Текст книги "Повести"

Автор книги: Ал. Алтаев

– Ну, разве можно, Кетерле, с такой злобой идти в Гейльбронн? – В голосе Яклейна зазвучали теплые нотки.

– Тогда пойду в Вимпфен.

– Ты шутишь, Кетерле: из Вимпфена ты ушла, побранившись с викарием, когда тот сказал, что я вор и убийца. И тогда я взял тебя к себе на виноградник.

Кетерле вдруг вскипела:

– Так что же мне делать, по-твоему? Перестань меня пытать: я не хочу сердиться.

Она отвернулась, и на лицо ее легла тень суровой печали.

– Кетерле, – сказал тихо Рорбах и взял девушку за руку, – тебе незачем сердиться и незачем голодать. Я одинок, и мне нужна хозяйка. Выходи за меня замуж, будем работать вместе и растить Гретель.

Кетерле вспыхнула, но краска моментально отхлынула с ее Щек:

– Яклейн… я должна отказаться. И мне очень тяжело! Я люблю тебя. Слушай же раз навсегда! Я должна принести себя в жертву. Кто-нибудь из нас, Гретель или я, спасет от мук наших братьев. И для спасения их мы должны посвятить себя делу, а не выходить замуж, Яклейн. Никогда не жить для себя… Мы должны спасти народ…

Она задыхалась, и крупные слезы капали у нее из глаз на худые смуглые руки.

– По правде сказать, Яклейн, мне кажется, что именно я, Кетерле, и призвана спасти свой народ!

Рорбах молчал. Она положила ему руку на плечо и сказала уверенным материнским тоном, от которого у него похолодело сердце:

– А тебе, Яклейн, надо жениться. У тебя все идет вверх дном, и уныло в твоем доме. Ты оттого и хмурый, что не с кем слова сказать.

– Это правда, Кетерле.

– Женись на Луизе – она славная девушка и будет тебе доброй подругой.

– Я лучше подождал бы тебя…

Рорбах не успел докончить фразы, как из дверей стремительно выскочила Гретель и бросилась на шею Кетерле.

– Выходи замуж, – рыдала она, – выходи за Яклейна Рорбаха, а я… я буду делать все, что вы хотите от меня.

Кетерле подхватила плачущую сестренку и увела в дом, а Рорбах, поникнув головой, поплелся к трактирщику Вольфу Лейгейму.

Гретель скоро вернулась. Когда она сидела на скамейке, прислонившись спиной к стене дома, к ней подошел ручной журавль, подарок Рорбаха. Он подкрался к ней сзади, с уморительной важностью поднимая тонкие ноги, и положил ей на плечо голову с длинным острым клювом.

– Журка, – сказала грустно Гретель, – знаешь ли ты, что такое "нельзя"? Нельзя любить солнце, любить воздух; нельзя любить прыгать, бегать… Это говорит Кетерле. Нельзя, Журка, и петь… Хочешь улететь вместе с черными грачами, Журенька?

Она развязала ему спутанные ноги:

– Лети!

Но журавль не улетел. Он стоял все так же неподвижно, потому что привык к неволе.

Кетерле не пришлось зимовать в своей холодной избушке. Рорбах устроил ее служанкой к адвокату Венделю Гиплеру в соседний Вимпфен. Здесь на долю Кетерле немало досталось работы: у Гиплера была большая практика в округе. Гретель жила вместе с Кетерле. Гретель с утра до ночи носилась по дому адвоката, открывая и закрывая двери за посетителями.

– Тебе нравится твой хозяин? – спрашивал Рорбах Кетерле.

– Хозяин как хозяин. Белоручки-хозяева, все они хороши. Яклейн захохотал:

– Вот так белоручка! Днем рыскает по судам, толкуя о делах с бедняками, а фрау Гиплер не отрывается от иголки, перешивая старое белье голодным крестьянским детям.

Кетерле промолчала.

Она часто отправлялась с корзиной в Гейльбронн на рынок. Раз на рыночной площади Кетерле наткнулась на толпу народа. Это была сходка горожан. Она так ненавидела городских советников-аристократов, заседавших в магистрате, что сейчас же приняла близко к сердцу интересы простых горожан. На площади стоял гул, и трудно было разобрать отдельные голоса. Но когда на опрокинутой бочке появилась суровая фигура беккингенской крестьянки, которая в гневе размахивала руками, изумленная толпа притихла.

