Текст книги "Повести"

Автор книги: Ал. Алтаев

– Ступай, Берти, на башню и посмотри, не едет ли граф… да скорее!

Паж со всех ног побежал исполнять приказание, а она вынула зеркальце из расшитого мешочка, висевшего у пояса, и, улыбаясь, стала в него смотреться:

– Хорошо я причесалась, Лэелин? Хорошо, няня Марта?

– Прекрасно, прекрасно, – подхватила с умилением старая нянька, – настоящая королева. Царственная кровь-то всегда видна!

Графиня Маргарита довольно улыбнулась: она была дочерью покойного императора Максимилиана.

Оторвавшись от зеркала, графиня внимательно посмотрела на молоденькую сестру мужа – Лэелин. Почему она всегда становится печальной, когда поет свои песни Мельхиор Ноннермахер, и говорит, что они доходят до глубины ее сердца? А вчера сказала, что если бы Мельхиор родился в знатной семье, он бы считался самым красивым рыцарем.

– Знаешь, Лэелин, – сказала графиня Маргарита девушке, – какие новости рассказывает шут Кнопф? Будто рыцарь Флориан Гейер вступил в войско бунтовщиков и проповедует, что все люди равны. Смешно! Значит, он, благородный рыцарь, может породниться со свинопасом, мужиком, а Мельхиор Ноннермахер может смело просить руки графини фон Гельфенштейн!

Лэелин вспыхнула, но промолчала.

– Едут! – звонко крикнул Берти, вбегая в комнату.

Графиня оставила колыбель и поспешила навстречу мужу, который приехал домой из соседнего Вейнсберга. По предписанию военного совета он должен был охранять этот город. Рог возвестил о прибытии графа Людвига. С ним были гости – рыцари.

Под звуки музыки длинная процессия направилась в зал к обеденному столу. В числе гостей не было дам, но зато было несколько рыцарей, охранявших в союзе с наместником Вейнсберг. Когда все уселись за стол, шут Кнопф (Пуговица), маленький и уродливый, уселся у ног хозяина дома и стал преуморительно перебирать бесконечные колокольчики, которыми был увешан его пестрый костюм.

Графский обед отличался изысканностью блюд – Гельфенштейны славились своей расточительностью. Во время обеда вейнсбергские охранители оживленно рассказывали о новостях; разговор вертелся главным образом вокруг крестьянских волнений.

– Мятеж не утихает? – спрашивала графиня Маргарита.

– Не стоит пугаться, дорогая, – отвечал граф, – он скоро прекратится. Трухзес справляется с этой дрянью умелой рукой.

– Еще бы! – подхватил один из рыцарей. – Он ненавидит их всей душой и решительно выжигает крестьянские селения, а жителей предает смерти. Особенно достается зачинщикам мятежа и проповедникам. Проклятое отродье бунтарей! У него, как у стоглавой гидры, едва отрубят одну голову, вырастает другая, а то и две, да еще зубастее! Но это ничего не значит…

– Конечно, – кивнул головой граф Людвиг, – при Вурцахе наши зарезали семь тысяч негодяев! А много они взяли со своим герцогом Ульрихом?

Он весело смеялся, показывая белые крепкие зубы, и серебряные четки, с которыми он никогда не расставался, звенели от смеха. Граф Дидрих фон Вейлер, друг графа Гельфенштейна, лукаво подмигнул ему:

– Нечего скромничать, Людвиг… Вы спросите, графиня, как он сам строг, справедлив и храбр.

– Ха-ха! – засмеялся самодовольно граф Гельфенштейн, крутя свои красивые усы. – Недаром же наш канцлер говорил: "Мы скоро так расправимся с крестьянами, что их еретическое евангелие пропадет в несколько дней". Мне противна братская любовь, о которой толкует мужичье. Я и с родными-то, кровными братьями неохотно поделился, а тут извольте делиться с чужими, да еще с хамами!

Взрыв одобрительного смеха был ответом на эти слова.

– Вешать, резать, душить, жечь, – продолжал Гельфенштейн, – вот песенка, которую поют постоянно мои палачи. У меня, как у наместника-усмирителя, много работы!

– Правда ли, что это делалось и во время переговоров с крестьянами? – наивно спросила графиня Маргарита.

– Какие могут быть переговоры с крестьянами! – презрительно пожал плечами Гельфенштейн и начал рассказывать подробности казней, но скоро остановился, заметив недовольное выражение на лицах женщин.

