Текст книги "Наизнанку (ЛП)"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«Деметра» спускалась. Шахта – расщелина Топольского – была достаточно широкой, чтобы пропустить весь дирижабль, но свободного места вокруг нас было всего около пятидесяти футов. Наши двигатели теперь не гнали нас вперед, а использовались для того, чтобы удерживать нашу позицию как можно ближе к середине шахты, что требовало от Мергатройда большого мастерства. Из газового баллона медленно вытекал водород, чтобы уменьшить нашу плавучесть и позволить нам погрузиться в постоянно сгущающийся воздух расщелины. Это было не совсем путешествие в один конец, так как мы могли снова подняться, сбросив балласт (операция, конечно, была запланирована заранее), но все равно это можно было предпринять только один раз.

«Деметра» быстро скрылась за пределы видимости дневного света. Лучи антарктического солнца проникали в шахту всего на несколько сотен футов, а затем все погружалось в темноту. Опять же, это было учтено. Из гондолы торчали прожекторы, расположенные парами под таким углом, что их пересекающиеся лучи освещали определенное расстояние от дирижабля. Пока Ван Вут и Мергатройд регулировали двигатели и управляли нашим снижением, Мортлок и другие члены экипажа постоянно сообщали приблизительную дальность полета и направление.

– Восемьдесят на отметке тридцать градусов!

– Шестьдесят и приближаемся к нулю!

Мы опускались и продолжали погружаться. Трещина продолжала идти вниз. Иногда она поворачивала в ту или иную сторону, как перекошенная водосточная труба, но никогда не сужалась и не расширялась, и не было никаких признаков того, что у нее есть дно. Если у Топольского и было какое-то представление о ее абсолютной глубине, то он не высказал никакого мнения, кроме как побудить Ван Вута продолжать. Капитан так и сделал. У него был контракт, и он был уверен в возможностях своего судна.

Мы углубились в континентальный лед на полмили или даже больше. Затем еще как минимум на столько же.

У нас заложило уши. Мы были похожи на альпинистов, спешащих вниз с разреженной вершины. В какой-то момент я оглядел гондолу и понял, что мисс Косайл отсутствует, и удивился, как она могла не быть свидетельницей этого подвига, самой грандиозной и смелой экспедиции нашего века. Затем, перекрывая шум моторов, я расслышал деловитое постукивание ее пишущей машинки и понял, что никакое зрелище, каким бы эпохальным оно ни было, не может помешать работе над сообщением. Вскоре щелканье сменилось писком нашего аппарата азбуки Морзе, так как ее слова передавались по беспроводной связи к ионосферному слою Хевисайда, а затем на принимающие станции, разбросанные по всему южному континенту.

Мы продолжили спуск. На расстоянии трех миль воздух стал еще гуще, но по-прежнему был холодным и сухим. Прожекторы высвечивали удивительные оттенки цвета льда, где полосы мерцающего зеленого, синего и бирюзового цветов чередовались с переливающимися оттенками необычайной тонкости и красоты. То тут, то там виднелись розовые и лиловые прожилки, свидетельствующие о какой-то забытой эпохе в истории Земли. В какой-то момент Мортлок с растущим мальчишеским волнением заметил костлявый остов какого-то огромного морского чудовища, сохранившийся на века, словно между стеклянными плоскостями предметного стекла микроскопа.

Внезапно лед уступил место смеси щебня и грязи, как на раздробленной местности под ледником, а затем мы преодолели еще несколько миль твердой скалы, представляющей собой саму континентальную кору. К этому времени точка нашего старта была невероятно высоко над нами. Если бы расщелина была прямой и если бы над нами не было газовой оболочки, возможно, удалось бы разглядеть крошечную, уменьшающуюся точку неба. Но прибавило бы это нам мужества или подорвало его, я не осмеливался сказать.

Косайл ворвалась обратно в рубку управления, размахивая копией своего последнего сообщения для «Дейли Юпитер».

