Текст книги "Повести"

Автор книги: Ал. Алтаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

Шут отошел, вытирая кровь, и выплюнул изо рта несколько зубов.

Гости смеялись и продолжали веселиться.

Граф ничего не сказал, даже не пожалел обиженного. Он только досадливо крикнул:

– Пшел! Убрать его… У, увалень! Он запачкал кровью пол!

Шут ушел, утирая слезы. Рыцари удивлялись: разве шуты плачут? Ведь на их уродливых лицах навсегда застыла улыбка. Их обязанность – улыбаться.

К утру Вальтер увидел, как изящные рыцари, а с ними и цвет рыцарства – граф Ульрих фон Вейлер, валялись под столом пьяные и слуги уносили их на перины из орлиного пуха.

– Ты что-то выдохся, точно флакон с духами, Вальтер, – говорил недовольно граф. – Твои песни стали вялые, однообразные, скучные. Скажи, я тебе плохо плачу?

Он сидел у окна и смотрел в долину, где за горизонтом пряталось солнце, а менестрель поместился, как всегда, на подушке у его ног.

– Я всем доволен, но я разучился здесь слагать свои песни… Должно быть, я соскучился по долине, ваша милость, или стал плохим менестрелем. Отпустите меня.

– Но я не хочу, чтобы ты уходил! Ты понравился баронессе Альгейде, а все, что ей нравится, должно быть в моем замке.

Вальтер вздохнул, уныло посмотрел на небо, где реяли свободные ласточки, и взял жалобный аккорд на виоле. Граф молча слушал его.

А когда зашло солнце и рыцарь отпустил его, он пошел в подвал, где собирались слуги.

Стряпуха, чистившая рыбу к ужину, сердито говорила:

– Знаем мы, как он добр и благороден, наш господин! Знаем мы, как он любит баронессу Альгейду! То же было и с покойной графинюшкой, которую я выкормила своей грудью. Пока не женился на ней, носил ее шарф на своем знамени, портреты на груди, а как женился – точил, что ржа железо, пока не свел в могилу… И померла-то она потому, что испугалась, когда он ворвался к ней пьяный, с перепачканными кровью руками и принес ей отрубленную голову своего двоюродного брата, который был раньше ее женихом. А спросите-ка у Иоганна-егеря, как граф разорил за налоги всю его деревню… Там продавали последнюю скотину.

Повар, укладывавший рыбу на большую сковороду, заметил Вальтера на лестнице подвала и со страхом прошептал:

– Тсс, менестрель…

Прислуга боялась, что Вальтер донесет о слышанном. Он вспыхнул и запальчиво крикнул:

– Менестрели не были доносчиками, приятель!

– В самом деле, – вмешался конюх Филипп, – сколько раз он слышал здесь наши речи о господине и никогда не доносил…

Тогда Вальтер страстно заговорил:

– Я вольный певец и никогда не запятнаю совести доносом. Но поймите… Я шел сюда поклониться могучему рыцарю фон Вейлеру, которого привык чтить с детства, и я узнаю такие вещи, от которых хочется бежать сломя голову.

– И тебе лучше скорее бежать, – печально сказал Филипп. – Видел ты там, на замковой стене, башню с широкими зубцами, где наверху большая выбоина, а над нею гнезда стрижей? Если бы ты знал, сколько менестрелей, попробовавших говорить правду или просто не угодивших гордому графу, погибло там! Все стены этой башни исчерчены их песнями. Здесь в замке, нельзя говорить правду, Вальтер Фогель, а ты хочешь петь свободно, как птица… Недаром же ты и зовешься Фогель[87]87
  Фогель – по-немецки «птица».


[Закрыть]. Улетай отсюда – и скорее!

– Но ворота замка на запоре, и я здесь пленник, – прошептал Вальтер. – Граф добровольно не отпустит меня.

Конюх наклонился к нему и шепнул чуть слышно:

– Когда захочешь бежать, скажи мне – и я тебе помогу.

Вальтер кивнул головой.

Филипп рассказал ему про набеги рыцарей фон Вейлер на соседей; про то, как некоторые из рыцарей даже разбойничают по дорогам; про то, что делалось в долине. Филипп указал в сторону маленьких домиков внизу.