– Стыдно вам! – крикнула Кетерле во всю силу своих легких. – Малодушные! Ведь черное никогда не бывает белым, а белое – черным! Вы поступаете справедливо, отстаивая свои права перед магистратом. Что хорошо для богатого, неплохо и для бедного, и наоборот. Станем же отстаивать свои права!

В толпе раздался смех.

– Что она там болтает! Нам ли бороться с магистратом?

– Уступить!

– Кто будет держать сторону магистрата, тот враг народа! – гневно крикнула Кетерле, потрясая сильным кулаком.

Она сразу постигла все сложные претензии гейльброннцев и горячо убеждала их постоять за себя. И она победила. Уходя, Кетерле заметила в толпе крестьянина с желтым, преждевременно состарившимся лицом, зоркими серыми глазами и тонкой насмешливой улыбкой. Она могла поклясться, что это переодетый Бендель Гиплер.

Когда Кетерле с покупками вернулась домой, Гиплер с лукавым видом пожурил ее:

– Фрау сердится. Нехорошо, Кетерле, не исполнять аккуратно своих обязанностей.

– А вы-то сами где были? – грубо отвечала она. Но в этой грубости слышалась уже доля задушевности.

Адвокат засмеялся.

Гретель жила в Вимпфене с сестрой и часто там видела Руди. Помня обещание, данное сестре, Гретель при виде Руди опрометью убегала, чтобы не заслушаться волынки.

Руди часто приносил с собой ворох каких-то листков и исчезал с ними в кабинете Гиплера. Раз Гретель не выдержала и, впуская Руди, спросила его:

– Куда ты носишь листки и что с ними делаешь?

Руди принял таинственный вид и оглянулся:

– А ты не выдашь меня?

– Клянусь тебе!

– Я ношу секретные листки, – прошептал волынщик. – Ношу я их к господину Гиплеру и потом раздаю на площадях, рынках и ярмарках.

– А что в этих листках?

– Призыв народа к восстанию.

– Постой… – Глаза Гретель широко раскрылись. – Это против господ. И я знаю – все будут идти с алебардами, вилами, топорами… Да? И все будут громко кричать, петь, оружие будет блестеть на солнце?

– Да, да!

– И ты… пойдешь, Руди?

Он гордо кивнул головой.

– Но… тебя могут убить!

Руди засмеялся:

– Только девочки трусят; мужчина всегда готов отдать жизнь за свое дело!

– Я это понимаю, – грустно прошептала Гретель. – За свое дело…

– Гретель, где ты? Фрау Гиплер зовет!

Это был голос Кетерле, и девочка со всех ног помчалась к сестре.

Через два дня Кетерле и Гретель отправились в Гейльбронн по поручению Гиплера. Им пришлось идти по полю, мимо лобного места, за городской стеной.

– Постой, – сказала Гретель, останавливаясь и жадно смотря вперед. – Что это за толпа?

– Идем скорее. Это казнят какого-нибудь вора.

Но Гретель не двигалась. Она так редко видела толпу. Толпа с гулом заколыхалась. В воздухе сверкнули алебарды ландскнехтов: человек в длинном белом балахоне опустился на колени на помост. Но едва палач в красной рубахе высоко взмахнул над его головой топором, Гретель зашаталась и закрыла глаза. Когда она очнулась, Кетерле оттирала ей виски снегом уже далеко от лобного места.

В первый же раз, как Гретель увидела после этого Руди, она сказала ему:

– Не ходи на площадь… Не ходи туда, где льется кровь. Это так ужасно – этого никогда нельзя забыть, всю жизнь…

Руди застрял в Беккингене, откладывая свой дальнейший путь на неопределенное время. Но с этого дня та, из-за которой он сидел в Беккингене, как будто избегала его: он не встречал ее ни на деревенских пирушках, ни в доме Гиплера. А он не переставал мечтать о Гретель и, бродя около дома адвоката, посматривал беспрестанно на окна, не покажется ли в одном из них девочка.

Раз пришлось ему заночевать у Гиплера. Дом давно уже погрузился в ночное безмолвие, но Руди не спалось. Он услышал, как стукнула калитка. Кто-то шел через сад… Только странно: почему не лаяла собака? Руди вскочил и тихонько пробрался в сени. Входная дверь была не заперта, к калитке вели свежие следы ног, а в конце улицы двигались две темные фигуры – одна высокая, прямая, другая маленькая, точно скорчившаяся от холода. Руди пошел за ними и скоро узнал Кетерле и Гретель.

