Текст книги "Повести"

Автор книги: Ал. Алтаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

Она с тоской посмотрела на Мюнцера:

– Это правда: я монахиня и убежала из ближнего монастыря Видерштеттена. В обители меня нарекли Мариею, но настоящее мое имя Оттилия фон Герзен. И я хочу, чтобы меня снова звали так, как прежде, в детстве…

Она перевела дух и продолжала:

– Я сирота. После смерти родных маленькой девочкой отвезли меня в монастырь, и с тех пор я уже не видела ничего, кроме монастырских стен. А как там было уныло, даже в тенистом саду, где не позволяли ни бегать, ни смеяться! Старые монахини подслушивали на всех дорожках, за всеми кустами… За смех, за резкий прыжок нас, девочек, нещадно били линейкой по рукам, ставили на колени или накладывали эпитимию [75]75
  Эпитимия – церковное наказание.


[Закрыть] – бесконечное количество земных поклонов. И, знаете, мы ненавидели эти поклоны. А теперь за мной гонятся.

Мюнцер только теперь спохватился. Дождь лил не переставая, и белое платье девушки имело очень жалкий вид; креповое покрывало висело как тряпка, с него ручьями стекала вода.

– Не бойся… Вернемся в церковь, – сказал он, – там ты докончишь свой рассказ; нельзя же здесь мокнуть.

Девушка послушно последовала за Мюнцером. Когда он вошел в церковь, где возился убиравший ризницы сторож, и хотел послать его за платьем для монахини, она удержала Мюнцера:

– После, а то у меня пройдет желание рассказывать, я замолчу и буду долго молчать: я ведь боюсь людей…

Мюнцер только теперь заметил, что на ее бледных щеках горят два красных, ярких пятна, а глаза лихорадочно блестят.

Она была в сильном нервном возбуждении, когда хочется говорить без конца, высказать все, что есть на душе; за этим возбуждением должны были последовать бурные рыдания и долгое молчание.

– Говори, – сказал он коротко, как будто исповедовал ее, и показал на скамейку, где сидели за несколько минут перед тем прихожане.

Опустившись на скамью, монахиня порывисто продолжала:

– Ах, отец Томас! Нас там били, нас заставляли следить друг за другом и доносить настоятельнице и монахиням. Потом, когда мы стали постарше, нас заставляли доносить на монахинь. Мы должны были наушничать настоятельнице на казначейшу, казначейше – на настоятельницу… Кто не делал этого, того истязали, морили голодом. Мы должны были прислушиваться к тому, что у нас делается в душе, что говорило наше собственное сердце, и каждый день каяться и терпеть наказания. Мы всего боялись и были злы и жестоки. Мы много там узнали… О жестокости и продажности монахинь… – Она задыхалась. – Потом я узнала и святых отцов… епископов, которых мы должны были почитать. Один из них замучил до смерти семью моей подруги за то, что отец ее не заплатил ему подати. А тому нечего было есть.

Она замолчала, и горячие слезы закапали на ее сложенные на коленях руки.

– Одна из молоденьких монахинь нашей обители, славная такая, отец Томас, – она скоро умерла, зачахла, – так вот эта самая монахиня раз пожалела меня. И я просила ее называть меня Оттилией. Она так ласково говорила: "Оттилия!" Я любила ее и горько плакала, когда она умерла. Эта монахиня сказала мне, что слышала знаменитого монаха и профессора Мартина Лютера. Он проповедовал о новой церкви, смеялся над суевериями, осуждал папу и монастыри. И одни монастыри закрывались, а из других бежали монахини и монахи… Свои проповеди Лютер говорил по-немецки и открыто заявил, что богослужение должно совершаться не на латинском, а на всем понятном, родном языке. После его проповедей любимая мной монахиня хотела убежать из монастыря, но скоро заболела и умерла.