– Я забыл, что женщины не любят военных рассказов, – сказал снисходительно граф Людвиг. – Лучше займемся музыкой. Эй, Кнопф, тащи сюда Мельхиора!

Мелочно-честолюбивый шут жаждал быть везде незаменимой забавой и ревновал своего хозяина ко всем музыкантам, ко всем забавникам. Через минуту он притащил за полу музыканта Мельхиора Ноннермахера и от злости тихонько пощипывал ему ногу.

– Ага, Мельхиор! – ласково сказал музыканту граф. – Сыграй нам что-нибудь.

Гибкие пальцы Мельхиора быстро забегали по отверстиям флейты, наигрывая веселый, отрывистый напев. И когда, отрывая губы от флейты, он скороговоркой произносил отдельные фразы – боевой призыв, хвалу геройским подвигам победителя против неверных сарацинов, – Гельфенштейн улыбался. Мельхиор кончил. Граф протянул ему серебряный кубок, полный вина:

– Спасибо, Мельхиор. Возьми себе кубок на память за песню и ступай.

Мельхиор выпил, раскраснелся и, кланяясь, бросил робкий взгляд на Лэелин. Он пел только для нее.

Граф Людвиг был в ударе, пил, хохотал, а потом увел многих гостей в соседнюю комнату играть в кости. Граф Дидрих фон Вейлер нашептывал в это время графине пошлые любезности, говорил о предстоящих после окончания поста балах в городе и у соседей и смеялся над теми, кто повесил нос и лишает себя удовольствий из-за бунта ничтожных "мужиков".

Лэелин незаметно вышла из зала и все думала о том, что сказала ей графиня Маргарита о Флориане Гейере.

Она прошла мимо детской. Там было темно, только у огромного киота теплилась лампада. Ребенок спал. В соседней гардеробной слышался шепот. Она узнала голос няньки. Другой был сдержанный, переходный голос подростка. При слабом свете лампады Лэелин разглядела внука няни, молоденького трубача Ганса.

– Ты толкуешь глупости, Ганс, – шептала старуха.

– Вот увидишь сама, бабушка. И я пришел тебя предупредить. Вся страна поднялась! Уходи отсюда, пока не поздно…

– Нет, ты рехнулся, внучек! Куда я пойду от своих природных господ? Ведь ты же сам слышал в церкви, что власть господам дана от бога.

Трубач засмеялся:

– Слышать-то слышал, оттого и решил наплевать на свою службу и быть вольным.

Лэелин, притаившаяся за тяжелой портьерой, услышала крик возмущения:

– Великий грех берешь ты на душу, Ганс!

Старуха заплакала.

– А он… – прошептал злобно внук, – он не берет великого греха на душу, когда вешает, душит и режет, когда гноит и пытает до смерти живых людей там, в подвалах и башнях замка? В эту ночь, – продолжал шептать прерывисто трубач, – он собирается покончить со всеми, кто сидит в темницах. Он говорит, что надо очистить тюрьмы, чтобы на днях наполнить их снова и усмирить казнью бунтовщиков. Только… только граф Гельфенштейн скоро сам будет там сидеть!

– Ганс! Ганс!.. Прости, господи, раба, восставшего на своего господина!

– В угловой башне сидит твой родной брат, старый Маттерн, бабка… и отец Мельхиора, музыканта.

Старуха беспомощно заплакала:

– Враг человеческий и им отуманил разум.

– От сырости, говорил тюремщик, у них выкрошились зубы. От мрака они почти ослепли.

– Нет сил слушать, Ганс… Я буду молиться всю ночь об их душах…

В это время из детской послышался плач ребенка, и нянька бросилась к нему, а трубач ушел.

У Лэелин кружилась голова. Отец Мельхиора слепнет в башне… Бедный Мельхиор! Как тень, металась она по всему замку. Проходя снова мимо детской, увидела няньку, укачивающую сына своего тирана под ласковые звуки старой колыбельной песни:

 
Спи, усни, малютка мой!
Ходит козлик под горой.
Котик песенку поет,
Золотую нить прядет…
Спи, усни, малютка мой!
Скоро вырастешь большой:
Будешь шлем литой носить,
Как траву врагов косить.
Спи, усни, малютка мой!
Ходит козлик под горой…
 

Глотая слезы, Лэелин побежала дальше. Она машинально спустилась вниз по лестнице, ведущей в нижний этаж замка, где помещалась многочисленная графская челядь. Может быть, она встретит Мельхиора… но зачем? Зачем? Что может она сделать? Мельхиор… Гейер… А что, если бунтари победят и она сможет как равного признать Мельхиора? Он так смотрел на нее. Он пел только для нее… И она… она любит его.