– Не проходит ни одного года, чтобы в долине не были смяты крестьянские поля барской охотой. И еще этой осенью благородный рыцарь травил лисиц на виноградниках "Золотого улья". Смяли дочиста…

В замковом дворе, за конюшнями, шумела толпа. Собиралась вся челядь, в ворота вводили кого-то. И сразу двор наполнился стонами и воплями.

– Вот еще, – сказал Филипп, – привели. Вчера в "Золотом улье" у реки поймали мальчишку, а мальчишка, оказалось, словил с десяток раков[88]88
  Ловля раков была запрещена крестьянам. Ловить раков могли только для господарского употребления.


[Закрыть]. Граф велел схватить отца мальчишки и запороть его до смерти на площади в Гейльбронне, чтобы все в округе помнили, как вилланы едят раков. А судьи ему отказали. Видишь ли, за десяток раков даже продажные судьи не хотели убивать человека. Верно, теперь сюда привели его на расправу. Эх, кабы всем нам уйти в Ясное ополчение к Рорбаху!

Это Филипп сказал совсем шепотом. Вальтер второй раз уже слышал о Ясном ополчении Рорбаха. Но сейчас он не думал над словами Филиппа – он бежал вместе с графской челядью к колодцу, из которого брали воду для скотины.

На мощенном камнем дворе собралась толпа. Из замка вышел граф и неторопливой, величавой поступью подошел к колодцу. Толпа челяди расступилась. Вальтер остолбенел… Перед ним на камнях двора, со скрученными назад руками, на коленях, был Клаус Мюллер, с его загорелым лицом, на котором ясным светом сияли честные, детски простодушные глаза.

Граф подошел к нему вплотную и засмеялся.

– А ну, покажите, где этот лакомка, что не может сесть за стол без ракового соуса! – сказал он. – Иди сюда, ближе!

И он потянул Клауса за бороду. Вальтер бросился вперед.

– Ваша милость, – закричал он, – да ведь это Клаус, честный Клаус, что спас меня от смерти и дал мне приют, когда меня все гнали! Простите его, и я спою песню о вашем великодушии.

Но граф расхохотался:

– Ты споешь мне песню о моих подвигах на войне – менестрели не слагают песен о рыцарях и вилланах, да я и не нуждаюсь в таких песнях… Эй ты, лакомка! Об тебя не захотели пачкать свои руки гейльброннские палачи, на тебя не хотел тратить время городской судья, так я тебя поручу моим людишкам.

Лицо у Клауса было белее его рубахи, губы тряслись, а из груди вырывались полуслова-полустоны.

Граф хлопнул в ладоши:

– Эй вы, псари, кто там есть! В колодец его! Там он половит славных раков. Назло городским судьям. Они узнают, какова воля графа фон Вейлера.

Здоровенный детина-егерь подтащил упиравшегося Клауса к краю колодца; за ним подъехал доезжачий, и они столкнули Клауса в черную яму. Слышны были стон да бульканье воды. В момент падения глаза Клауса и Вальтера встретились, и этот взгляд для Вальтера был хуже упрека.

Он закрыл лицо руками и бросился бежать в конюшню. Там, зарывшись в солому, Вальтер пролежал до ночи, и ему все слышались бульканье воды и стоны.

Ночью его нашел в соломе Филипп. Он понял все без слов. Филипп принес сумку Вальтера, которую взял в его каморке.

– Вот тебе твои вещи, товарищ. Здесь виола… Собирайся в путь! На заре мы уйдем вместе. Я поведу с тобой коней к кузнецу. Тебе придется надеть вот эту рубаху.

И он бросил менестрелю рубаху своего помощника.

– Куда мы пойдем?

– В Ясное ополчение. Там пригодятся графские кони. Говорят, Рорбах поклялся не оставить камня на камне в рыцарских гнездах.

На заре они ушли из замка… Сначала зашли в "Золотой улей", в избу Мюллеров. Они застали всю семью в сборе, возле потухшего очага. Старый Мюллер повторял:

– За что? Ведь мой родной брат сложил голову за графа! Ох, уж лучше бы меня, старого, меня…

А Мартин плакал:

– Это из-за меня убили отца, мама!

Все вздрогнули, когда открылась дверь. Неужели это граф прислал за мальчиком? Срубив дерево, надо было покончить и с побегами…

Вальтер крикнул с порога своим звонким голосом.