– Симмс оправдан! – она топнула ногой, как чечеточница, и широко развела руками. – «Великий Топольский доказывает существование открытого полюса и полой Земли!» Как вам такой заголовок, приятель?

– Его имя будет напечатано более жирным шрифтом, – пожаловался Топольский.

– Хорошо! Как насчет «Топольский торжествует! Единственный исследователь нашего времени подтверждает мнение Симмса и доказывает существование полой Земли! Далее следуют неприятные подробности!»

– Лучше.

– Я закодирую это и немедленно передам.

– Не лучше ли, – сказал я, – подождать, пока мы не увидим, что на самом деле находится на дне этой шахты?

Топольский бросил на меня испепеляющий взгляд. – Если бы это было поручено таким людям, как вы, Коуд, никто бы ничего не исследовал. Вы бы испортили им настроение еще до того, как они потеряли бы порт из виду.

– Она расширяется! – крикнул Мортлок. – Стены отодвигаются: двести футов, триста футов… за пределы досягаемости наших прожекторов! Мы выходим на дно…

– Но куда? – спросил я.

Казалось, это была бездна бесконечной черноты. Под нами была абсолютная пустота, темнее ночного свода. Над нами, освещенный направленными вверх прожекторами, был потолок из покрытой пятнами льда скалы цвета черепа, изрезанный шрамами, рябинами и кратерами, как обратная сторона поверхности Луны. Наличие этой пустоты не было неожиданностью, поскольку доказательство ее существования было неотъемлемой частью цели нашей экспедиции. Но увидеть все это собственными глазами, ощутить эту зияющую пустоту под нами и эту зловещую каменную громаду, нависшую над нами, было таким переживанием, которого не могло хватить ни на какое предвкушение. Каждый из нас вырос в мире, где земля под ногами была твердой и надежной, а небо над головой – воздушным и светлым. От этой отвратительной перестановки столь банальных фактов заставила меня пошатнуться, испытать тошнотворную морскую болезнь. Я огляделся по сторонам, изучая застывшие выражения лиц моих попутчиков. Каждый из них переносил реальность нашей ситуации со стоическим спокойствием, с напряженными челюстями и сжатыми губами, но я видел, что за каждой маской скрывается хрупкое существо, которым она была на самом деле.

– Ведите нас по расширяющемуся кругу, удаляясь от дыры, – сказал капитан Ван Вут ровным голосом, но каким-то слишком спокойным, слишком властным, чтобы полностью скрыть свои естественные инстинкты. – Двигатели на минимальную скорость, и следите, чтобы мы не пробили баллон о потолок. Мортлок, пошлите группу людей на оболочку с крюками и захватами.

Этот давящий потолок простирался во все стороны, далеко за пределы досягаемости наших прожекторов. Пустота под ним была непроницаема для наших чувств и приборов. Прожекторы бесцельно шарили по ней. Утяжеленные тросы, опущенные на глубину тысячи футов под гондолой, не касались ничего на своем пределе. В них не было необходимости. Острая интуиция, которую, я уверен, разделяли все мы, подтвердила, что чернота под нами была за пределами всех рациональных возможностей измерения. Возможно, она простиралась до самой середины Земли.

Возможно, дело зашло еще дальше.