В раскрытую дверь ей был виден пылающий огромный очаг. Повара с поварятами возились у кастрюль и котлов; девушки чистили овощи и огрызались на шутки собравшейся дворни. Здесь были и бравый оруженосец графа Людвига, и маленький паж Берти с веселыми, плутовскими глазами и ямочками на щеках, и трубач Ганс, и Мослинг, юродивый из Вейнсберга, с рыбьими глазами и вечно раскрытым ртом; был здесь и он, юный музыкант Мельхиор Ноннермахер.

Все они толпились вокруг молоденького волынщика Руди. Он наигрывал веселые песенки, в такт которым служанки приплясывали с кухонными ножами в руках.

– А ну, сыграй, брат, что ты играл мне у городской стены, – попросил Ганс.

Руди улыбнулся и, проиграв на волынке какой-то грозный, боевой мотив, начал петь:

 
Раз мужичонок ледащий в ручье благородного князя
Раков поймал на обед свой с десяток.
У благородных душа – что одуванчик на поле:
Всякий пустой ветерок в ней вызывает досаду.
Гневался князь – тотчас велел отнять у ослушника раков.
Но, увы, где ж воскресить переваренных раков из брюха виллана?
Он совет городской попросил казнить недостойного вора.
А совет отказал голову снять человеку за рака.
Тут бы песне конец, но придумал князь мудрый расправу:
И, наняв палача, он велел без суда ему с дерзким прикончить…
 

– Ха-ха! – засмеялся Ганс-трубач. – И за это князю поднесут хорошую свечку и высокие качели, с которых попадают прямо на небо…

– Молчи! – перебил насмешливо Мельхиор. – Пожалуй, я не должен слушать твои издевательства, потому что получил от высокородного графа Гельфенштейна награду – кубок.

– Этого бы не дали мне за мою песенку! – ответил Руди. Дворня покрыла его слова веселым смехом.

– А ну-ка, Руди, сыграй еще, – послышались голоса, – да позабористей!

– Чего еще забористее этих раков! – сказал Мельхиор. – Каждый из нас может ждать себе такую награду.

Но волынка мальчика затянула печальную, нежную песнь о Гретель – дочери нужды и горя. И чистый, звонкий голос выговаривал:

 
В дымной хате родилась
С горем и нуждою
И красоткой поднялась
С золотой косою.
 

В голосе Руди слышалась глубокая тоска:

 
С бедным, голодным, несчастным
Людом сроднилась она…
 

Он оборвал песню и опустил волынку.

– Чего ж ты не поешь? – спросил повар.

– Всего не споешь, что на сердце.

Мельхиор со вздохом поднялся. Он думал о другой красотке с золотой косой, ради которой пел на пире. Поднимаясь по лестнице, он натолкнулся на Лэелин. Оба растерялись и с волнением смотрели друг на друга. У Лэелин вдруг вырвалось неожиданно:

– Я все слышала. Я все знаю… И… и тебе нечего бояться за себя, Мельхиор… С вами рыцарь Флориан Гейер, и ты станешь рыцарем добра и правды, а я… я никогда не оставлю тебя. Ты будешь рыцарем, равным мне, хоть и рожденным "в хате горя и нужды", потому что сделаешь так, что нигде не будет ни нужды, ни горя, ни насилия…

– А пока что, – вырвалось горько у Мельхиора, – моего отца повесят сегодня ночью вместе с теми, кто сидит в угловой башне.

Лэелин закрыла лицо руками, потом отняла их и стала торопливо снимать с себя драгоценности: браслет, кольца, ожерелье из жемчуга.

– На, возьми, отдай тюремщику вместе с твоим кубком, что получил от моего брата… Он пойдет на подкуп и выпустит их всех или хоть одного твоего отца: тюремщики очень жадны. Иди, иди! Скоро ничто не разлучит нас. Я верю в рыцаря Флориана Гейера!

Она убежала, услышав шаги на лестнице.

