. Расходы были сокращены сотней способов – от закупки самых дешевых сортов солонины до подержанной парусины и хирургических принадлежностей. Я тоже был одним из тех, на ком стремились сэкономить: я был хирургом, но не пользовался хорошей репутацией и не мог позволить себе диктовать свои условия найма. Другими словами, у меня было так же мало провизии, как и у скота.

– Мы продолжили движение на север? – спросил я.

Ван Вут улыбнулся так, что жесткие кончики его усов приподнялись в горизонтальном положении. – Мы еще сделаем из вас штурмана, доктор Коуд.

– Я бы похвалил себя за наблюдательность, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что Норвегия находится справа от нас – я бы сказал, по правому борту. – Я кивнул одному из мужчин, стоявших у штурвала. – Месье Дюпен заметил вашу цель, мастер?

– Нет, – ответил Дюпен.

Он не взглянул на меня и не отвел взгляда, потому что Дюпен не сводил глаз с маленькой изящной подзорной трубы. Он держал подзорную трубу направленной вперед и немного вправо, на линию скал примерно в миле к северу от «Деметры».

Раймон Дюпен был очень молодым человеком, возможно, самым молодым из нас, за исключением самых неопытных мичманов. Я полагал, что ему было около двадцати, но по его внешности ничто не указывало на то, что он был кем-то иным, кроме серьезного, слегка угрюмого студента. Из-под шерстяной шапочки, которую он носил от непогоды, выбивались пышные пряди золотистых волос. У него было длинное лицо с резкими чертами, с подбородком, который мог расколоть камень, и скулами, острыми, как бритва. Он состоял из тени и света, как набросок человека, а не законченная работа. Ни намека на щетину не было видно ни вокруг его рта, ни на линии подбородка. Его глубокие, близко посаженные глаза были такими же холодными и серо-зелеными, как воды, по которым мы сейчас плыли.

Работая у Топольского, он прибыл на борт в качестве специального картографа экспедиции и авторитета во всех вопросах навигации. Естественно, у Ван Вута был собственный опыт, к которому он мог прибегнуть, а также карты и инструменты, которые уже имелись на борту «Деметры». Этих ресурсов явно было сочтено недостаточно для нужд экспедиции, и поэтому у Дюпена были свои собственные подзорные трубы, секстанты, часы и так далее, все безупречного качества (по крайней мере, на это не жалели денег), а также сундуки с картами, диаграммами и альманахами. Эти предметы он охранял, как королевские драгоценности, ревниво прижимая их к груди, если другой человек (особенно из обычного экипажа) проявлял малейшее желание прикоснуться к ним или даже слишком пристально присмотреться. Прекрасные инструменты, часть которых, несомненно, была предоставлена другим членом группы, герром Брукером, доставались из его обитых плюшем футляров, как младенцы, которых поднимают и вынимают из колыбелек.

В этом отношении я не мог найти в нем недостатка: я не менее бережно относился к своим скобам, ножам и пилкам для костей. Мы оба были рождены для ремесла и оба знали цену своим инструментам. Мои – для разделения и наложения швов на плоть; его – для разрезания и перевязки расстояния и времени.

– Что именно… – начал я. – Что именно… это то, что мы ищем?

– Трещину! – сказал Топольский. Затем, с нескрываемым раздражением: – Коуд, неужели вы совершенно не обращали внимания на наши разговоры на протяжении всех вечеров, когда мы собирались вместе?

– Я просто занимался своими делами, мастер.

– У доктора и без нас своих забот хватает, – заметил Ван Вут.

– Да, полагаю, что придумывать волшебную историю, должно быть, очень утомительное занятие.

Ван Вут взглянул на собеседника с неожиданной резкостью. – Я не это имел в виду. Доктор пишет только в свободное время, в то немногое, что у него есть. И я знаю, что люди находят это приятным развлечением от насущных забот нашего путешествия. Даже миледи Косайл получает от этого некоторое удовольствие.

– Да, – сказал я, поскольку сомнительная этимологиня была ни при чем. – Такое же удовольствие, какое собака получает от лисы.

– Критика для вас слишком много значит? – спросил Топольский. – Возможно, писательство – это все-таки не ваше призвание.

– У человека может быть два призвания, – задумчиво произнес Ван Вут.