Они шли молча, торопливо, миновали околицу и бесстрашно вступили в лес. В лесу слышался таинственный треск. С деревьев на сестер сыпались пушистые хлопья снега. И ноги их тонули в сугробах. Когда месяц выглядывал из-за серебряных туч, в чаще леса делалось еще таинственнее и снежная пелена зажигалась голубоватым светом. А они всё шли.

Вот залаяла собака, показалась лачужка угольщика. Сестры юркнули в ее низкую дверь. В лачужке был свет. Волынщик притаился под окном.

В единственной убогой комнате угольщика было нестерпимо душно, пахло потом, прокислой похлебкой. В углу коптила масляная лампа. Хозяин лачужки, весь еще черный от угля, сидел на лавке, окруженный толпой жадно слушавших его людей. Здесь собрались женщины и мужчины из рабочих кварталов Гейльбронна и ближних деревень – члены преследуемой секты перекрещенцев, главой которой в этих местах был Мельхиор Гофман.

Кетерле с порога тихо проговорила обычное приветствие:

– Мир с вами!

– Аминь, и с тобой также.

Гретель робко повторила приветствие сестры и уселась вместе с ней в кружок.

Приходили все новые и новые люди; наконец кружок посреди сидящих стал совсем маленьким. Ждали на собрание самого Гофмана, но он был в другом округе по делам секты и передал свои полномочия семье угольщика. Старый угольщик тихим, монотонным голосом продолжал говорить о том, что нужно уметь серьезно верить, любить, терпеть мучения и смерть ради того, во что веришь.

– И тогда, – плакал голос старика, – и тогда настанет царство правды, а те, кто мешают ему, падут, поверженные во прах…

– А кто мешает? – спросила жена угольщика. – Нет ли жалоб, которые можно было бы разобрать здесь, на братском, истинном суде? Не предавался ли кто излишествам в пище и питье, не сквернословил ли, не обманывал ли? Пусть раскается…

Настала гробовая тишина. Никто не каялся. Все эти люди жили, как пустынники. Тогда над сидящими поднялась темная высокая фигура и зазвенел вдохновенный голос.

– Иоганн Гут из Нюрнберга, – прошептала Кетерле младшей сестре. – Он торгует книжками. Великий, умный человек. Он приехал сюда с поручением от Томаса Мюнцера. И мало кто знает его имя… Слушай хорошенько!

Он произнес имя Мюнцера, собиравшего повсюду крепостных крестьян и угнетаемых богатыми горожанами ремесленников, из которых составлял трудовые братства-коммуны.

Масляная лампа освещала худое лицо с зачесанными кверху белокурыми волосами, маленькую бородку и высокую фигуру в черном кафтане, с широкополой серой шляпой в руках.

Гретель не могла оторваться от его глаз, менявших постоянно выражение – то простодушных, то повелительных, странно блестевших в полумраке.

– "Царство правды"! – повторил Гут обещание угольщика полунасмешливо-полугрустно. – А в чем она, эта правда? Вы всё ждете, когда на земле воцарится высшая справедливость! Она сама не придет! Беритесь за меч! Отстаивайте свои права, отнимайте мечом власть у господ!

В это время в сенях послышалась возня, дверь распахнулась, и вновь вошедшие втащили Руди:

– Мы его поймали около окна. Чужой!

– Я не смел войти, – пробормотал волынщик.

– Он говорил, что знает брата Томаса Мюнцера, – продолжали голоса вошедших.

Гут обернулся и кивнул головой:

– Пустите его, это волынщик из Мюльгаузена. Садись, брат, и не мешай слушать.

Жена угольщика поправила щепкой нагар на светильне; пламя вспыхнуло ярче и озарило красноватым светом лицо Гута. Его взгляд встретился со взглядом Гретель. Она тяжело дышала, и голова ее кружилась.

А Гут продолжал свою пламенную речь. Он говорил, что всюду, где есть бедный и богатый, поднимается меч против тиранов и нужно уметь нести этот меч и умереть с радостью за народное дело.

Кетерле взглянула на Гретель. Ее поразил неподвижный взгляд девочки на бледном, без кровинки, лице. Глаза, не отрываясь, пристально смотрели на Гута; она дрожала как в лихорадке. Вдруг Гретель поднялась и стала рядом с Гутом. Она тяжело дышала и неожиданно заговорила тонким прерывистым голосом:

 
Братия! Братия!
Великая сила в нас,
Просветляющая,
Укрепляющая!
Мы – борцы за мир
И понесем по всей земле
Наше знамя!
 

Кетерле с восторгом смотрела на сестру, а угольщик благоговейно склонил голову.

– Правда говорит её устами, – прошептала Кетерле, – ей нести наше святое знамя борьбы!