Пробили часы. Скоро полночь.

В замке было темно. Приезжие рыцари спали. Огонь виднелся только в спальне графини Маргариты. Перед сном она разговаривала с мужем, но он слушал ее рассеянно, думая о том, исполнит ли в точности его приказание палач.

В это время послышался торопливый стук, и Гельфенштейн, отворив дверь, с удивлением увидел шута Кнопфа.

*

А внизу, на замковом дворе, две тихие, безмолвные тени ползли вдоль стены по направлению к угловой башне.

Впрочем, это было не редкостью: здесь часто бродили родственники заключенных, стараясь что-нибудь узнать о судьбе несчастных, живших на дне подвалов или затравленных собаками.

На колокольне Вейнсберга гулко пробил час. В два часа начинало светать, а с рассветом работа палача должна быть кончена.

Мельхиор пробрался к башенной лестнице внутренним ходом, известным только некоторым обитателям замка. Здесь была каморка тюремщика.

Мельхиор молча выложил на стол открывшего ему дверь старика мешок и вытряхнул из него драгоценности. При тусклом свете фонаря среди матового сияния жемчужных ниток ожерелья и золота засияли, переливаясь чудным блеском, самоцветные камни браслета и колец. Тюремщик таращил глаза на сокровища.

– Это что? – вырвалось у него глухо. Голос дрожал от волнения.

Мельхиор решительно и быстро заговорил:

– Это все тебе, дядя. Подумай, ты будешь настоящий богач!

– За что это? Ведь ты еще не сидишь у меня под замком.

– А это не за меня, а за всех, кто у тебя на попечении, в том числе и за моего отца. За одного, пожалуй, было бы слишком много.

Тюремщик молчал.

– Нечего думать. Станешь много размышлять – ничего не получишь. Ведь ты не дурак, не глухой и не слепой и, верно, знаешь о крестьянском войске, которое не сегодня-завтра обложит замок, и тогда тебя первого вздернут на веревке. Соглашайся скорее. Убери эти вещички, дай мне ключ от темницы и веревку: пожалуй, на всякий случай, следует тебя связать, как будто ты ни за что не соглашался отпустить на волю узников. Я запутаю тебя веревкой так, что тебе будет легко из нее вылезть. Ну, что, по рукам?

Тюремщик, недолго раздумывая, достал ключ и нырнул в черную бездну за узниками. Скоро в гробовом молчании он вывел около двадцати заключенных. Страж был хорошо осведомлен о положении дел в крестьянском лагере и, вероятно, сам не отказался бы дать тягу, чтобы присоединиться к евангелическому братству; к тому же на драгоценности Мельхиора он мог бы безбедно прожить остаток жизни.

Вдруг из глубины лестницы послышались голоса, и оба они – тюремщик и Мельхиор – узнали голос графа. Огни факелов замелькали близко, у самого поворота в башне. Впереди шел граф Людвиг, окруженный охраной – толпой алебардщиков, а позади – палач.

– Что здесь происходит? – раздался голос Гельфенштейна.

Он окинул глазами всю группу и крикнул тюремщику, побагровев от гнева:

– Назад, назад – и сам иди с ними! Я расправлюсь с тобой после!.. Ступай, – сказал он палачу, – сегодня не будет казни… А вы все идите за мной в вестибюль замка! Запри этих негодяев покрепче, – обратился он к одному из алебардщиков. – Я узнаю, в чем дело. Откуда эти драгоценности? Я буду беспощаден к тому, кто придумал это! Заговор против меня… против меня!..

В вестибюле замка граф чинил суд и расправу над тюремщиком и Мельхиором. На столе перед ним лежали захваченные на месте преступления драгоценности. Он их внимательно рассматривал и сразу узнал украшения Лэелин. На браслете с брильянтами был медальон с гербом Гельфенштейнов – его подарок сестре.

Он сурово сказал тюремщику:

– Ты пойдешь за дворецким, и он посадит тебя в подвал, где еще нет ни одного человека, никого, кроме крыс, а ключ от него, как и от башни, будет у меня. Пусть они все умрут голодной смертью – меньше работы палачу. За него их прикончит голод… А тебя, – он обратился к Мельхиору, – я посажу отдельно. Мне надо будет тебя, неблагодарная скотина, кое о чем порасспросить… как ты обокрал мою сестру, графиню?

Он сказал последнюю фразу раздельно, упирая на каждое слово, желая этим показать, что у ничтожного виллана не могли появиться драгоценности иным способом, кроме кражи. И крикнул вслед уходившему с тюремщиком дворецкому:

– Новый кафтан Пуговице за преданность! Он все видит, все слышит – он глаза и уши своего господина!

Да, Кнопф-Пуговица все слышал и видел и вовремя донес графу.

С Лэелин было у Гельфенштейна иное объяснение, решительное и короткое:

– Унизительно даже и предполагать, что благородная девушка может заметить виллана, хотя бы он и замечательно пел, а потому я тебя ни о чем не расспрашиваю. У меня ты была слишком свободна, а это не годится. С зарей тебя увезут в монастырь к твоей тетке – сестре Агате, подальше, в монастырь под Штутгарт. Там ты будешь отмаливать свой грех – идти против родного брата…

– Да нет же, Людвиг, я только…

– Ни слова больше. Сестра Агата – строгой святости и сумеет тебя обуздать.

– Но Мельхиор не виноват…

– Молчать, бесстыдница!

Через час закрытая повозка увезла Лэелин в монастырь. Мельхиора посадили под стражу в одинокую темницу.

Графиня Маргарита, заплаканная, дрожащая, глядя в окно, за которым скрылся возок с Лэелин, говорила мужу, сложив на груди с мольбой руки:

– Ты жесток, Людвиг, о, как ты жесток! Ты заживо скрыл в могилу, монастырь, Лэелин, а теперь посадил в темницу Мельхиора – Мельхиора с таким божественным голосом! Но подумай – это мой любимый музыкант, а ты хочешь оставить меня без музыки! Берти тоже плачет: Мельхиор начал учить его играть на виоле…

Берти утирал глаза кулаком.

Вместо ответа граф хлопнул в ладоши. Появился Пуговица и, кривляясь, подполз к ногам графа.

– Розог ему, этому Берти, любезный дурак! – крикнул в бешенстве Гельфенштейн.

Кнопф с хохотом потащил из вестибюля бедного ребенка.

В это время графу доложили, что из Вейнсберга прискакал гонец. В окрестностях было неспокойно, и требовались распоряжения наместника.

Графиня Маргарита побледнела.

– Не бойся, дорогая, – сказал граф, обнимая жену, – стены дома крепки… Эргард, – обратился он к старому дворецкому, – я поручаю тебе графиню и весь замок.

И он быстро сбежал по ступенькам во двор, где его ждала оседланная лошадь.

Никто в замке не знал, что делалось в это время в окрестностях. Восемь тысяч крестьян, вооруженных тремя тысячами ружей, с пушками и огромным обозом приближались к Вейнсбергу. Граф первым открыл военные действия, напав врасплох на передовой отряд Ясного ополчения. Тогда Яклейн Рорбах сказал товарищам:

– Отныне мщение будет нашим лозунгом!

Среди жителей Вейнсберга ходили даже преувеличенные слухи о силах крестьян, и уверенность в непобедимости графа Людвига начала здесь сильно колебаться.

Польди нашла способ связаться с городом. Она провела в лагерь одну горожанку, которая успела хитростью проскочить через крепко охраняемые ворота. Горожанка сказала, что в Вейнсберге многие стоят за ополчение и просят не покидать своих вейнсбергских братьев. Потом в лагерь явился солевар. Он умолял крестьян скорее двинуться в город и клялся, что замок охраняют только восемь вооруженных людей.

15 апреля в сумерки лазутчик донес графу, что крестьяне решили взять замок и город. Граф все еще не верил в силы осаждающих, но на всякий случай отдал спешные распоряжения для защиты. О замке он не заботился.

На другой день, в то время как граф Людвиг слушал мессу, богослужение было прервано известием, что несколько крестьянских отрядов показалось уже на Скамеечной горе – возвышенности, лежащей против Вейнсберга, – а впереди двигаются еще большие отряды. Бледный и взволнованный граф просил стороживших ворота и бойницы быть мужественными. Наконец показались два герольда от крестьян с шапкой, надетой на длинную палку. Они требовали сдачи Вейнсберга.

– Откройте огонь по этим бунтовщикам! – презрительно крикнул граф.

Один из герольдов после этого приказания был ранен, но все же оба добрались до своих отрядов.