Капитан продолжал раздавать указания, а летчики передавали их от отряда к отряду. Я думаю, это помогало поддерживать эту суету обязанностей, давая людям возможность чем-то заняться, нагрузить их умы, прежде чем их воображение разыгралось слишком сильно. «Деметра» отошла от точки входа, описывая спиральную траекторию. Все это время проводились измерения и фотосъемки: жужжали приборы, щелкали диафрагмы, как будто даже это адское место можно было покорить с помощью мании исследования. Люди Мортлока выбрались из гондолы в оболочку и поднялись по лабиринту лестниц и сходней, которые тянулись между газовыми сферами, расположенными вдоль всей ее длины, пока не смогли высунуть головы через люки в парусиновой обшивке корабля. В этот момент они находились (по моим прикидкам) примерно в ста футах от среднего уровня потолка, то есть настолько глубоко в темноте, насколько капитан Ван Вут был готов опуститься. Поскольку потолок был неровным, с зазубренными выступами острых скал и сталактитами размером с церковные шпили, им приходилось защищаться от столкновений с помощью стержней, похожих на шесты плоскодонки, упираясь в движущуюся поверхность до тех пор, пока дирижабль не опускался или не отклонялся от необходимого курса. Там, наверху, у них также были винтовки, и они время от времени стреляли в какое-нибудь приближающееся препятствие. Скала или лед разлетались вдребезги с одинаковым апломбом, и вид этих ужасных осколков, бесшумно исчезающих в темноте под нами, вызывал во мне глубокое, всепобеждающее беспокойство, превосходившее все остальное, что я когда-либо испытывал. Бездонный колодец – это само по себе плохо, но камень, падающий в бездонный колодец, еще хуже, потому что он делает факты притяжения немедленно ощутимыми.

Месье Дюпен был поглощен анализом. Он метался от окна к окну, не обращая внимания на людей, докладывавших о лучах прожектора, и нимало не заботясь об их работе. Я настороженно наблюдал за ним, хорошо подмечая признаки маниакального перенапряжения. Если это был его способ справиться с ситуацией, то неплохо. Но я уже предупредил его, что его тело – это не машина, которой можно злоупотреблять в угоду его интеллекту, и что ему нужно лучше заботиться о себе. Дюпен слушал достаточно внимательно, но дальше этого дело не пошло. Я думаю, он чувствовал, что его разум может работать, опираясь только на волю, не подчиняясь плотским желаниям.

Я остановил его, когда он пересекал гондолу с блокнотом и ручкой в руках.

– Успокойтесь, дорогой мальчик. Вы сгораете, как свеча.

Он посмотрел на меня с удивлением. – Это не я себя изводил, доктор. Меня к этому вынуждают.

Я понизил голос. – Я проинструктировал мастера Топольского не доводить вас так сильно.

– О, это не он. – Он поднял свои близко посаженные серо-зеленые глаза к алюминиевому потолку гондолы. – Это они. Те, что снаружи. Они продолжают шептать мне. Им нужны ответы, и я тот, кто может их дать, даже если это отнимет у меня силы.

– Ответы? – осторожно спросил я, поскольку рискованно потакать любым фантазиям.

– Геометрия, доктор. – Он сунул мне свой блокнот. – Топология! Вопрос о выворачивании сферы! Разве вы не видите, что я почти у цели? Знаю, что всего лишь следую по стопам Морина, но поскольку у нас на «Деметре» только ограниченное количество книг, и никто не позволит мне использовать аппарат Морзе, чтобы попросить кого-нибудь прислать уравнения, я должен сам собрать все это воедино. – Он сжал кулак и тихонько постучал им по вспотевшему лбу. – Я тоже почти вижу это. Просто нахождение здесь немного помогает.

– Нахождение где?

– Внутри сферы. Вот что мы сделали, не так ли? Проложили туннель сквозь сферу, чтобы проникнуть во все, что находится под кожей. Точно так же, как вы просверлили коронеля Рамоса.

– Я не просверливал его, – сказал я, подавляя дрожь. – Сейчас век радия! Нам не нужно такое варварство. Однажды, совсем скоро, последний хирург, который когда-либо вскрывал человека, уйдет в историю. – Я прищурился, обеспокоенный чем-то, до чего было просто невозможно дотянуться. – Но с чего вы взяли, что я когда-нибудь буду делать трепанацию?

– Не знаю, – рассеянно ответил Дюпен. – Ничего особенного. Это важно. Вот почему у меня болит голова. – Он постучал по книге костяшками пальцев, смазывая безупречную аккуратность своих геометрических построений. Круги, сферы, фигуры, похожие на скрученные цветы и узловатых осьминогов. – Это то, что называется истинным парадоксом, доктор, – то, что здравый смысл подсказывает каждому, что это невозможно, но что вовсе не является невозможным.