– Ей нести наше знамя! – торжественно промолвил Иоганн Гут из Нюрнберга.

Но Гретель не пришлось нести знамя "борцов за мир". После собрания у угольщика Гретель, очнувшись, замолчала. Потрясение было для нее не по силам. И с этой ночи она стала слабеть: почти не прикасалась к пище, худела, бледнела и тосковала. Кетерле слышала, что часто "слабые души", как она говорила, на самом же деле чрезмерно нервные люди, не выдерживают возбуждения.

Потрясенная всем, что она видела и слышала, Гретель все о чем-то думала, чего-то не могла понять. Какое знамя борьбы должна нести она, маленькая девочка Гретель? Куда она с ним пойдет?

Раз она сказала сестре:

– Причеши меня, у меня дрожат руки.

Кетерле собрала в большой узел ее густые волосы. Гретель улыбнулась и сказала:

– Кетерле, я уйду погулять.

И, не сказав больше ни слова, она пошла бродить по улице. Белая пелена снега казалась бесконечной. Гретель шла через пустые виноградники и огороды…

Разрумянившаяся и повеселевшая, с рассыпавшимися по плечам волосами, вбежала она в первый попавшийся дом и бросилась к хозяйке, сидевшей возле прялки. Однообразно жужжало колесо прялки. Пряха мурлыкала немудреные песни. Вдруг кто-то порывисто отодвинул от нее прялку:

– Приближаются "Двенадцать зимних ночей", фея Гольда[80]80
  По поверью германцев, благодетельная фея Гольда, покровительница урожая, материнства и всяких земных благ, в конце зимы, во время праздника «Двенадцати зимних ночей», обходит дома, справляясь о работе хозяек. Если какая-нибудь хозяйка не спрятала свою пряжу, Гольда путает ее.


[Закрыть]идет навестить хозяек. Бросай прясть, тетушка, если не хочешь, чтобы она перепутала тебе пряжу!

И Гретель со смехом убежала в соседнюю избу.

Придя домой, она повисла на шее у сестры.

– Ты вся в снегу и, наверно, отморозила ноги, простудилась, – со страхом сказала Кетерле, укладывая девочку в постель.

В этот вечер Рорбах до поздней ночи сидел в кабачке. Он угощал приятелей:

– Пей, Христиан Ширер, пей, Иорк Мартин, пей, Ганс, и ты, дядя Вольф. Пейте, друзья! Скоро мы все бросим свои дома и виноградники и пойдем в поход!..

Рорбах кивал головой и наливал кружку за кружкой:

– Через неделю, друзья, я женюсь на Луизе! Не на Кетерле, а на Луизе! И на свадьбу позову адвоката… Что? Что ты болтаешь, Христиан? Вендель Гиплер – не ровня нам, он барин? Вендель Гиплер – наш; он сам потерпел от господ, графов Гогенлоэ, которые из него пробовали вить веревки, когда он у них служил при дворе! Он знает, где господская правда: у свиньи в хлеву, когда она сожрет собственных поросят, – вот где господская правда! Вендель Гиплер судился в прошлом посту с графами Гогенлоэ, защищая их крестьян.

– Да мы ничего не говорим, Яклейн…

– То-то, ничего! А что бы вы могли сказать плохого против Венделя Гиплера?

Он встал, вышел из кабачка и побрел к околице, где начиналась дорога в Вимпфен. Ночь была светлая, и снег казался голубым при лунном сиянии. Рорбах смотрел на огоньки Вимпфена и горько смеялся над своим разбитым счастьем.

– Господи Иисусе! – раздался чей-то испуганный голос.

И лошадь, выехавшая с санями из-под горы, остановилась как вкопанная.

То были лошадь и сани самого викария.

– Ага! Попался ты мне, поповская ряса! – закричал Яклейн, вскочил на лошадь и, выхватив у кучера вожжи, стегнул ее что было силы.

Лошадь сломя голову помчалась по снежной равнине. Храпя, вся в мыле, неслась она вперед, а викарий, уцепившись за сани, стонал и причитал:

– Что за сатанинская пляска? Куда несет меня этот колдун?

Покружив викария вволю, Рорбах подкатил к монастырю, соскочил с лошади, бросил поводья и вежливо снял шляпу перед попом, промолвив с изысканной учтивостью:

– Пусть не прогневается святой отец, ведь до сих пор мне не приходилось еще служить в епископских кучерах. Сегодня я справляю свое обручение.

Через неделю он женился на подруге Кетерле – Луизе.