– Не бойтесь, добрые люди! Это я, Вальтер Фогель, менестрель. Я пришел за вами. Вам уже не жить больше в этих местах, вас сгубит гнев вашего графа… А ты, мальчик, послужил невольной причиной смерти отца. Иди за нами в Ясное ополчение Яклейна Рорбаха – там вы все найдете защиту.

В тот же день они двинулись по дороге в Гейльбронн, а две лошади везли жалкий деревенский скарб. Вальтер держал за руку Мартина. У Мартина было решительное выражение лица. И казалось, он сразу сделался взрослым. Позади, опустив голову, покорно плелся старый Ганс Мюллер, опираясь на руку невестки.

Вальтер поднял глаза к небу и запел:

 
Слава тем, кто смело встал
Против гнета и насилья,
Кто сквозь бурю и грозу
Мчится ввысь, расправив крылья!
 

IV. ЗЕМЛЯ ЗАГОВОРИЛА

В суровый осенний день армия изгнанников, с Мюнцером и Пфейффером во главе, подходила к столице Франконии – Нюрнбергу. По дороге, на постоялых дворах и кабачках – всюду встречались им возбужденные толпы крестьян, толковавшие о народной мести. Они бродили по всей Германии, поднимая народ к восстанию.

В Нюрнберге Мюнцер остановился у книжного торговца Иоганна Гута; товарищей его приютили другие анабаптисты. Едва появился в Нюрнберге Мюнцер, как к нему стали стекаться массы крестьян, жаждавших проповеди, но он объявил, что пришел в Нюрнберг не проповедовать, а издавать свои сочинения. На первых же порах он выпустил послание Лютеру.

"Ты сам еще слеп, а хочешь руководить миром, – писал ему Мюнцер. – Ты смешал христианство с разными лжеучениями, а потому не можешь судить о нем; оттого-то ты и лицемеришь перед государями. Ты думаешь, что все уже прекрасно оттого, что ты приобрел себе славу, но знаешь ли, что ты усилил власть безбожных злодеев и помог им держаться на старом пути?.."

Все экземпляры этого сочинения, изданного Гутом, были отобраны по распоряжению нюрнбергского совета; подмастерье, печатавший его, был посажен в тюрьму, и Мюнцеру пришлось покинуть город. Вместе с Пфейффером и некоторыми товарищами он направился в Эльзас и в Швейцарию, оттуда – в Шварцвальд и в Верхнюю Германию, всюду распространяя свое учение при помощи горячих приверженцев – анабаптистов.

Кровь и слезы лились по всей Германии. Жизнь угнетенного стала цениться дешево: он мог лишиться ее за малейшую безделицу.

С 1518 до 1523 года в Шварцвальде и в Верхней Швабии разразился целый ряд крестьянских бунтов; особенно угрожающие размеры приняли они с весны 1524 года. Крестьяне графства Штюлинген решительно отказались платить подати и большими отрядами направились к городу Вальдсгуту. Здесь они объединились в союз с горожанами. Союз разослал по всей Германии гонцов, вербовавших ему новых членов.

Восстание распространялось все шире и шире. Дворян охватил ужас. Все сколько-нибудь значительные военные отряды верхнешвабских дворян были отправлены в Италию, где император вел войну с французским королем Франциском I. Дворяне остались без денег и без солдат и вынуждены были прибегнуть к мирным переговорам с крестьянами, чтобы выиграть время и собраться с силами. Крестьяне дали слово не начинать наступательных действий. А в это время эрцгерцог Фердинанд писал своим комиссарам:

"Следует, где только можно, хватать крестьян и непослушных подданных, поднимать на дыбу и пытать иными способами… без милосердия опустошать, разрушать и жечь их дома, имения и имущества, а у беглых зачинщиков мятежа, не ограничиваясь истреблением имущества, выгонять из страны их жен и детей".

Швабский союз дворян предлагал крестьянам свое посредничество, продолжая на деле также угнетать подвластные им народные массы. Впрочем, крестьянские войска разбрелись в ожидании третейского суда, предварительно заявив о своих правах. Они требовали упразднения охоты, портящей их посевы, барщины, стеснительных податей и вообще барских привилегий, защиты от произвольного заключения в тюрьму, от несправедливости судей.