– А что нет?

– Вывернуть сферу наизнанку. Вы говорите, что это невозможно. Все так говорят. Но это возможно.

– Не знаю, можно это или нет, – ответил я. – Но я уверен в одном. Вам пойдет на пользу отдых.

– Я отдохну, когда они мне позволят, – сказал Дюпен.

– Они?

– Те, кто не дает мне спать, как остальным!

– Теперь я действительно беспокоюсь за вас.

– Дайте парню делать свою работу, да, – пожурил «Фрици» Брукер, промышленник со странной полоской черных волос на голове и необычным, диссонирующим вкусом к граммофонным записям, к которым все мы привыкли за долгие недели нашего путешествия в Антарктиду.

– Я очень рад, что он выполняет свою работу, – сказал я. – Но не в ущерб своему здоровью. Я не хочу, чтобы он сгорал, как сигнальная ракета, только потому, что не знает, когда дать отдых своему разуму. Кто бы из вас ни заставлял его так…

– Наблюдаю! – крикнул один из наблюдателей. – Прямо по курсу, капитан, около полутора тысяч метров!

Раздался мрачный голос Ван Вута: – Двигатели полностью остановлены!

Лица прижались к переднему окну гондолы. Наши сердца замерли в груди, когда мы уставились в ужасающую пустоту. Это был контакт! Лучи прожекторов скользнули по краю чего-то, свисающего с потолка: на этот раз это был не выступ скалы или льда, а нечто гораздо большее, со всеми жуткими признаками искусственности.

– Сооружение! – воскликнул Топольский, в волнении дергая себя за бороду. – Наконец-то мое Сооружение! Ада! Немедленно внесите изменения в свой текст! Вычеркните старое и вставьте новое! Ваш свежий заголовок звучит так: – «Топольский обнаружил перевернутую цитадель под корой полой Земли! Все учебники истории немедленно устарели!»

– Разве мы сейчас не упоминаем Симмса? – спросила мисс Косайл, покусывая кончик желтого карандаша.

– Ему придется довольствоваться сноской, дорогая девочка. Одним жестоким ударом он оказывается изгнанным в пыльные дебри открытий! Любой человек мог бы предположить, что Земля полая. Чтобы найти это Сооружение, понадобился Топольский!

– Другие люди, должно быть, видели это мельком, иначе вы не стали бы прилагать столько усилий, чтобы найти это, – сказал я.

– Несколько пятен света на нескольких зернистых пластинках, полученных при опускании камер в это отверстие, не являются открытием в общепринятом смысле этого слова, Коуд. Открыла ли чайка Америку, когда впервые заметила эту туманную береговую линию? – Он пробормотал герру Брукеру: – Этот ужасный человек будет мешать мне на каждом шагу. Зачем нам вообще понадобился врач?

Рамос, который подслушал этот разговор, сказал: – Без него я бы здесь не стоял. Так что, возможно, нам не стоит недооценивать его заслуги, особенно когда мы все еще можем в них нуждаться.

– Дорогой капитан, – сказал Топольский, теряя терпение. – Пожалуйста, подведите нас поближе! Каждая секунда промедления – это секунда, в течение которой мы лишаем встревоженный мир информации об этом призе!

Капитан несколько мгновений ничего не говорил. Затем осторожно кивнул: – Продвигаемся крайне медленно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На воздушном корабле ничто не совершается без крайней меры предосторожности. Это правило особенно применимо к воздушному кораблю, наполненному водородом, который плывет под каменным небом, над бездонным черным морем, на глубине многих миль от поверхности Земли, вдали от малейшей возможности получить помощь. Мы продвигались вперед с величайшим трепетом, преодолевая расстояние до Сооружения со скоростью, едва превышающей скорость пешехода. Гул наших двигателей отражался от потолка, создавая ужасное эхо. Если здесь, внизу, и водились привидения, то мы наверняка их уже разбудили. Но мы пришли сюда, чтобы исследовать, и поэтому крались дальше, нервные незваные гости в доме мертвых, но воодушевленные работой науки. Каждый шаг, приближавший нас к этому объекту, был победой разума над низменными суевериями, и постепенно, по мере того как наши прожектора нащупывали пропасть и начинали освещать объект все ярче, наша коллективная воля была вознаграждена.