А Руди все еще жил в Беккингене и часто виделся с Гретель. Кетерле боялась, что Гретель умрет. Гретель продолжала болеть. Она таяла с каждым днем.

Однажды Руди объявил Гретель, что должен идти дальше, во Франконию.

– Мы увидимся с тобой на поле сражения! – говорил он бодро, и глаза его сияли. – Это будет скоро, Гретель.

Она покачала головой и усмехнулась:

– Весной мне минет пятнадцать лет. Я выйду за тебя замуж, Руди… На поле сражения буду стоять рядом с тобою… Руди, рядом с тобою…

Проходили дни за днями. Повеяло весной.

Кетерле кипела, как в котле. Вендель Гиплер в это время уже был во владениях графов Гогенлоэ и подготовлял там народное восстание. А Кетерле работала в Беккингене, рука об руку с Яклейном, и чуть не каждый день бегала к Вольфу Лейгейму на собрания крестьянского союза.

На пятой неделе поста, в субботу, в булочной собралось много заговорщиков. Здесь были и женщины, в их числе Кетерле и Луиза, жена Рорбаха. Перед ними стояло блюдо с остатками недоеденной рыбы и бутылка вина.

Рорбах встал.

– Братья, – сказал он решительно, – теперь мы начнем жить по-другому: мы соберем войско из крестьян и затеем такую игру, что о ней все заговорят… Мы возьмемся и за попов! – стукнул по столу кулаком Яклейн. – Мы казним и господ! Их дома должны принадлежать нам.

– Ну нет! – возразил горячо булочник. – Так, пожалуй, вы и мой возьмете.

– Не бойся, тебя мы не тронем, – послышались голоса. – Ты славный товарищ и будешь на нашей стороне. Мы потешимся в виноградниках, которые сделаются нашими, как только мы соединимся вместе. Приходи завтра к нам во Флейн – там соберется много своих. Мы созовем туда всех крестьян из округа, мы и твою булочную сделаем местом для наших собраний.

Кетерле встала и крикнула:

– Если гейльброннцы будут вам чем-нибудь мешать или делать что-нибудь дурное, не щадите их! Тяжело проливать кровь своих братьев, но будьте тверды.

Рорбах с удивлением посмотрел на говорившую. Кетерле стояла, гордо выпрямившись, сильная и безжалостная, и ему показалось, что в ней уже ничего не осталось от прежней Кетерле. Яклейн не узнавал даже ее голоса: в нем появился новый, повелительный тон, жестокость.

– Ну, так до свиданья… во Флейне! – весело крикнул Рорбах, поднимаясь. – Ах да, я совсем забыл: Вендель Гиплер присоединяется к нам со своими друзьями.

Скоро булочная опустела. В ту же ночь Рорбах широко шагал по дороге к Флейну.

Кетерле вернулась поздно.

Гретель лежала у окна. В комнате было чересчур свежо.

– Ты сумасшедшая, Гретель! Открыть окно!

При свете лампы девочка казалась мертвенно-бледной.

– Я открыла окно, – прошептала больная. – Сегодня первое апреля… весна… Мне душно, а с неба смотрят звезды.

Гретель приподнялась и жадно вдыхала чистый воздух.

– Сестра, – сказала она с тоской, – скоро весна… Вы развернете знамя восстания… А я усну…

Она бормотала что-то бессвязное всю ночь и казалась Кетерле беспомощной и жалкой, как маленький ребенок.

Когда первые солнечные лучи брызнули на землю и озарили чуть заметный зеленый пух всходов, Гретель прошептала:

– Солнце, Кетерле! Я вижу его. Я так рада, что еще раз вижу! Я умру. А ты… пойдешь… со знаменем… И вы победите…

Голос Гретель оборвался. Она закрыла глаза. Из-под длинных золотистых ресниц катились слезы, а губы радостно улыбались. Когда Кетерле взяла ее за руку, рука не шевельнулась.

Много часов просидела Кетерле неподвижно над телом сестры. Её вывел из оцепенения голос Яклейна:

– Кетерле! Да слушай же, Кетерле! Я вернулся и привел с собой триста вооруженных товарищей. Они выбрали меня своим предводителем. А старшину я посадил под замок: он хотел поднять против меня гейльброннцев. Иди скорее, Кетерле…

Кетерле высунулась в окно и спокойно сказала Яклейну:

– Не кричи так! Я приду к вам, только сперва помоги мне схоронить Гретель.

Рорбах вздрогнул. В черных волосах Кетерле сверкали кое-где серебряные нити; за один день она постарела на несколько лет.

III. СЛАВА РЫЦАРЯ

Вальтер Фогель закинул за плечи дорожную сумку и зашагал по пыльной дороге. В сумке у него лежала только смена белья, нарядное платье, виола [81]81
  Виола – средневековый струнный инструмент, род скрипки.


[Закрыть] да кусок хлеба. Небо было чисто, солнце на горизонте тонуло в огненном море, и старые липы по дороге стояли в золоте осенних листьев.

Вальтеру было весело. Он громко закричал во всю полноту своей молодой груди:

– Ого-го! Птица долгоносик, сорока-белогрудка, где замок благородного рыцаря графа Ульриха фон Вейлер, того Ульриха, отца и деда которого воспевали мои отец и дед? Ого-го!

И запел песню:

 
В праздник, в будни я всегда
Весел и здоров.
Лес зеленый для меня
Верный кров.
 

Стало темнеть. На швабских дорогах в это время ходить не всегда безопасно, но Вальтер ничего не боялся: ему нечего было терять.

Впрочем, он вздумал было переночевать "по-людски" и, когда встретил возвращающееся стадо, пошел за пастухом в деревушку.

Коровы оставляли после себя теплый, приятный запах, и ему захотелось парного молока.

Вальтер постучал в окно одной избушки.

Он начал с краю и обошел всю деревню, но ему везде кричали в ответ:

– Убирайся подобру-поздорову!

– Знаем мы вас: недавно у меня ночевал один фосс[82]82
  Фосс – странствующий бедный студент.


[Закрыть], так после него в кладовой опустели все полки.

– Уходи, уходи! Сказано – не пущу!

И Вальтер зашагал дальше.

"Придется мне здесь заночевать", – подумал он и растянулся под деревом, недалеко от дороги, подложив под голову сумку.

Скоро он захрапел. Ему снился замок, залитый огнями, куда он шел, и страшный сторож при замковых воротах. Вальтер попросил сторожа впустить его по подъемному мосту, но сторож грубо крикнул: "Знаем мы вас, бродяг! Ату его, ату!" И свора собак окружила Вальтера, а одна из них, громадный дог с кроваво-красной пастью, вскочила ему на грудь и стала душить за горло…

Вальтер почувствовал, как в самом деле кто-то сдавил его горло, и вскочил.

Чуть брезжил свет. Перед Вальтером мелькнуло лицо в кожаном шлеме. Это был ландскнехт.

– Молчи, щенок, – крикнул ландскнехт Вальтеру, – и давай свою сумку! Погляжу я, нет ли в ней чем поживиться. Иногда у таких прохожих молодчиков припрятаны сокровища их господ.

Крик Вальтера оборвался и смолк. Он захрипел под огромной лапой ландскнехта и упал в придорожную канаву.

– Стой, ты, грабитель проезжих дорог! Никак, ты убил мальчишку? Ну-ну, моя дубинка не хуже твоей лапы, а твой меч, не будь я Клаус Мюллер из "Золотого улья", ты забыл в кабаке, пьяная рожа!

Ландскнехт, оставивший на самом деле в кабаке меч, был пьян, и крестьянину, вооруженному увесистой дубиной, нетрудно было повалить его.

– Не хочу убивать, – сказал Клаус Мюллер, добродушно толкая ландскнехта ногой в канаву. – Лежи себе, пока не проспишься… А ты, парень, вставай! – И он помог Вальтеру выбраться из канавы. – Ну, счастье твое, что я шел мимо, а то бы тебе лежать здесь вечно, – сказал он. – Собирай сумку, да не бойся – цела. Идем со мной. В другой раз не будешь спать по дорогам!

И крестьянин повернул на узкую тропинку через виноградник.

По веселой швабской долине и реке бежали золотыми каскадами виноградные побеги. Проходя мимо, Мюллер с любовью поправил несколько купавшихся в пыли гроздей винограда.

Вальтер шел за своим спасителем бледный, тяжело дыша.

– Спасибо тебе, дядя! – наконец вымолвил он. – Без тебя было бы мне плохо. Нынче ты единственный человек, который предложил мне кров. Все боятся бродячего менестреля[83]83
  Менестрель – певец.


[Закрыть].