Но дворянство до решения третейского суда не ослабило своей тирании. Тогда крестьяне снова восстали. Герцог Ульрих Опальный, изгнанный в 1519 году из Вюртемберга, решил при помощи крестьян вернуть свое герцогство. В январе уже вся страна от Дуная до Рейна и Леха была объята пламенем восстания. Крестьяне, последовавшие за Ульрихом благодаря его громким обещаниям, скоро убедились, что он вовсе не думает об отмене крепостной зависимости и вообще совершенно пренебрегает их интересами, и покинули его. Покинули его также и наемные швейцарцы, которым Ульриху нечем было платить.

В это время дворяне собрали деньги и значительное войско. Глава швабского союза Георг Трухзес был выбран главнокомандующим. Он поспешил успокоить письменными обещаниями некоторые крестьянские общины, поклялся дать полное прощение всем восставшим и защитить тех, кого притесняют господа. В то же время он послал молодого графа Людвига фон Гельфенштейна занять вюртембергскую столицу Штутгарт и не допустить туда Ульриха. Ульриху пришлось бежать, распустив последние остатки своего войска.

А восстания не утихали… Недостаток организованности и продовольствия сильно вредил народному делу. Вполне сознательных людей, принадлежащих к мюнцеровской партии, было меньшинство. Если большая часть крестьян действительно искала только освобождения и улучшения своей жалкой участи, то в крестьянском лагере было немало и таких искателей приключений, которых привлекали бродячая жизнь и грабеж; они мешали дисциплине, вносили разлад в крестьянское войско и так же внезапно покидали его, как и приходили. Да и лучшая часть крестьянства нередко бросала свои отряды, готовая войти в переговоры с господами из-за ничтожной приманки. Только последователи Мюнцера были тверды, и там, где они деятельно работали, крестьяне держались стойко.

Швабский союз обманул крестьян и нарушил мир – войска двигались на подавление мятежа. А мятеж рос с каждым днем: он вспыхнул в Шварцвальде; зарево его показалось на берегах Дуная; во второй половине марта вспыхнули Вюртемберг и побережье Неккара; наконец, Оденвальд, Нижняя и Средняя Франкония. На 2 апреля было назначено всеобщее восстание.

Мятеж в Оденвальде был делом рук адвоката Венделя Гиплера с группой товарищей. Пришло время, когда он мог выместить свою обиду и обиду своих доверителей-крестьян на заносчивых и жестоких графах Гогенлоэ.

В долину Таубера, к гогенлоэвскому графству, со всех сторон потянулись толпы вооруженных крестьян. Во главе войска стал содержатель гостиницы в Беленберге, решительный Георг Метцлер, в кабачке которого собирались заговорщики.

Другим пунктом для оденвальдских заговорщиков был дом мясника Клауса Сальва в городе Эрингене, где Вендель Гиплер, вербуя союзников, старался привлечь в крестьянский лагерь дворян как сильных и искусных воинов.

2 апреля союзники-крестьяне справляли в доме горожанина Леонарда пир. Во время пира было сказано немало зажигательных речей о предстоящем выступлении. Едва настала следующая ночь, шпионы собрались известить о случившемся графов Гогенлоэ, находившихся в отлучке, но восставшие схватили посла, отобрали у него ключ от ворот, а графских ключника и старосту заперли в свином хлеву.

Среди ночного мрака прозвучал первый удар набата. Графский трубач затрубил тревогу; из городских ворот потянулись темные фигуры с дымящимися факелами, призрачные огоньки которых призывали окрестных жителей в Эринген. На рассвете к городской заставе со всех ближайших деревень повалили густые толпы народа. Члены крестьянского союза приступили к выработке требований. Они были очень умеренны.

Графы прочли бумагу и расхохотались. Они не подозревали, что восстанием руководил умный Гиплер, и считали его вздорной вспышкой, которую легко подавить.

Графский секретарь вместо ответа высокомерно потребовал, чтобы бунтовщики возвратили ему ключи и немедленно разошлись по домам. Тогда крестьяне заговорили другим языком. Их мирные переговоры превратились в решительные требования; теперь им уже не страшен был графский гнев, когда они с часу на час ждали подкрепления из неккарской долины.