Это было трудно описать, потому что то, что мы могли видеть в его форме, никак не было связано с привычным опытом. На самом деле оно не напоминало ни одну цитадель, даже перевернутую, за исключением, возможно, какого-нибудь безумного Вавилонского столпотворения, созданного в воображении такими, как Босх. Оно не было похоже ни на ракушку, ни на сталактит. Не было оно и похоже на люстру или наполовину вылезшую личинку.

Но оно уже появилось, или было в процессе появления, или каким-то образом наполовину входило в потолок, а наполовину выходило из него, так что в пустоту уходила только его часть. Сколько всего находилось там, наверху, погребенное в скале, мы могли только догадываться, но видимая часть была намного больше «Деметры», простираясь на четверть мили вниз от потолка и примерно на такое же расстояние в поперечнике в самом широком месте. В свете наших прожекторов у него было два типа поверхности, расположенные на разных участках. У одного из них был гладкий серый блеск, напоминающий олово, и слабый рисунок чешуек. Другой вид был похож на ощетинившийся городской пейзаж из близко расположенных башен и шпилей, выступающих наподобие защитных шипов. Эти области чередовались по всему объекту, намекая на какое-то логическое обоснование, какой-то организационный принцип, который пока ускользал от нас.

Его форму невозможно было передать иначе, как в самых общих чертах. Он немного походил на пропеллер с толстыми лопастями, немного на свернувшегося кольцами питона, немного на конфету, которую крутили и перекручивали до тех пор, пока не утратилось всякое представление о ее первоначальной форме. Его выступы, лепестки и вогнутости были либо гладкими, либо с шипами, но никогда не представляли собой смесь того и другого.

Мы начали медленно облетать объект. Мисс Косайл подвергла себя риску, экспонируя новые катушки с пленкой, а Дюпен погрузился в наброски, бормоча, делая наброски, вырывая листы и снова бормоча. Он рисовал так же яростно и точно, как и всегда, но что-то в форме сводило на нет его усилия, как будто сам объект не просто предстал перед нами в изменяющемся виде, но и медленно переходил из одной обманчивой конфигурации в другую. В конце концов, это занятие оказалось слишком утомительным даже для Дюпена, и с ним случилось что-то вроде невнятного припадка, после чего я приказал привязать его к постели на неопределенный срок. Меня не интересовало, кто, по его мнению, довел его до этого безумия, но я обязан был позаботиться о нем.

– В этих поверхностях есть что-то особенное, – сказал он мне, когда я почти силой уложил его на койку. Его кожа блестела, пижама уже промокла от пота. – Я думаю, что это тени прежней формы, реликты более ранней конфигурации. Как будто что-то было внутри, а что-то снаружи. О как бы я хотел, чтобы у меня были мои книги!

Я дотронулся рукой до его лба. Это было невыносимо. Я посоветовал ему попытаться отдохнуть.

– Я хочу отдохнуть, но не могу! Это слишком важно для этого.

Я настаивал, что нет ничего важнее.

– Им нужен мой разум.

– Кем бы они ни были, Раймон, вы больше не будете обращать на них внимания. – Я повысил голос настолько, насколько осмелился. – Я ваш врач, и на этом все заканчивается.

Лихорадка, охватившая «Деметру», была последним, что нам было нужно, но пока что Дюпен, казалось, был единственным страдающим, и притом стойким. Какой бы ни была причина его жалоб, кроме переутомления, я убедил себя, что она была вызвана внутренними причинами.

– Вы не понимаете, что это значит для меня, – печально сказал Дюпен. – Вы не можете. Никто не смог бы, кроме меня.

– Я знаю, что вы очень хотите решить свою проблему. Но если бы это был выбор между жизнью и смертью, разве это имело бы такое уж большое значение? Если вы будете работать до изнеможения, пытаясь найти решение этой единственной загадки, то не сможете насладиться славой, которая придет после.

– Но они все равно узнали бы, что я сделал, – ответил Дюпен. – Для меня этого было бы достаточно. Для любого математика этого было бы достаточно. – Он уставился на меня с растущим непониманием, как будто это я был во власти иллюзии. – Разве вы не видите этого?

– Я бы очень хотел, Раймон, – сказал я как можно любезнее. – Теперь вы хотя бы попытаетесь собраться с силами?

– Я постараюсь, – сказал он, и это прозвучало как пустое обещание.

Поскольку пустое обещание было лучше, чем вообще никакого, а дальнейшие уговоры, скорее всего, были бесполезны, я решил, что лучше всего оставить его в покое, где, возможно, естественные процессы истощения дадут ему некоторую передышку от его умственных трудов. В конце концов, ему нужно было уснуть, и даже если бы его сны были полны цифр и кривых, по крайней мере, какая-то часть его сознания отдыхала бы.

Недовольный своими усилиями, но все же задаваясь вопросом, что еще можно было бы сделать, я как раз возвращался из его каюты, когда в поле зрения появился другой воздушный корабль.

Это появление было совершенно неожиданным событием. Мы все еще завершали наш первый круг, и до этого момента другой дирижабль был полностью скрыт от нашего взора. Затем последовало нечто, очень близкое к панике. Нервы у всех и без того были натянуты, а чувства обострены при первом же взгляде, и люди пришли в движение, раскачивая гондолу, когда мчались к своим постам и готовились к действию.

Вскоре, однако, стало очевидно, что нам не угрожает непосредственная опасность со стороны конкурирующей экспедиции. По мере того, как в поле зрения появлялось все больше объектов, мы начали понимать, что это был своего рода обломок корабля, неспособный двигаться и вряд ли представляющий какую-либо угрозу для «Деметры».

Он был старше и меньше нашего собственного корабля, с поразительно заостренной формой, яркой раскраской и огромным рыбьим хвостом. Он был сильно прижат к одной из гладких поверхностей Сооружения, зажат между этой твердой массой и потолком. Казалось, ничто не удерживало его на месте, ни кабели, ни веревки, так что в его оболочке, должно быть, было достаточно газа, чтобы удерживать его на месте. Однако это было чудо, потому что корабль в целом был ужасно искорежен, а его двигатели, стойки, гондола и так далее были изуродованы до невозможности функционирования. Если бы не этот потолок, корабль, несомненно, разрушился бы на большой высоте, развалившись на части и рассыпавшись на куски.

– На нем есть название, – сказал Мергатройд, прижимая свой единственный глаз к биноклю серого военного цвета. – Евр… Европа. Его зовут «Европа».

Ван Вут обратился к Топольскому: – Освежите мою память, мастер. Как называлась экспедиция, которая снабдила вас этими фотопластинками?

– Это всего лишь название, – сказал Топольский.

– Вы никогда не упоминали, что предыдущий корабль потерпел крушение.

Топольский широко развел руками. – Вы никогда не спрашивали, дорогой капитан!

– Вы заставили нас предположить, что остальные люди благополучно вернулись. Вы хотели, чтобы мы так думали, и ни разу не опровергли наше неверное представление. – Капитан повернулся к коронелю Рамосу. – У вас есть мнение по этому поводу, сэр? Вы кажетесь мне человеком чести.

– Это пусть говорят другие, – ответил Рамос. – Но я могу сказать вот что. Я не знал об этом другом воздушном корабле.

– Тогда вы были введены в заблуждение так же основательно, как и все мы.

– Введен в заблуждение – это сильно сказано! – пролепетал Топольский.