Губы Оттилии дрогнули, легкая тень промелькнула по лицу. Она продолжала со вздохом:

– После ее смерти мне случилось раз быть в Альтштедте, и я тогда услышала вас в церкви. Ваша проповедь глубоко запала мне в душу. Что это был за день! В ваших словах я слышала столько нового и чудесного! Вы открыли мне гораздо больше правды, чем покойной сестре профессор Мартин Лютер. Мир показался мне таким прекрасным, а стены монастыря такими постылыми… И я решила бежать. И я бежала, всю ночь скиталась по дороге, пока не пришла в Альтштедт. Но теперь я не знаю, что мне делать. Я не подумала, что я одинока, а мир велик…

Мюнцер с состраданием взглянул на эту девочку в намокшем платье, с прилипшими к вискам волосами.

– Прежде всего надо надеть сухое платье, поесть и согреться… – сказал он и пошел к ризнице. – Клаус, – обратился он к старику сторожу, подметавшему пол, – нет ли у твоей сестры или племянницы лишнего платья для этой бедной девочки, которая сидит там, на скамейке? Да не возьмут ли они ее на время к себе? Ступай спроси дома, а я тебе за все заплачу.

Сторож тотчас же привел в церковь свою сестру, которая попросила в сторожку магистра Томаса и девушку. Здесь Оттилия переоделась. Когда она вышла из-за перегородки, ее трудно было узнать в простом, будничном платье Польди, племянницы Клауса. Старушка Эмма ни за что не соглашалась взять за платье с магистра Томаса деньги и радушно предложила Оттилии остаться пока у нее. Бывшая монахиня согласилась, и бойкая, веселая Польди взяла ее под свое покровительство.

Дни потекли обычной чередой. Мюнцер был всецело поглощен своей деятельностью и только изредка навещал Оттилию. Эти редкие посещения были настоящим праздником для девушки. Ей здесь жилось недурно. С семьей сторожа она сразу подружилась; неутомимо работала она за ткацким станком, помогала женщинам в хозяйстве и часто убирала за старого Клауса церковь. Впрочем, она несколько раз порывалась уйти, когда слышала жалобы Эммы на дороговизну хлеба, но старики и слушать об этом не хотели:

– Ты сидишь у нас на шее? Ты объедаешь нас? Да разве твои руки не заработали на твое пропитание?

Когда приходил Мюнцер, Оттилии казалось, что в тесной каморке церковного сторожа, превращенной женщинами в ткацкую мастерскую, становится светлее.

Вскоре старик стал спрашивать, куда это ходит по воскресеньям Оттилия. Иногда вместе с нею стала пропадать и бойкая Польди. Сначала Оттилия молчала, а Польди, смеясь, говорила, что они ходят на лужайку, где по праздникам веселится молодежь, но потом обе признались, что записались в тайное общество, основанное Мюнцером.

Общество, главой которого был Мюнцер, росло с каждым днем. Члены его собирались в маленьких квартирах рабочего люда, свободно говорили о своих нуждах и жадно слушали пламенные речи наставника. Мюнцер, в сущности, всегда говорил об одном и том же: о необходимости завоевать для народа свободу и основать новое царство, царство братского равенства, уничтожить все, что угнетает народ, влечет его к бедствиям и нищете.

Мюнцер горячо работал в Альтштедте. Чтобы расширить деятельность своего общества, он посылал во все концы Германии доверенных лиц, вербовавших новых членов. Они являлись в города и деревни под видом нищих, разносчиков и поденщиков и всюду сеяли семена мюнцеровского учения. Чтобы печатать свои сочинения, брошюры и воззвания, Мюнцер держал в Эйленбурге типографа. Летучие листки разбирались простым народом нарасхват.

Но вот в Альтштедте случилось одно событие, имевшее громадное влияние на дальнейшую жизнь Мюнцера. В деревне Мел-лербахе, недалеко от Альтштедта, находилась в часовне икона божьей матери, которая, по словам монахов, была чудотворной.

Монахи, как всегда, старались извлечь из иконы возможно больше дохода и выманивали у невежественных людей их последние сбережения. Скоро Мюнцеру пришлось выступить на борьбу с этим обманом.

Раз, зайдя в сторожку, он нашел семью Клауса в большом волнении.

– Дядя Клаус поссорился со своей старушкой, – шепнула ему Оттилия.

Эмма плакала, а Клаус ворчал:

– Виданное ли это дело, господин магистр? Скажите-ка вы, пожалуйста, сами этой глупой бабе, хорошо ли делает она, когда тащит монахам последний грош, который они выманивают у нее в Меллербахе! У них животы давно уже раздулись от наших грошей, а у меня нет денег, чтобы купить себе на зиму теплое платье.

Клаус сердито отвернулся, а Эмма начала оправдываться:

– Я не могла же не дать, когда все дают, господин магистр. Подумайте: соседка Гертруда снесла в дар богоматери пелену, вышитую серебром, а я… принесла ей совсем простую, да и за ту мне досталось! А потом, Клаус тут говорит о деньгах… Так вот: я дала их потому, что монах пристыдил меня. Он сказал, что скупость наказывается адскими муками, и показал мне их на картине Страшного суда… Я дала ему деньги – это правда, но зато он подарил мне лоскуточек от пелены, на которую упали слезы, – ведь слезы сочатся из глаз чудотворной иконы, господин магистр. Он обещал мне, что наш дом минует всякая беда, если я сделаю пожертвование.

Клаус безнадежно махнул рукой, а она продолжала, воодушевляясь все более и более:

– О господин магистр! Вы бы посмотрели, как украсилась теперь часовня! До чего блестит икона в золотой ризе, осыпанной бриллиантами! А кругом – статуи… Молодые жены и дочери рыцарей сами приходят одевать статуи святых и богоматери в драгоценные одежды, и каждый день одежды на них переменяются…

Клаус ушел, громко хлопнув дверью, а девушки, ткавшие за станком, переглянулись и тихо засмеялись.

Мюнцер, улыбаясь, сказал:

– Я был в меллербахской часовне, тетушка Эмма, и скажу вам о ней много нового, если вы придете в следующее воскресенье в церковь послушать мою проповедь, а теперь мне некогда.

Он поклонился и ушел, а фрау Эмма одобрительно закивала головой.

В следующее воскресенье она явилась в церковь одной из первых.

Мюнцер резко осуждал паломничество в меллербахскую часовню и доказывал, что неправильно делает тот, кто одевает статуи в роскошные платья, навешивает на иконы золото, серебро и драгоценности, которые могут удовлетворить насущные нужды бедняков, и говорил, что поклоняться дереву – преступление.

Эмма ушла с проповеди со смутой в душе: ее вера была поколеблена.

Много раз громил Мюнцер идолопоклонство и вымогательство монахов. Эти речи все более и более возбуждали толпу. После одной проповеди послышались угрозы и клятвы разнести меллербахскую часовню. Разъяренные, негодующие голоса выкрикивали:

– Не надо нам обмана!

– Разгромим часовню до основания!

– Довольно нам вымогательств монахов!

– В Меллербах! В Меллербах!

Мюнцер позвал к себе сторожа.

– Клаус, – сказал он, – сходи, пожалуйста, поскорее в часовню и предупреди келейника, не то его убьют. А смерть его навлечет на всех бедных альтштедтцев грозу со стороны властей, светских и духовных.

Клаус быстро направился к Меллербаху и успел предупредить келейника.

А альтштедтцы толпами пошли громить часовню…

Выходя из церкви, Мюнцер встретил у ворот Оттилию. Ее лицо было очень бледно и расстроенно, глаза блуждали.

– Оттилия, – спросил Мюнцер, – что с тобой?

– Ничего, господин магистр, – отвечала застенчиво девушка. – Я ждала вас.

– Меня?

Вместо ответа она протянула дрожащую руку в том направлении, куда заворачивала улица.

– Вы слышите, какой шум? Они идут в Меллербах! – прошептала с ужасом Оттилия.

– Тебя это пугает?

Она покачала головой и печально посмотрела на Мюнцера:

– О нет, господин магистр, не пугает, но ужасает…

– Да где же разница между ужасом и страхом?

– Мне страшно за вас.

Оттилия потупилась и, не говоря больше ни слова, скрылась в каморке церковного сторожа. Мюнцер задумчиво посмотрел ей вслед и ждал, не покажется ли у калитки ее милый профиль. Но калитка была пуста. Отчего в эту минуту ему так страстно захотелось увидеть полудетскую фигурку с печальным личиком, окруженным светлыми кудрями? Отчего так мучительно хотелось ему услышать ее тихий, грудной голос?

Она выдала волнением и безумным страхом свою привязанность к нему…

Оттилии было чего бояться: суконщики-иконоборцы разбили образа в Меллербахе и часовню обратили в груду обгорелых развалин.

Рентмейстер[76]76
  Рентмейстер – сборщик податей.


[Закрыть] Ганс Цейс, ходивший чуть не ежедневно к Мюнцеру и называвший себя его другом и почитателем, струсил. В сущности, он с одинаковым вниманием прислушивался к пылким речам Томаса Мюнцера и к злобным выпадам против трудового народа Мартина Лютера. И Лютер на этот раз победил. Цейс донес обо всем случившемся в меллербахской часовне герцогу Иоанну.

Угрозы герцога Иоанна избить иконоборцев привели альтштедтцев в смятение. Старшина и несколько граждан были вытребованы в Веймар к герцогскому двору, но они побоялись и не поехали. Мюнцер ответил за них длинным посланием герцогу, в котором просил последнего не трогать народ, писал, что граждане готовы пострадать за то, что было сделано в Меллербахе, но говорят, что не хотят поклоняться "меллербахскому дьяволу" и отвечать за тех, кто разрушил его.

Казалось, гроза пронеслась мимо; иконоборцы были наказаны только денежными штрафами, да и этот сбор взыскивался кое-как; многие из сборщиков сочувствовали оштрафованным. Даже трусливый Ганс Цейс твердил герцогским чиновникам, что штраф нужно взимать осторожно, иначе народ может опять взбунтоваться. Враги Мюнцера – духовенство и альтштедтские богачи – поклялись избить "зачинщика бунтов". Вот их мести боялась Оттилия, и недаром: число врагов Мюнцера увеличивалось с каждым днем.

Видеть Оттилию сделалось для Мюнцера потребностью, и он почти ежедневно, хоть на минуту, заходил к церковному сторожу. Раз – это было вскоре после доноса Цейса – он застал Оттилию одну. Она чистила клетку с чижами.

– Наших нет дома, господин магистр, – сказала Оттилия, – они отправились к знакомым, но я осталась дома. Я не люблю ходить в гости.

– А отчего у тебя такие красные глаза? И отчего ты так бледна? Ты, вероятно, слишком много работаешь? Неужели добряки Клаус и Эмма заставляют тебя работать через силу?

Она горячо возразила и даже замахала руками:

– Что вы, что вы, господин магистр! Но съестные припасы так дороги, за работу платят так мало… Ведь и тетушка Эмма и Польди работают, как и я, по ночам.

– По ночам! Все вы работаете по ночам… Бедная маленькая Оттилия, – он взял ее за руку, – неужели твоя жизнь ничем не скрасится?

– И у меня есть свои радости… Я так счастлива, когда слышу ваши проповеди… когда вижу вас здоровым, в безопасности… – Оттилия решительно заговорила. – Я слежу за вами тайком… Я смотрю, как вы выходите утром из дому и какой у вас вид. У меня ноет душа, когда я вижу вас печальным. А ночи я не сплю, прислушиваясь: мне все кажется, что злые советники герцога идут арестовывать вас, и… и тогда сердце мое сжимается, точно клещами. Я… я была бы счастлива умереть за вас.

Он держал ее за руку, растроганный и счастливый.

– Это говоришь ты мне, милая Оттилия? – сказал он.

Она тихонько высвободила свою руку и печально сказала:

– Но это пустяки… Вы уйдете отсюда скоро. Ваш путь широк. А я останусь за станком.

– Разве ты не пошла бы за мной?

Она горько усмехнулась и покачала головой:

– Я видела раз, господин магистр, еще в монастыре, как орел опустился на жалкий придорожный камень. Это было всего на минуту… Орел улетел, а камень остался лежать в пыли… Я такая маленькая, ничтожная перед вами. Будет смешно, если я поверю, что могу идти за вами в широкий мир.

– Вот именно потому, что ты такая маленькая и несчастная, я и люблю тебя! В тебе я люблю страдания человечества; в тебе я люблю свою идею, которая обрекла меня на борьбу! Я хочу, чтобы твои глаза смотрели веселее.

VIII. УДАР МОЛОТА

Оттилия была уже женой Мюнцера, когда над Альтштедтом разразилась гроза. Этой грозой был гнев герцога Иоанна.

Долго собирали штрафы с иконоборцев. Наконец герцоги Фридрих и Иоанн Саксонские прибыли лично в Альтштедт.

Из замка прискакал гонец с приказом, чтобы Мюнцер произнес проповедь в присутствии герцогов.

– И ты будешь говорить в замке? – спросила с тревогой Оттилия, когда гонец ушел.

Мюнцер спокойно кивнул головой и уселся за стол, чтобы набросать содержание проповеди. Поздно ночью прочел он ее жене. Каждое слово этой блестящей, огненной речи было резко, как удар молота. Его обвиняли в подстрекательстве к мятежу, а он, вместо того чтобы оправдываться, сам нападал: обвинял своих судей и грозил им близким народным восстанием.

Он кончил. Оттилия молчала.

– Приготовься, дорогая. Завтра я иду к угнетателям народа открыто возвестить им правду и, может быть, не вернусь оттуда.

– Я не боюсь, я горжусь тобой!

Больше они ничего не сказали друг другу, но после этих слов Мюнцер почувствовал себя необыкновенно сильным. Он смотрел на жену и с восторгом думал, как она мужественна и терпелива.

На следующий день Мюнцер направился к герцогскому замку в своем обычном старом, заштопанном платье. Когда он вошел под высокие своды замкового зала и очутился лицом к лицу с герцогами Саксонскими, окруженными пышной свитой и гостями, он ничуть не растерялся и, непринужденно поклонившись собранию, спокойно стал перед герцогскими креслами.

Герцог Иоанн сделал нетерпеливый жест рукой и, презрительно сощурившись, приготовился слушать. Мюнцер начал свою обличительную речь.

– Земля полна тщеславными лицемерами, – гремел его голос, – и нет ни одного смелого человека, который решился бы высказать истину. Господа – главные лихоимцы, воры и грабители; они присваивают себе все создания, всякую тварь – рыбу в воде, птицу в воздухе, растения на земле; все должно принадлежать им. Бедным они говорят о божьих заповедях. "Бог повелел, – говорят они, – не воровать!" Но они считают, что к ним самим эта заповедь не относится; поэтому они дерут шкуру с бедного – поселянина, работника и всех, кто живет под их властью.

Герцог Иоанн переглянулся с герцогом Фридрихом; последний нахмурился.

Среди свиты пробежал ропот негодования:

– Он, кажется, с ума сошел! Говорить такие вещи прямо в глаза государям!

Но Мюнцер продолжал, не обращая никакого внимания на этот ропот:

– Если кто воспротивится, того отправляют на виселицу… Господа сами виноваты в том, что крестьяне становятся их врагами: они и не думают устранить причину мятежей… Какого же добра ждать? Да, я прямо говорю вам: теперь я становлюсь в ряды бунтовщиков! А сейчас прощайте!

Он неловко поклонился, круто повернулся и ушел, прежде чем кто-нибудь успел опомниться.

– Какая дерзость! – пронеслось в толпе. – Он за это поплатится!

А герцоги сидели растерянные, не зная, на что решиться.

У ворот замка из-за густого клена навстречу Мюнцеру метнулась знакомая женская фигура в грубом платье ткачихи.

– А, Оттилия! – сказал ласково Мюнцер. – Ну и отпел я им отходную! Ты боялась за меня, скажи правду?

Она покачала головой:

– Я тобой гордилась!

Они вернулись домой счастливые, точно победители. В колыбели тихо спал их крошечный сын.

– А за него ты не боишься? – спросил Мюнцер, наклоняясь к колыбели.

– Он пойдет, Томас, по дороге отца.

Потирая руки и улыбаясь, Мюнцер подошел к столу. У него было много дел: необходимо приготовить к печати только что произнесенную речь. Проработав всю ночь, он утром отвез рукопись в Эйленбург, к своему типографу.

Речь появилась в печати и, конечно, вызвала гнев герцога.

Типограф был изгнан из пределов Саксонии, а все сочинения Мюнцера стали отныне подвергаться строгой саксонской цензуре. Мюнцер принужден был печатать их в императорском городе Мюльгаузене, где саксонское правительство было бессильно. Здесь он издал одно из пламенных своих сочинений, в заглавии которого называл себя Томасом Мюнцером "с молотом". Его речь в самом деле была грозным ударом молота.

"Знай, – писал он, – что я говорю твоими устами, что я поставил тебя нынче над людьми и над царствами, чтобы ты колол, разбивал, рассеивал и опустошал, сооружал и сеял. Воздвигнута железная стена против царей, князей, жрецов – на защиту народа. Пусть воюют они: победа чудесным образом погубит сильного безбожного тирана…

…Миру придется выдержать великий удар, – заканчивал он свое воззвание, – начнется игра, которая ниспровергнет безбожных с престола и возвысит униженных".

Этот "удар молота" был чересчур чувствительным для многих. Лютер первый не пожелал вынести его.

Он давно уже был недоволен Мюнцером; теперь Лютер боялся, что грозная волна, поднятая проповедником, погубит мирное дело церковного преобразования. Он тотчас же послал "Письмо саксонским князьям о духе возмущения", советуя им энергичнее противиться мятежу и изгнать из Саксонии "бунтовщика" и ложного "пророка".

Каждый день прибавлял Мюнцеру новых и новых врагов. Одним из них явился герцог Георг Саксонский. За герцогом поднялись все дворяне, богатые горожане и торгаши: Мюнцер выступал против них. У герцога Георга, у Фридриха фон Вицлебена, у графа Мансфельда – у всех он собирал подданных: каменотесов, рудокопов и крестьян, уговаривая их твердо стоять за право союзов.

Наступило тревожное время. 1 августа 1524 года Мюнцера вновь вызвали в Веймарский замок. В этот раз Оттилия созналась, что боится за мужа.

Мюнцер уехал.

Спокойно переступил он порог замка и бесстрашно остановился перед курфюрстом и герцогом Иоанном. Государи с любопытством смотрели на его мужественное лицо, бледное от многих бессонных ночей. Казалось, страх был незнаком этому человеку.

Приглашенный для диспута с Мюнцером доктор Штраус начал запутанный богословский спор. Мюнцер резко отвечал:

– Я пришел говорить не об этом и не на это отвечать. Я молчу о церковных служителях. Если Лютер и его товарищи не хотят идти. дальше нападок на священников и монахов, то им не к чему было браться за дело.

Он отбивал удары Штрауса, но сладить с последним было трудно. Штраус долго готовился к спору, а для Мюнцера он был неожиданным. Вдруг герцог Иоанн, заметив, что нападки Штрауса все-таки истощаются, крикнул:

– Ты враг государства и порядка, Томас Мюнцер! Такого бунтовщика не должно больше терпеть в стране!

Мюнцер повернулся и вышел из замка.

Через две недели курфюрст издал приказ об изгнании Мюнцера.

В этот тяжелый момент Мюнцер понял, насколько он беспомощен и одинок. Ему не на кого было опереться: друзья – бедные суконщики и каменотесы – были бессильны, а магистрат, который мог заступиться за проповедника, объявил, что более уважает свои обязанности, чем правду.

За несколько дней до объявления приговора, поздно вечером, друзья принесли Мюнцеру панцирь, шлем, щит и алебарду. Вооруженный, он подошел к жене:

– В таких же доспехах, Оттилия, мои братья хотят оберегать меня все время, пока не выяснится мое положение. Они говорят, что в Альтштедте все возможно, даже нападение ночью врасплох на мирных граждан!

Она молча смотрела на него.

– Что ты будешь делать одна с ребенком теперь, когда я должен променять слово пастыря на оружие?

Оттилия казалась очень измученной; на худом, бледном лице глаза горели лихорадочным огнем. Много ночей она не спала, думала о судьбе мужа и сына. Она сделала усилие и встала:

– Не мучь себя, Томми, попусту: я буду помогать тебе нести это оружие.