Ясное ополчение Яклейна Рорбаха победоносно подвигалось к Эрингену. На пути в старинном монастыре Шонтале Метцлер со своим войском устроил главную квартиру. Здесь он поджидал отряды из долины Таубера, гогенлоэвского графства, неккарской долины и Вюртемберга.

Товарищи Метцлера беспечно пировали в кельях и на монастырском дворе, забрав брошенное бежавшими аббатом и монахами имущество. Крестьяне пили из золотой и серебряной церковной посуды, нарядившись в богатые церковные облачения, и эти наряды придавали пирушке маскарадный характер. Метцлер с благодушной улыбкой наливал товарищам вино, как делал это в былое время в своем кабачке, а монастырские крестьяне, присоединившиеся к его отряду, лихорадочно отыскивали в бумагах оброчные книги, чтобы уничтожить их.

– Не трудитесь, – робко сказал им служка, – эти книги увезены настоятелем.

Крестьяне бросились на него; служка пустился наутек.

– Охота гоняться за такой мелкой дичью! – засмеялся Метцлер. – Просто выгоните лежебоков из Шонталя – и делу конец.

С хохотом и криком восставшие крестьяне стали выгонять монахов за монастырские ворота.

Среди рева толпы звенели разбиваемые стекла в готических окнах церкви; этот шум заглушался резкими звуками разбиваемого органа; бестолково звонили колокола.

Крестьяне смеялись:

– Звони сильнее – "бедный Коонц" сегодня празднует победу над тиранами!

– Смотрите! – крикнул один из звонарей, переполнявших тесную колокольню. – Вот всадник с холма машет нам шляпой. Ландскнехт ли это, который ищет выгодной службы, или крестьянин соседней деревушки, рассчитывающий у нас дешево купить монастырское вино?

Звон сразу оборвался. По зеленому скату, покрытому виноградником, от берега реки ехал рыцарь в шлеме с огненными перьями. Впереди себя в седле он держал связанную девушку. Бросив поводья одному из сторожевых крестьян, он сказал:

– Я рыцарь Гец фон Берлихинген. Где ваш начальник?

И вот они стояли посреди монастырского двора друг против друга – громадный, могучий Гец фон Берлихинген и коренастый Георг Метцлер, и между ними было что-то общее: оба они казались воплощением большой физической силы.

– Гец фон Берлихинген Железная Рука! – многозначительно пояснил рыцарь и вытянул левую руку с искусственной кистью из железа.

– Вижу, – не без любопытства отвечал Георг Метцлер. – Ну, а что вам угодно от мужиков, благородный рыцарь?

Гец громко расхохотался и хлопнул Метцлера по плечу:

– Брось болтать пустое! Да давай скорее вина – промочить горло! И гостеприимен же ты!

Он разом выпил поднесенное ему вино.

– Пожалуй, выпив из этого монастырского ковша, я сразу сделаюсь святым! – весело смеялся рыцарь. – А ведь мы всегда жили в мире, я и народ, а? Я не меньше, чем вы, ненавижу князей-епископов, оттого и не побоялся явиться к вам, один, без защиты друзей или слуг. – Он потряс руку Метцлера и продолжал. – Я уверен, что вы оставите в покое замки моих братьев, хотя наши крепостные и вступили в ваше войско. Впрочем, я не препятствую им. Отчего бы не поиграть с копьем! Во всяком случае, из дружбы, я уверен, вы оставите в покое могилы моих предков, а в задаток дружбы я привез вам молодую девицу, которую поймал в своем саду. Должно быть, эта черноглазая плутовка сбила с толку немало моих слуг, склоняя их в сторону мятежа. А ну-ка, развяжите ее. Да не узнает ли ее кто-нибудь из здешних людей?

Развязанная девушка смело выступила вперед:

– Меня зовут Польди; я из Альтштедта и, по приказанию брата Томаса Мюнцера, ходила из страны в страну, вербуя решительных людей для восстания.

– Это наша! – весело крикнул Метцлер. – Оставайся, Польди, или как там тебя зовут… Отчего бы, в самом деле, девушке не сражаться наряду с мужчинами!.. Ну, а вам я вот что скажу, господин рыцарь Железная Рука: мы не тронем ваших замков, но только и вы должны нам помогать. Брат народа – так брат!