– Радуйтесь, что я не сказал того, что на самом деле у меня на уме. Условия нашего соглашения теперь недействительны, мастер. Я надеюсь, коронель Рамос не будет возражать по этому поводу.

– Вы в своем праве, – сказал мексиканец.

– Хорошо. Мергатройд: не проводите ли вы мастера Топольского в его каюту? Удерживайте его там до конца вахты, согласно букве нашего контракта. Если будет установлено, что какая-либо сторона сознательно подвергла опасности экспедицию или утаила информацию, касающуюся безопасности «Деметры» и ее экипажа, они должны быть арестованы.

– Это возмутительно! – сказал Топольский.

– Мы так договорились, – ответил Рамос. – Я отведу его, Генри. Нам с ним есть о чем поговорить.

– У него есть пистолет, – сказал я.

Все посмотрели на меня, удивленные моей вспышкой. Если они были удивлены, то и я тоже.

– О чем вы болтаете, Коуд? – прорычал Топольский.

– Он носит с собой очень маленький пистолет, – сказал я, взволнованный и сбитый с толку. – Я видел это. Он достал его, – но я замолчал, потому что то, что я собирался сказать, было бессмыслицей. – Он достал его и убил меня. Будьте осторожны, Лионель.

– Если он носит с собой такое оружие на корабле, наполненном водородом, это еще один удар по нему, – сказал Ван Вут. – И я гораздо менее склонен это прощать [тем не менее несколькими страницами ранее экипаж дирижабля пользуется винтовками, когда сбивает с потолка препятствия на пути судна].

Рамос отвел Топольского обратно в его каюту, но Мергатройд последовал за ним, не из-за каких-либо сомнений в чести мексиканца, а чтобы убедиться, что с русским все в порядке. Я ждал в гондоле, размышляя, станет ли ложь о «Европе» достаточным предлогом, чтобы заставить нас вернуться обратно по шахте, к нормальному дневному свету внешнего мира. Но Ван Вут тихо разговаривал со своими людьми, обсуждая различные стратегии, как приблизить нас как к Сооружению, так и к месту крушения.

– Мы же не отказываемся от его дела? – рискнул спросить я.

– Его дело может провалиться сквозь землю, Сайлас. Но мы летчики. – Он кивнул на то, что осталось от другого дирижабля. – Они тоже были летчиками. Среди нас существует братство, и мы не оставим их тела в этом богом забытом подвешенном состоянии.

«Деметру» закрепили на потолке. Это была сложная и чреватая последствиями операция, но команда была к ней готова. Мортлок и его люди вышли на поверхность с лестницами, захватами и буровыми устройствами, забивая крюки в скалу над нами. На завершение работ ушло двенадцать часов, в течение которых всегда существовал риск того, что какой-нибудь кусок скалы или льда отвалится и проткнет нас. Однако, если не считать нескольких трещин от потревоженных обломков, потолок сохранил свою целостность. Так и должно быть, – подумал я, рассматривая немыслимую массу материи, нависшую над нами, а затем пожалев, что вообще об этом подумал.

Как только основная задача по обеспечению безопасности «Деметры» была выполнена, началась вторая, более проблематичная часть работы. Мы пришвартовались примерно в четырехстах футах от «Европы», что было настолько близко, насколько Ван Вут мог позволить, учитывая неопределенный характер Сооружения. Это означало, что промежуток нужно было каким-то образом преодолеть. К этому тоже были готовы. С кропотливой тщательностью и неторопливостью люди продвигались вперед, закрепляя на потолке пары небольших крюков с интервалом примерно в десять футов, к которым можно было подвесить что-то вроде веревочного моста. Мост можно было удлинять только по частям, и людям, устанавливавшим крюки, приходилось работать за пределами последнего безопасного места крепления на консольных платформах, а под ними была только эта ужасная пустота. Однако это были летчики, и годы службы привили им веселое пренебрежение к фактам своего возвышения. Они насвистывали во время работы и прогуливались взад и вперед по хилому деревянному настилу, как будто это было самое прочное и широкое шоссе из когда-либо построенных.

Я не мог больше смотреть на этих людей, ожидая неизбежной аварии, поэтому испытал некоторое облегчение, когда Рамос спросил меня, можем ли мы поговорить. Я предложил ему зайти ко мне в каюту через несколько минут и уже был там, когда он пришел.

– Без сомнения, это трудно для вас, – сказал я, приглашая его сесть и наливая порцию скотча. – Вы доверяли ему, но и мы все тоже. Я считаю, что вы справились с этим делом так же хорошо, как мог бы любой человек на вашем месте.

– Это не первый раз, когда мне приходится присматривать за трудным клиентом, – сказал Рамос, беря стакан. – Так совпало, что другой человек тоже был русским, хотя и совсем другого происхождения, чем наш спонсор.

Он раз или два упоминал об этом инциденте, и я был не настолько глуп, чтобы выпытывать у него подробности. Я знал только, что человек, о котором шла речь, был политическим эмигрантом, вынужденным бежать в Мексику после недавних беспорядков на своей родине, и что он был убит, находясь под предполагаемой защитой Рамоса.

– Если хочешь узнать о трудных клиентах, спроси врача, – сказал я ему по секрету.

Он потер заживающий ожог от радия.

– Как поживает мальчик?

– Беспокойно. Управляемо. Возможно, подвержен маниакальному нарциссизму.

– Теперь Топольский будет не в том положении, чтобы требовать от него слишком многого.

– Да, – кивнул я. – Но я не уверен, что это сильно повлияет на Дюпена. С ним что-то случилось, и его лихорадка – странная часть этого. Если у него и есть инфекция, я не могу определить ее источник. Он не выглядит заразным.

– Это одно из благословений.

– Хотелось бы верить, что он отдохнет, но, думаю, нам нужно будет отъехать подальше от Сооружения, прежде чем это станет возможным. Оно оказывает на него сильное влияние. Мы видим любопытный объект, возможно, путешественника из другого мира, поднявшегося снизу или упавшего из космоса, в любом случае, застрявшего в корке, как слива в пудинге, но Дюпен видит нечто совершенно иное. Головоломку, требующую решения.

Он нахмурился, поняв, что я имею в виду. – Разве нас тоже не привлекает загадка?

– Но я думаю по-другому. Это ваша экспедиция, а не моя. Единственная причина, по которой я покинул Англию, – это работа, Рамос. Я был бы очень рад стать провинциальным врачом, если бы это оплачивалось. Дом, жена, вид на море, но не слишком близкий, чего мне было бы достаточно. – Я самоуничижительно улыбнулся. – Любопытство – удел других мужчин. Я пришел на борт «Деметры», потому что там была срочная вакансия, а условия найма были слишком хорошими, чтобы от них отказаться. И все же я не отрицаю, что здесь кроется интригующая тайна, и, возможно, важная. Теперь, когда я это увидел, мне хотелось бы знать, для чего предназначено это сооружение, откуда оно взялось и кто его прислал. Это основные человеческие вопросы.

– Я тоже разделяю их.

– Но я не уверен, что Дюпен понимает. Я думаю, что его интерес начинается и заканчивается решением конкретной головоломки, имеющей отношение к геометрии. Он видит в Сооружении что-то, что нужно решить, например, загадку или паззл, и его интерес не простирается дальше этого решения.

– Отличаемся ли мы от других?

– Так и есть, – настаивал я. – Если бы вы увидели двух людей в пустыне, играющих в шахматы, спросили бы вы себя: каков конечный результат этой игры? Или вы бы спросили: кто эти люди? Почему они играют в шахматы в пустыне? Кто их послал? Хотели ли они приехать сюда?

– Дюпен не стал бы задавать эти вопросы, – согласился он, слабо кивнув. – Но первый вопрос привел бы его на грань безумия, если бы он не смог найти ответ.