Топольскому не понравился мой рассказ, но его возражения были гораздо более прозрачными, чем у миледи Косайл. Когда мы только отправились в путь, Топольский был хозяином за обеденным столом. У него было много историй, которые он хотел бы пересказать, и на какое-то время у него появилась внимательная, хотя и скептически настроенная аудитория. Я не бросал вызов его ораторскому мастерству и поэтому понравился ему. Его глаза блестели, шерри лилось рекой, сигары выкуривались, небылицы поощрялись. Но по мере того, как ветер оставлял позади все больше лиг, блеск его хвастовства и разбрасывания имен постепенно исчезал. В этом было что-то однообразное, определенная предсказуемость, как будто мы все слышали эти истории много раз. Они были из тех рассказов, которые, как правило, заканчивались тем, что мастер Топольский откидывался назад и заявлял: – Конечно, в конце концов я оказался прав, – или – Естественно, если бы они послушали меня, ничего бы этого не произошло, – и различными вариантами этого выражения. Когда во время затишья меня уговорили прочитать вслух отрывок из моего незавершенного романа (о котором знали Мергатройд и еще один или два человека), я невольно заменил Топольского в общем круге тех вечерних встреч. Это не входило в мои намерения, но теперь я ежедневно страдаю от последствий своей безрассудной дерзости. Как я посмел стать самым популярным оратором за ужином!

– Возможно, вы почувствуете облегчение, мастер, услышав, что я намерен закончить повествование. Мортлок хотел бы, чтобы я продолжил…

– Эта деревенщина думает, что мозг – это то же самое, что легкие. – Он постучал пальцем по носу, готовясь дать мне какой-нибудь дельный совет. – На вашем месте, Коуд, я бы не так высоко ценил его мнение. Он человек малообразованный и еще менее проницательный. Более тщательно выбирайте себе доверенных лиц.

– Я буду иметь это в виду, мастер.

– Кроме того, ваши фантазии и так уже слишком сильно напрягают нашу доверчивость. Корабли, которые плавают на пару, пушки, которые стреляют залпами без перезарядки, и картины, которые создаются при помощи одного только света! – Он повернулся к картографу. – Как ты думаешь, Дюпен, что будет дальше? Люди, летающие верхом по воздуху? Пикник на Луне?

Дюпен недовольно хмыкнул. Он все еще осматривал утес, направив подзорную трубу на медленно движущуюся точку примерно в двух милях впереди нас.

– Давайте поговорим о нашем положении, – сказал капитан Ван Вут. Все еще держа одну руку на штурвале, другой он ткнул трубкой в наклонный стол с картой, расположенный сбоку от штурвала.

Это было импровизированное сооружение, похожее на кафедру, с листом стекла, который можно было прикрепить к любой открытой карте или набору столов, чтобы защитить их от непогоды. Над столом был подвешен фонарь, который раскачивался от ветра и движения корабля.

– Как мы думаем, где находимся? – спросил я.

Ван Вут постучал черенком трубки по стеклу и, как бы намекая, по части карты, расположенной непосредственно под ним.

– Я убежден, что мы только что прошли шестьдесят восьмой градус широты, то есть находимся примерно здесь. Месье Дюпен, с другой стороны, утверждает, что мы все еще находимся несколько южнее вышеупомянутой линии широты: не более чем на шестьдесят семь с половиной градусов северной широты.

– Шестьдесят семь градусов и двадцать две минуты северной широты, – машинально уточнил Дюпен.

– В любом случае, я бы хотел высказать свое мнение, – сказал я. – Все, что я знаю, это то, что сейчас холодно, и солнце, кажется, с каждым днем поднимается все ниже. Но, полагаю, так происходит каждую зиму.

– Трудность, – продолжал Топольский, – заключается в следующем: все согласны – совершенно согласны, – что во всех вопросах, где необходимо принять решение, наш превосходный капитан обладает командирскими полномочиями. Это совершенно, совершенно бесспорно! Но трудность…

– Тогда никаких трудностей нет, – перебил я. – Если капитан считает шестьдесят восьмой градус абсолютным пределом нашего продвижения на север, то это его решение.

– Но трудность, – настаивал Топольский, – очень серьезная трудность заключается в том, что, поскольку мы не можем согласовать нашу позицию, мы не можем позволить себе роскошь полагаться на непререкаемый авторитет капитана. Поскольку вопрос о том, что мы действительно находимся севернее шестьдесят восьмого градуса, еще не решен, условия для принятия капитаном решения – каким бы оно ни было – не были задействованы!

– При всем уважении к месье Дюпену, не следует ли обратить внимание на наблюдения, сделанные капитаном Ван Вутом и его самыми способными людьми? Капитан знает свой корабль и свои приборы. Он хорошо знает эти воды.

– Я плавал близко к этим берегам, – сказал Ван Вут, который был слишком скромен, чтобы не дать пояснений. – Но никогда не был так близко к этим скалам, как сейчас.

– Месье Дюпен вполне уверен в своих наблюдениях, – сказал Топольский. – Не так ли, Дюпен?

Дюпен на мгновение опустил подзорную трубу. Несмотря на холод, на лбу и острых скулах у него выступили капельки пота.