Гец подумал и тряхнул головой:

– Ладно! Гец фон Берлихинген никогда не отказывался от боевой потехи! За мной поедет немало товарищей рыцарей. Но только, друзья, мне нужно собраться и кликнуть боевой клич. Я для вас сейчас лишний. Когда вы стянете все свои силы, придите за рыцарем Железная Рука, он пойдет с вами.

И, вскочив на коня, он дал ему шпоры, долго еще оглядываясь назад.

Гец фон Берлихинген, вечно враждовавший с князьями и духовенством, искатель приключений, не прочь был заступиться за крестьян, хотя на первом плане ставил интересы своего сословия. Без войны он не мог жить. Когда много лет назад в одном сражении ему отрубили кисть левой руки, он чуть не умер от тоски и ожил, придумав механизм для искусственной железной руки.

Дав согласие крестьянам присоединиться к их войску, он в душе лелеял мечту получить при помощи вилланов как можно больше выгоды для себя. Он уже мечтал, как во всей Германии будет свергнута власть князей и духовенства и восторжествует рыцарство…

Первыми пришли в Шонталь соседние галльские крестьяне. Они совершенно не умели обращаться с оружием и тащили его за собой на повозках вместе с хлебом, крупой, курами и мешками муки.

Вслед за галльскими крестьянами к Шонталю спешило Ясное ополчение Яклейна Рорбаха. В стройном порядке подступило оно к полям крепости Гибельштадта. Приставив руку к глазам, Рорбах вглядывался в сторожевую башню на зубчатых стенах Гибельштадта.

– Смотри, Кетерле, – сказал он взволнованно, – видишь, на башне поднят наш флаг!

– Вижу, – спокойно отвечала девушка, – и ворота открыты настежь. Это ловушка.

– А если там свои? Подумай, Кетерле: завладеть сильной крепостью – ведь это было бы для нас счастьем!

Кетерле недоверчиво покачала головой:

– Почему же свои не выслали нам гонцов навстречу?

Когда Ясное ополчение по спущенному мосту вошло в ворота крепости, навстречу ему вышел владелец Гибельштадта Флориан Гейер, предки которого с незапамятных времен владели крепостью.

– Ага, рыцарь! – крикнул задорно Яклейн. – Небось струсил? А ну-ка, попробуем, крепкий ли у тебя панцирь!

Он прицелился в Гейера.

Презрительная усмешка показалась на губах рыцаря.

– Стреляй, – сказал он спокойно. – Но мне жаль тебя: тебе придется горько раскаиваться в своем поступке.

Рука Рорбаха невольно опустилась, хотя он все еще вызывающе смотрел на стройную, горделивую фигуру рыцаря.

– Чего медлишь? – гневно крикнула Кетерле и прицелилась.

Рорбах удержал ее руку:

– Постой, Кетерле. Посмотрим, что нам скажет "благородный" владелец замка.

– Твои шутки не остры, – пожал плечами Гейер. – Поверь, что носить твою войлочную шляпу гораздо легче, чем мой панцирь, хотя знаю, что вы ненавидите его.

Рорбах молчал, не находя слов. Кетерле побледнела от гнева.

– Ступай за мной, – сказал Флориан повелительно. – Ты найдешь в замке хорошо вооруженных людей, моих бывших крепостных, которых я, услышав клич восстания, стал готовить для завоевания вашей свободы. Ступай и спроси, обременял ли их Флориан Гейер податями, роскошествовал ли он; спроси, что он ел и пил и на что тратил долгие бессонные ночи… Постой! Как долго Флориан Гейер держал у себя искусных оружейников Нюрнберга и сколько ему стоила броня, изготовленная для народного дела?..

Рорбах сконфуженно опустил голову. А Кетерле отвернулась.

– Хочешь видеть, как я знатен и горд дворянством? – продолжал Флориан. – Пойди и взгляни на стены моего замка, на щит у сторожевой башни. Видишь ли ты, как усердно работал Флориан Гейер, чтобы стереть следы своего высокого рождения?.. Вон там даже обвалились кирпичи, когда мы разрушали герб Гейеров. Спроси, кстати, у моих людей, как я торжественно отрекался от своего звания, потому что только равный способен стать вам настоящим братом; спроси, как я клялся умереть за свободу обездоленных. Впрочем, я забыл – я виноват, я был убийцей: я повесил одного из моих воинов за то, что он пропил свой меч в кабаке. А за все это застрели меня.