– Пожалуй, ты и прав. Между бродячими людьми завелось немало воров. Ну да ладно… Хорошо, говорю, что я остался ночевать в городе, куда носил подать, чтобы не терять рабочего дня… А вот под горой мой домишко, на краю деревни. Сейчас и дома…

Клаусу Мюллеру отворил дверь двенадцатилетний мальчик и повис у него на шее:

– Наконец-то ты пришел, батюшка! А мы с мамой так боялись, что тебя убили дорогой, мы с вечера долго не ложились и…

– Это чуть не убили не меня, Мартин, а вот этого молодца. Впусти его да дай скорее перекусить.

Мартин исподлобья покосился на менестреля и побежал вперед, к матери, которая выпускала на пастбище корову. А через час подкрепившийся пищей Вальтер работал рядом с Мартином на винограднике, помогал ему свозить в тачке сухие побеги и обрезать созревшие лозы.

Мальчик весело болтал и просил гостя:

– Ты менестрель – значит, помнишь много песен. Спой мне вечером, когда кончим работу, самую лучшую песню, а за это…

– А за это, Мартин?..

– А за это я сорву для тебя самую лучшую кисть винограда и дам тебе под голову, когда ты ляжешь спать, мою щечную[84]84
  Маленькая подушка, так называемая «думка».


[Закрыть] подушку, и ты будешь спать, как рыцарь, на орлином пуху.

Пламя очага ярко пылало. Возле него в ожидании ужина собралась вся семья Клауса Мюллера: старый его отец Ганс, Мартин и большая серая кошка. Тут же сидел Вальтер и рассказывал, пока маленькая коренастая фрау Мюллер мешала ложкой похлебку в котле, у очага.

Вальтер говорил:

– Так вот, дядя Клаус, я иду искать замок великого благородного рыцаря графа Ульриха фон Вейлера, того Ульриха, род которого воспевали мои деды и прадеды.

В это время дверь открылась, и с порога зазвучал густой голос:

– Стоит ли воспевать рыцарей, дружище! На то ли дана лютня менестрелю?

Вальтер перестал перебирать струны виолы и обернулся.

– Добро пожаловать, сосед Яклейн Рорбах! – встретил гостя Клаус. – Садись к нашему столу. Хорошему человеку мы всегда рады. А что до графа Ульриха фон Вейлера, то это мой исконный господин, которого я обязан почитать и любить, как его покорный виллан.

– Спасибо за привет! – отвечал Рорбах. – Я к тебе на перепутье. Нынче в ночь мне надо быть в Гейльбронне, и я зашел только попросить у тебя напиться.

Клаус Мюллер замахал руками:

– И охота тебе ходить в Гейльбронн! Там нынче бунтари поднимают народ и толкуют невесть что: не надо, мол, повиноваться господам, платить налоги да мало ли еще что!.. С твоей горячей головой скажешь лишнее слово – и попадешь в беду.

– Я не очень-то из трусливого десятка, – отвечал Рорбах, допивая кружку с водой и садясь на скамью. – А ну-ка, занятно, чем так пленил менестреля Ульрих фон Вейлер? Впрочем, молодец говорит, что и его деды и прадеды воспевали славный род Вейлеров – и деды и прадеды были куплены благородными господами. Надо же прислужиться…

Вальтер вспыхнул и вскочил.

– Мы свободны! – запальчиво крикнул он. – Еще не было в нашем роду таких, что прислуживаются. Мы пели кому хотели и о чем хотели; мы бродили по всему свету и кормились песней; мы служили у знаменитейших миннезингеров и трубадуров [85]85
  Миннезингеры – поэты-певцы в Германии; трубадуры – во Франции.


[Закрыть]и знали наизусть творения самых славных, самых знаменитых. Мы выучивали их. От отца к сыну переходили славные песни, и среди них было много о чудесных подвигах благородных рыцарей фон Вейлеров. Но мы пели о них не потому, что были подкуплены, – наша душа просила этих песен. Вот постой, я спою тебе о славном отце рыцаря Ульриха фон Вейлера. Слушай;

 
В светлом шлеме на коне могучем
Ты летишь, как громовая туча.
Гнев твой страшен для врагов, мой рыцарь,
Налетаешь ты на них быстрее птицы.
Взгляд твой страшен тем, кто честь твою затронул.
В небе ждет тебя нетленная корона…
 
 
Ты спасаешь, рыцарь, всех невинных,
И на знамени твоем старинном
Вышит герб искусною рукою
Дамы нежной и прекрасною собою.
И на нем есть надпись в золоченой раме:
«Верность клятве – рыцарю и даме».
 

Старый Ганс Мюллер стер скатившуюся слезу.

– Немного-то я понял… А жалостно, – прошамкал он. – Эх, хорошо, сынок, хорошо ты поешь! Помню, брат мой положил голову за покойного батюшку нынешнего господина, когда тот поссорился из-за наследства со своим двоюродным братом. Да, так помирали мы за своих господ. Так уж испокон веков установлено.

Клаус тихо сказал:

– Честный виллан должен служить верой и правдой своему господину, и между Мюллерами не было изменников.

Рорбах поднялся.

– Эх, вы! – презрительно вырвалось у него. – Меня не удивляет, что добрая половина наших крестьян забыла о своих правах, привыкнув к господской плетке. Они ведь только тогда опомнятся, эти безумцы, когда их уж очень крепко заденет господская плетка. А вот что свободный человек идет отыскивать себе золоченый кнут – это забавно! Прощайте. У нас песни другие, и мы их поем громко и весело, когда идем поднимать мужиков против господ. Мы поем:

 
Много нас, смелых и вольных,
Дружно пойдет на врагов!
Много, отвагою полны,
Скосим мы барских голов!..
 

Фрау Мюллер оторвалась от очага и с ужасом крикнула:

– Клаус, не слушай его, не слушай! Мы были всегда верными своим господам.

Рорбах засмеялся с порога:

– Прощайте!.. А когда из твоей головы выскочит рыцарская дурь, менестрель, поищи народное Ясное ополчение Яклейна Рорбаха и приходи подбодрять товарищей, только другими песнями.

В замке графа фон Вейлера с раннего утра толпятся гости. Один за другим подъезжают рыцари и дамы на великолепных лошадях в драгоценной сбруе. На замковом дворе слышится лай спущенных охотничьих собак, звуки охотничьего рога и крики доезжачих. Сам граф в зеленом бархатном костюме гарцует на коне рядом с прекрасной дамой. Шарф этой дамы он носит на древке своего знамени, ради нее он поклялся отдать жизнь.

– Что это там? Посмотрите, граф, – говорит прекрасная дама и показывает рукой в длинной перчатке на стоящую неподвижно у замковой стены фигуру юноши в поношенном дорожном костюме. – Это менестрель… У него виола. Я люблю менестрелей. И он красив. У него голубые глаза и золотые кудри, как у девочки. Я люблю менестрелей. Пусть он споет сегодня на вашем празднике, граф…

– Все будет, как мне приказала прекрасная баронесса Альгейда… Эй, кто там! Проводи менестреля, угости на славу, не жалея ничего: дай ему отдохнуть на мягкой постели, дай лучшее платье из платьев моих менестрелей, и пусть он готовит новую песню в честь прекрасной баронессы Альгейды.

Кавалькада охотников пронеслась по мосту и скрылась за воротами замка, а Вальтер Фогель пошел за дворецким в замок.

Он думал о том, как добр и щедр граф Вейлер и как прекрасна баронесса Альгейда.

Вечером был пир вернувшихся с охоты рыцарей.

Вальтер в ярко-красном бархатном костюме стоял перед столом, на котором блестело золото и серебро блюд и кубков, среди зала, залитого ярким светом восковых свечей. Он получил кубок крепкого вина из нежных рук прекрасной баронессы Альгейды и, перебирая струны виолы, запел.

Вальтер пел о том, что баронесса Альгейда прекраснее всех женщин на свете, что из своих золотых кудрей выдернула она тонкие, как шелк, нити и вышила знамя для славного рыцаря Ульриха Вейлера, что с этим знаменем он пойдет в поход на неверных сарацинов[86]86
  Сарацины – одно из древнейших кочевых племен Аравии, а также общее название, данное арабам в средние века и распространенное на мусульман.


[Закрыть] и победа будет за ним, потому что каждый волос из волшебных кудрей прекрасной дамы приносит победу…

Рыцари кричали от восторга, а баронесса Альгейда дала Вальтеру в награду застежку с рубиновым глазком из своей перевязи.

Граф сказал, чтобы Вальтер остался у него пожить, обещая ему жалованье и подарки.

Вальтер смотрел, как танцевали гости, вдыхал аромат их духов, слышал шелест шелка и бархата их платьев, и голова его кружилась.

Когда баронесса Альгейда ушла, утомившись от танцев, а за нею покинули залу другие дамы, пир не кончился. В зале остались одни мужчины и продолжали пить.

Тут уже Вальтер увидел другое. В залу ввалились карлы, шуты, уродцы и, кривляясь, подняли вой, пляску и безобразное мяуканье. Высокородные гости смеялись, но один из уродцев, прыгая, споткнулся и налетел на рыцаря. И тот ударил его ногой так, что все лицо уродца залило кровью.