– У меня есть достаточная уверенность.

– В таких вопросах, – отважился я, – возможно, было бы разумно придерживаться принципа предосторожности. У нас есть два набора измерений, и ни один из них нельзя назвать более надежным, чем другой. Капитан разбирается в своих инструментах и методах, и мы не должны предполагать, что месье Дюпен способен на большее.

Ван Вут сунул трубку в рот и обеими руками взялся за штурвал. Откуда-то из-под настила я услышал стон канатов и досок, когда его намерения были переданы рулевому. Несколько отрывистых команд заставили матросов броситься к парусам и снастям, не боясь ни ветра, ни льда, ни бурлящих вод внизу.

Ван Вут говорил уголком рта, и трубка покачивалась в такт его словам.

– Не могли бы вы предложить нам разделить разницу между позициями?

– Нет, я бы посоветовал нам отнестись к вашему заключению как к тому, на основании которого следует действовать, не потому, что оно более правдоподобно по своей сути, а потому, что именно оно ставит нас дальше всего на север и, следовательно, подвергает наибольшей теоретической опасности. Есть ли у вас какие-либо основания преувеличивать наше продвижение на север?

– Нет, – ответил Ван Вут. – На самом деле, я лишу себя премии, если мы не найдем цель, которую ищет мастер Топольский. Если бы я не верил своим показаниям, то был бы очень рад, если бы мы плыли дальше. – Он крепче сжал зубами трубку, и эта привычка заставила меня поморщиться. – Но, к сожалению, я в это верю. И даже если бы у меня не было доказательств моих измерений… есть это.

Он смотрел перед собой внезапно и сосредоточенно, как собака, только что заметившая кролика: что-то новое и холодное сверкало в его глазах, как будто несколько заблудших осколков луны застряли в его зрачках.

– Лед, – сказал он.

– Мы видели лед и раньше, – сказал Топольский.

– Его небольшие фрагменты не представляют для нас угрозы. Но этот лед находится в миле от нас, и его много.

– Это достаточно серьезно, чтобы мы могли развернуться?

– Пока нет, доктор Коуд. Мы можем проплыть между айсбергами. Они размером всего с дом. Но будут и побольше. Всегда есть айсберги побольше.

Я поежился. Одно дело – противостоять собственным страхам погибнуть в море. Я не сомневался, что многие из них были иррациональными или дико преувеличенными. Но совсем другое – стоять рядом с таким человеком, как Ван Вут, чувствовать дыхание собственного страха и знать, что он был вполне заслуженным.

Дюпен заговорил.

– Я вижу это.

– Лед? – спросил Топольский.

– Нет, не лед. – Его рука, сжимавшая подзорную трубу, дрожала. – Трещина!

Топольский взял подзорную трубу и поднес ее к глазам такими же дрожащими руками. Он навел его на утес, вставляя и вынимая самую маленькую трубку, чтобы отрегулировать фокусировку. – Где, Дюпен, где?

Дюпен протянул руку и поправил подзорную трубу. – Немного ближе. Примерно там.

– Я ничего не вижу.

– Это не очевидно.

– Тогда помогите мне, ради всего святого!

– Ищите неровности в линии прибоя.

– Неровности?

Ван Вут приподнял стеклянный лист на столе и достал один из рисунков, которые были доставлены на борт вместе с Топольским. Он поднес его к фонарю, сравнивая очерченный профиль скал со слабым, залитым лунным светом видением перед нами. Когда фонарь двигался, рисунок, казалось, вдыхал и выдыхал воздух, словно выгравированный на коже какого-то живого организма.

– Я думаю, у вас есть трещина, мастер Топольский.

Мне показалось, что я увидел что-то там, на чем они сосредоточили свое внимание, – полосу прибоя, как будто ручка запнулась, выводя линию белыми чернилами, – и, возможно, намек на склон над ней, углубление в скале. Но моим ночным зрением трудно было похвастаться: поколения предков-шахтеров не наделили меня какими-либо выдающимися способностями в этом отношении. Я слишком хорошо понимал, что мозг склонен обманывать себя, заставляя видеть практически все, что угодно, если достаточно захотеть.

Хотел я этого или не хотел? Это был другой вопрос.

– Это могла быть просто глубокая царапина, – предположил я.

– Ничего подобного, – сказал Топольский. – Смотрите внимательно, доктор.

– Я пытаюсь.

– В линии утеса есть явный излом, на всем пути к вершине. Это расщелина, залив, ущелье, в точности как описано. С каждой секундой соотношение улучшается! Боже мой, вон тот выступ в форме черепа, на ближней стороне – прямо как на рисунке! Это то, что нужно, и практически в наших руках! К утру мы доберемся до другой стороны!

Я смутно догадывался об их намерениях. – Вы хотите сказать, что мы должны проплыть через этот проход? Он выглядит довольно узким.

– У нас узкий корабль, Коуд. Иначе зачем бы я нанял этот пятиразрядный шлюп? Я не хотел вас обидеть, капитан Ван Вут.

– Я не обижаюсь, капитан. Это правда, что у нас узкий борт. Осадка у нас тоже небольшая, и дно у нас медное. Это сослужит нам хорошую службу.

– Мы проплыли мимо множества углублений в береговой линии, – сказал я. – Фьордов. Их слишком много, чтобы перечислять. Чем примечателен этот? Должно быть, все они когда-то исследовались. Норвежцы и датчане, должно быть, плавали в этих водах тысячу лет. Вряд ли здесь так много осталось неизведанного.

– Это не одно и то же, Коуд. Скажите ему, капитан.

Ван Вут несколько мгновений посасывал трубку. – Когда составлялись мои карты, трещины здесь не было. Здесь был просто сплошной утес. Так, должно быть, было около ста лет назад.

Я кивнул. – А теперь?

– Утес, должно быть, постепенно разрушался, пока не осталась лишь тонкая стена, отделяющая море от внутренних водоемов. Каменная дамба. Так могло быть очень долго. Даже с тех пор, как были составлены эти карты. Никто бы и не узнал, что на другой стороне есть водоем.

– Пока скала не обрушилась, образовав трещину.

– И когда именно это произошло, никто не может сказать, даже мастер Топольский, за исключением того, что это, должно быть, было до того, как были составлены его чертежи и схемы. – Ван Вут еще раз затянулся трубкой. Он всегда был спокоен, но никогда – так, как на палубе, за штурвалом. Казалось, капризы погоды и моря не имели никакого отношения к степени его внутреннего спокойствия. Я бы никогда не поверил, что кто-то может чувствовать себя как дома и в более полном согласии с самим собой, сидя в своем любимом кресле, в самой теплой и уютной гостиной, чем этот человек за штурвалом своего любимого корабля. – Они сделаны совсем недавно, не так ли, мастер Топольский?

– Им не более десяти лет, – сказал Топольский. – Обрушение морского утеса, должно быть, произошло от ста до десяти лет назад, но об этом мы можем только догадываться. Возможно, многое прояснится, когда мы пройдем по проходу.

– Полагаю, в этом есть какая-то опасность?

– Безусловно, – ответил Ван Вут.

– Тогда я полагаю, что то, что находится за этой расщелиной, стоит того, чтобы рискнуть?

– Мы проделали весь этот путь не только для того, чтобы любоваться скалами, Коуд.

– Тогда в чем дело?

– Мы ищем постройку – каменное здание на восточной границе внутреннего водоема. – Топольский внимательно посмотрел на выражение моего лица. – Не будьте таким мрачным, приятель! Это принесет вам такое же счастье, как и мне. Вы, конечно, не боитесь небольшого приключения?

– Вы говорите так, как будто это здание нам уже известно.

– О его существовании известно избранному кругу лиц, включая мужчин и женщин в обществе, обладающих значительным состоянием и еще большей осмотрительностью. Другими словами, моим спонсорам. Но они знают об этом только потому, что я принес весть.

– Но вы не были здесь раньше. Если бы вы были, то точно знали бы, где найти трещину.

– Я получил информацию, Коуд. – В его глазах сработал какой-то расчет. – В этих водах плавала команда. Будучи склонными к исследованиям, они отважились проникнуть в расщелину. Непригодность их корабля не позволила им продвинуться дальше, но достаточно было взглянуть на объект нашего интереса и нанести его на карту.

– А как называется этот корабль?

– «Европа». Хотя это название будет значить для вас так же мало, как для меня какая-нибудь незначительная кость или связка.

– Но если экипаж «Европы» видел это… здание, о котором вы говорите… почему они не сколотили свое состояние вместо вас? Несомненно, в вопросах открытий приоритет важнее всего остального?

– Мимолетный взгляд – это еще не открытие. Они не увидели достаточно, чтобы извлечь выгоду из своего подвига. Лучше, чтобы данные были… переданы такому человеку, как я, у которого есть средства и связи, чтобы извлечь из них максимальную пользу.

– Это решено, капитан? – спросил я. – Мы действительно пройдем через эту трещину?

– Этот вопрос будет решен, когда рассветет, – ответил Ван Вут. – И если проход судоходен – насколько я понимаю, – то мы сможем по нему пройти.

Я не мог объяснить, почему меня охватил безотчетный страх при мысли о том, чтобы пройти по этому проходу. Но это произошло.