На Рорбаха смотрели спокойные карие глаза рыцаря. Он не мог вынести этого прямого взгляда и смущенно мял в руках шляпу.

Флориан первый протянул руку, и на его смуглом лице, изборожденном глубокими преждевременными морщинами, появилась ясная, почти юношеская улыбка.

– Полно, товарищ, – сказал он бодро, – с какой стати мы перед выступлением начнем препираться? Пойдем, я покажу тебе мой Черный полк.

И он весело повел Рорбаха показывать свой отряд, а вскоре отправился вместе с Ясным ополчением Рорбаха к Шонталю.

Флориан Гейер в это время был уже далеко не молод. Большую часть своей жизни он провел в битвах. Когда волна народного движения прокатилась по всей Германии, он решил отдать остаток жизни на борьбу с угнетателями меньших братьев. По мере того как вспыхивали мятежи, он все лихорадочнее собирал войско и обучал его военным приемам. Но прямая, страстная натура Флориана была чужда половинчатых решений. Чтобы стать братом крестьян, он добровольно сбросил с себя рыцарское звание и отказался от всех его привилегий. Подъехав к Шонталю, Флориан узнал, что Гец фон Берлихинген обещал присоединиться к народному ополчению. Его лицо сделалось мрачным.

– Знаю я этого Геца, – сказал он Рорбаху. – Сегодня он готов служить вам, а завтра – вашим врагам. Он ищет только приключений и забавной боевой потехи. Не надо народу таких защитников. Народу нужны только те, которые за его права отдадут все без остатка – свободу, честь, жизнь. За что идет сражаться Гец? Я его знавал когда-то… Он хочет пересадить вас из одной клетки в другую: вырвать из рук князей и духовенства и бросить в железные руки рыцарства… Посмотрим, пойдет ли он, если ему скажут, что его имущество будет разделено поровну между вами и что ваше дело есть, в конце концов, дело полного освобождения не только от князей и попов, но и от господ вообще! Мы не остановимся на полдороге, друзья! Свергнув власть земных владык, мы вслед за этим свергнем и власть людей, которые порабощают вас благодаря своему золоту! Тогда не будет ни богатого, ни бедного, ни князя, ни холопа. Будет славная, лучезарная, как солнце, великая свобода и братство, и эту свободу должны отвоевать только те, кто в ней заинтересован, а не случайные покровители, как Гец фон Берлихинген!

В ответ на эту горячую речь послышались тихие рыдания.

То плакала девушка, слушавшая рыцаря вместе с крестьянами, толпившимися во дворе Шонталя.

– Кто это? – с удивлением спросил Гейер. – У нее длинные волосы, девичье лицо, а на голове шлем и манерка [89]89
  Манерка – бутылка, в которой санитары носили вино для поддержания сил раненых.


[Закрыть] у пояса… Что надо в лагере этой девушке?

– Это Польди из Альтштедта, – отвечал, усмехнувшись, Метцлер. – Нужда заставит и девушек сражаться!

Польди отерла глаза, и они засверкали задором на раскрасневшемся от волнения лице.

– Клянусь, – крикнула она во всю полноту своего звонкого, молодого голоса, – клянусь, что я честно понесу меч за святое дело, раз с нами идут такие люди! Они готовы за нас жертвовать всем, что до сих пор казалось им таким заманчивым.

И, тряхнув головой, она побежала за оружием, которое раздавал Рорбах.

Почти в это самое время в зале гогенлоэвского замка Лангенбург сидела у окна жена графа Альбрехта, молодая графиня Гогенлоэ, в пышном атласном платье, и, брезгливо опустив углы губ, смотрела на сумерки, легкой синевой занавешивавшие окно.

– Этого никогда не будет! – сердито говорила она своей гостье, родственнице, графине Кристофине Гогенлоэ.

– Однако уже было у нас, кузина, – мрачно отвечала Кристофина.

– Еще бы, у твоего Теодульфа! – пробормотала хозяйка, намекая на ничтожество мужа кузины, но спохватилась, встретив ее грозный взгляд.