Гельфенштейн ждал подкрепления из Штутгарта. Он видел с городской стены, как длинной черной цепью двигалось крестьянское войско; видел впереди высокую женщину со знаменем в руках.

С презрительной улыбкой крикнул граф по адресу Флориана Гейера:

– Вон свиной рыцарь!

– Он направился со своим отрядом к замку, – проговорил Дидрих фон Вейлер.

Теперь и граф Гельфенштейн вздрогнул, вспомнив о жене и сыне.

В то время как Гейер шел к замку, ополчение Яклейна Рорбаха атаковало Вейнсберг. Со стен на атакующих летел целый град камней; из отверстий бойниц их осыпали пулями и ядрами. Рорбаху показалось, что его войско дрогнуло.

– Мы погибнем, Кетерле, потому что бегство хуже смерти, а они готовы бежать…

– Ха-ха! Вы струсили, ребята? – крикнула грозно Кетерле. – Я заклинаю вас: ни одна неприятельская пуля не повредит вам! От нее падут только недостойные! Вперед! А ты, Яклейн, не должен бросать начатого дела.

В ответ на новый приступ был пущен сильный залп пуль и камней.

Тра-та-та, тра-та-ра-ра-та! – трещала дробь барабана.

– Смотрите, – крикнул трубач с городской стены, – на башне замка развеваются неприятельские знамена!

– Знамена Гейера… – пробормотал граф Людвиг. – Замок в его руках!

Бюргеры бросили охранять стены и бежали с бойниц; толпа женщин окружила графа Людвига и, рыдая, молила его сдаться. Яклейн Рорбах грозил предать город огню и мечу.

Наконец граф должен был вступить в переговоры с Рорбахом.

– Горожанам нечего бояться за свою жизнь, – отвечали крестьяне, – но рыцари все погибнут.

Священник просил пощадить графа Людвига. Ему отвечали со смехом;

– Не будет ему пощады, хотя бы он нас озолотил!

Все горожане, в том числе и граф, пытались бежать; женщины с воплями спешили отворить городские ворота. Бежать было поздно. Юродивый Мослинг давно уже разглядывал своими бесцветными, но зоркими глазами осаждавших, толпившихся у стены около госпиталя. Он кричал барабанщику:

– Ступай, братец, сюда потарахтеть на барабане! Я выкопал тебе норку!

Он работал ломом и отвалил еще несколько кирпичей от стены. Сквозь дыру устремились победители.

Уже со всех сторон в раскрытые ворота хлынули потоки крестьянского войска.

А в это время Черный полк Флориана Гейера уже находился в замке.

До последней минуты старая няня Марта не верила в возможность нападения на замок, и когда оглушительный стук ружейных прикладов раздался у самых входных дверей, она сказала графине Маргарите:

– И шумят же наши слуги, того и гляди, разбудят младенца. Не думают, что спит графское дитя!

Но не успела она еще кончить свою негодующую речь, как в детскую вошел Флориан Гейер. Старуха, сжимая кулаки, бросилась на него:

– С ума ты сошел, благородный рыцарь, связываться с крапивниками! Как смеешь ты приводить их сюда? Разве забыл, что графиня императорской крови?

Флориан приказал графине следовать за собой, и старуха, прижимая к груди плачущего мальчика, поплелась за госпожой.

Люди Гейера уже успели выпустить заключенных, которые сейчас же присоединились к крестьянскому войску.

Флориан приводил в порядок свой отряд, чтобы присоединиться к Ясному ополчению Рорбаха.

В Вейнсберге между тем шел народный суд. Горожане были арестованы, но многие рыцари, в том числе и граф Вейлер, уже были расстреляны. Гельфенштейна приговорили к самой жестокой казни: прогнать сквозь строй.

Графа Людвига вывели на луг, против нижних городских ворот. Около него стояла графиня с сыном на руках, несколько рыцарей, оруженосцев, конюхов и шут Кнопф. Рорбах прочел приговор. При фразе "прогнать сквозь строй" лицо графа покрылось мертвенной бледностью. Графиня Маргарита упала на колени перед Рорбахом и, протягивая к нему ребенка, простонала:

– Пощадите… ради ребенка! Только не этот позор…

Униженная мольба графини тронула многих из отряда Рорбаха, но Кетерле повелительно крикнула:

– Мщение за кровь семи тысяч наших братьев, погибших при Вурцахе!

Граф был третьим по счету из казненных. За ним упали и остальные, в числе их и забавник графский, ненавистный замковым слугам Кнопф-Пуговица.

Толпой овладела жажда мести, копившаяся столькими годами жестокости, унижения и рабства.

Графиня села на грязную повозку, а с нею рядом уселась и плачущая нянька. Старый слуга Эргард, верный слову, данному Гельфенштейну, не покидал графиню и шел за повозкой, понурив голову.

Когда кончились казни под стенами Вейнсберга, Яклейна Рорбаха окружили вернувшиеся из замка товарищи. Они ничего не знали о том, что здесь произошло.

Флориан Гейер, узнав о казнях, сказал резко:

– Я пришел, чтобы отвоевать вам человеческие права, а вы устроили расправу над врагами без суда. Напрасно было торопиться. Ваши мучители никуда бы не ушли от справедливой мести. А вы рубите направо и налево и позволяете безумцам жадно грабить из замка народное достояние, которое должно пойти на дело вашего освобождения, вы…

Ему не дали договорить. Из толпы раздались грозные голоса:

– Ты заступаешься за дворян!

– Ты хочешь сам стать на место тирана!

И вдруг прокатилось:

– Вон мы видим знамена Геца фон Берлихингена! Он наш, он крестьянский вождь, вождь и заступник! Он с нами будет пить и делить добычу!

– Нам не нужно тебя – у тебя слишком чистые, холеные руки!

Уже совсем близко были знамена Геца. Уже слышались крики его отряда, и грубый голос самого Геца донесся до Гейера:

– Славную чарку мы разопьем в гнезде Гельфенштейна! Разоряйте его, друзья!

– Ура! Да здравствует Гец фон Берлихинген!

– Прощайте, – спокойно сказал Флориан Гейер. – Я ухожу и буду искать со своим Черным полком иной правды среди таких же, как вы, которые не пойдут на поводу у рыцаря Железная Рука.

Когда Флориан ушел, в войске Яклейна Рорбаха начали говорить о скором присоединении Геца.

Яклейн Рорбах повел свои отряды на Гейльбронн. Скоро гейльброннские ворота открылись перед ними; крестьяне овладели городом и приняли гейльброннцев в братство.

Победители не трогали простых граждан; их гнев обрушился всецело только на духовенство и рыцарей. Женщины и дети сновали по улицам, таская вино, овес, полотно, серебро и домашнюю утварь. Рорбах устроил на дворе замка немецкого рыцарского ордена рынок, где продавал добытые в замке вещи. Горожане покупали священнические одежды и выкраивали из них платья.

В это время Лэелин в келье игуменьи Агаты со слезами каялась в своем страшном грехе – любви к врагу ее брата, благородного графа Гельфенштейна, "ничтожному виллану", которому она отдала свое сердце.

VI. НЕУДАЧИ

Был солнечный день в середине марта. Старый францисканский монастырь «Босоногих» в Мюльгаузене гудел, как улей. Жизнь в этом монастыре сильно изменилась с тех пор, как здесь хозяйничал Мюнцер со своими приверженцами.

Еще в декабре Пфейффер вернулся в Мюльгаузен благодаря хлопотам друзей; к весне приехал и Мюнцер. Сторонники Мюнцера изгнали из монастыря монахов, завладели запасами продовольствия, сукна и платья.

– Отныне у нас все общее, – сказал Мюнцер монастырской братии. – Хотите, оставайтесь здесь и работайте с нами сообща.

Одни остались, другие ушли.

В этот мартовский день в обители собралось большое общество. В громадном зале – форестериуме[90]90
  Форестериум – монастырская приемная.


[Закрыть], где прежде монахи с трепетом дожидались строгого настоятеля, теперь слышались бодрые голоса мужчин и женщин. Свежий воздух волной врывался в открытые настежь окна; солнце яркими бликами ложилось на мрачный каменный пол и весело играло в цветных стеклах верхних окон.

На длинных монастырских столах лежали груды церковных облачений. Многие женщины кроили из холста и сукна одежду для народного ополчения. Между ними была и жена Мюнцера. Молодые люди сортировали кожу и мех для сапог и верхних кафтанов, а в раскрытую дверь виднелась монастырская кузница.

Весь черный от угля и гари, в кожаном фартуке, вышел из кузницы Мюнцер и, потирая руки, весело сказал:

– Мир вам, дорогие братья и сестры! Работа идет хорошо. Мы славно научили раздувать мехи бывших белоручек-монахов. Мы выковали много мечей, исправили немало ружей, а вон в другом горне остывает вылитая нами пушка. – Он звонко крикнул в дверь кузницы. – Эй, братья, тащите оружие в исповедальню!

И в маленькой, унылой исповедальне вскоре ярко заблестела сталь оружия.

– Оружие есть, друзья, – сказал Мюнцер работавшим в форестериуме. – Оно будет омыто теплой алой кровью – и не только кровью врагов, но и нашей.

Он протянул руку вперед, где на безоблачном небе сияло солнце.

– Солнце светит ярко, оно дает жизнь и счастье. Идите к нему! Вся Германия поднялась, – продолжал Мюнцер. – Наша рать прибывает с каждым днем. Злодеи струсили, как псы. Не склоняйтесь даже тогда, когда враги будут обращаться к вам с добрым словом, не верьте им! Возбуждайте села и города – мы не должны дольше спать! Бросайте в лицо угнетателям, если они будут входить с вами в сделки, что вы не хотите жить их милостями. Железо горячо – куйте! За дело! За дело! Хотел бы я так наставить всех братьев, чтобы их мужество было тверже всех замков безбожных злодеев в стране. Эта война – народная. Не за себя вы боретесь, а за поруганные права и счастье всех своих братьев. Мужайтесь – и смело вперед!

Радостные, вдохновенные голоса подхватили:

– Мы завтра выступим за правду лучшей жизни!

Спешно шли приготовления к восстанию; спешно раздавались доспехи воинству. Молодежь, старики – все выходили из исповедальни, звеня оружием, возбужденные и счастливые.

Вечером в Мюльгаузене начались беспорядки…

Пфейффер писал в одной из монастырских келий, обращенной в рабочий кабинет, когда до него долетели с улицы дикие крики. Он вскочил и громко крикнул:

– Томас! Томас!

Никто не отозвался. Только эхо печально повторяло этот крик. Пфейффер отправился на другой конец коридора, к рабочей комнате Мюнцера. Уныло звучали под каменными сводами его шаги.

Припав к широкой нише окна, Мюнцер жадно смотрел во мрак. Он обернулся, когда Пфейффер положил ему руку на плечо.

– А, это ты, Генрих. Ты слышишь, слышишь?

Он широко распахнул окно. Толпа кричала:

– Смерть ратману! Смерть синдику!¹ Смерть бургомистру![91]91
  Бургомистр – председатель муниципалитета – городского самоуправления.


[Закрыть]

– Они требуют негодяям смерти, – прошептал Мюнцер, бледнея. – Неужели это начало восстания?

Пфейффер кивнул головой.

– Искра брошена – явилось пламя, – задумчиво сказал Мюнцер. – И в наших руках народное дело… Надо обдумывать каждый шаг. Генрих, иногда приходится сдерживать, а не поджигать, и для этого часто нужно больше мужества!

Пфейффер презрительно пожал плечами.

– Я боюсь, что они рано поднялись, – осторожно сказал Мюнцер.

– Время покажет, брат Томас.

Что такое говорит он? И почему так странно, чуждо звучит его голос? Почему в нем слышна острая насмешка? В этот момент Мюнцер почувствовал с ужасом, что между ним и Пфейффером начинает расти стена непонимания.

И он низко опустил голову; сердце его сжалось тоской и болью.

А за окнами не смолкали громкие крики.

Все время в Мюльгаузене шла непрерывная борьба между старой аристократической партией и партией сторонников Пфейффера и Мюнцера. Молодая партия решила упразднить старый совет и выбрать новый, которому Пфейффер дал название "вечного совета".

В эту ночь "вечный совет" победил. Многие граждане, которым разъяренная толпа выкрикивала смертные приговоры, спешили рано утром покинуть город, а оставшиеся вступили в переговоры с "вечным советом". Когда же народ, окружив ратушу, грозил ее разрушить, они отказались от участия в городском управлении. Со старым советом рухнуло последнее препятствие для Пфейффера и Мюнцера – город был в их руках. Но Пфейффер и Мюнцер, в сущности, стремились к разным целям: Мюнцер был защитником неимущих, плебеев; Пфейффер, как и прежде, тяготел к мелким собственникам.