– Он предпочел лучше протянуть руку крапивникам, чем доблестно умереть, – все так же мрачно говорила Кристофина, – а я… Штольберги никогда не кланялись вилланам. Но довольно обо мне и о Теодульфе. Я бежала – дело просто… Скажи, что будешь делать ты, если мужики придут сюда?

– Вот глупости! Ты знаешь, как смеялись над этими мятежниками Альбрехт и Георг!

Кристофина отвернулась и молча стала смотреть в окно, где сгущались голубые сумерки.

– Холодно, – сказала она, нервно поводя плечами.

– Я сейчас велю протопить.

Но никто не явился на неоднократный зов жены графа Альбрехта Гогенлоэ.

– Что это? – закричала она. – Они точно все с ума сошли! Недоставало еще, чтобы графиня стала сама топить камин!

Кристофина вдруг поднялась, бледная как смерть, указывая в окно:

– Послушай… это они… клянусь тебе! Ты слышишь рев толпы?

В ответ раздались оглушительные крики; замковые ворота распахнулись после первого требования предводителей крестьянского войска. Обе женщины бросились навстречу ворвавшейся толпе.

Стоя перед крестьянскими предводителями, жена графа Альбрехта растерянно бормотала:

– О боже мой, что вам здесь нужно? Как смеете вы врываться сюда против права и закона?.. Ганс, Фридрих, Никлас, что же вы не заступаетесь за меня? Мои родственники, высокородные…

– Знаем мы вас, высокородных! Все мы одинаково высокородные!..

Тогда она стала молить. Она обещала им, что ее муж, возвратившись из Нейнштейна, простит им мятеж и…

Яклейн Рорбах со смехом крикнул:

– А ну, братья, скрутим немного ее сиятельство мочальным поясом; жаль, что не запаслись шелковым!

– Подожди, Яклейн, – остановил его Гейер, – она не уйдет и так.

Графиня плакала.

– Пленные будут на вашей ответственности, – сказал Гейер бывшему члену эрингенского магистрата, вступившему в крестьянское войско.

В это время из ниши отделилась мрачная фигура Кристофины в трауре, который она носила по гибнувшему дворянству. Дрожа от гнева, она бросилась к Гейеру:

– Рыцарь Флориан Гейер! Ха-ха! Я вижу вас в избранном обществе!

Яклейн хотел кинуться на Кристофину, но Флориан спокойно удержал его за руку:

– Не надо, Яклейн. Мы не хотим лишней крови, графиня. Позвольте вывести вас за ворота и отправить с пропускной грамотой отсюда.

Жена графа Альбрехта, все еще не понимая истинного положения, начала говорить, как ее муж проучит бунтовщиков, и умоляла Гейера покончить мнимую вражду с Альбрехтом – прогнать "крапивников".

Ей не удалось насладиться местью. Напротив, ей довелось видеть и слышать еще немало страшных вещей. Пришлось наконец поверить в силу вилланов. "Мужики" осмелились предложить надменным графам вступить в их братство, подписав предварительно все требования. Рорбах, "этот дьявол" с берегов Нек-кара, кричал хохоча:

– Эй, брат Альбрехт и брат Георг, снимите-ка лучше перчатки, а то вам будет трудновато с барскими привычками подписать мужицкий договор! Мы скорее поставим на нем свои кресты: у нас перчатки природные!

При общем смехе графы сняли с белых рук перчатки, подписали договор и приказали выдать бунтовщикам из замка порох и пушки.

Крестьянское ополчение двинулось дальше, к Эрингену, и соединилось с отрядами Венделя Гиплера, направляясь к замку Левенштейн. Здесь крестьяне захватили братьев Левенштейн и принудили их вступить в свои ряды. В крестьянской одежде, с посохами в руках, печально шагали они, окруженные толпой.

Народное ополчение старалось теперь привлечь на свою сторону деревушки по Неккару, чтобы вся местность Вюртемберга присоединилась к союзу прежде, чем крестьянские отряды вступят во Франконию. Там решено было нанести решительный удар тирании.

V. В ЗАМКЕ ГЕЛЬФЕНШТЕЙН

Молодая графиня Маргарита фон Гельфенштейн оторвалась от колыбели сына, которого забавляла погремушкой, и сказала маленькому кудрявому пажу: