Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

– Теперь это квартира Биланчей.

Бобби принялся целовать меня. Эта квартира должна была стать нашим первым семейным гнездышком. Если муж счастлив, так ли важно, где именно жить? Я верила, что у меня получится создать тепло и уют где угодно, а если нет – можно спать на теплом полу в душе.

12. Вид из глаз Марии Беатриче

Я вылезаю из ванны своей мечты, заворачиваюсь в полотенце и направляюсь к шкафу. Обновки, которые я привезла с собой, всех цветов, кроме черного, – неосознанное свидетельство тяги к новой жизни, к свету, прочь из подвала. Одеваясь, я вспоминаю, как мы с дядей Луи слушали «Уолдена». «Я советую вам остерегаться всех дел, требующих нового платья»[47]47
  «Уолден, или Жизнь в лесу», перевод З. Е. Александровой.


[Закрыть], – писал в этой книге Генри Дэвид Торо. Дядя Луи считал, что Торо перегнул палку («Кто откажется от симпатичной вещички?» – недоумевал он), но мне эти слова показались мудрыми. Теперь же я взяла с собой только новую одежду и предвкушаю дела, для которых она понадобится, начиная с моего первого ужина в Италии в компании Конора. В конце концов, в новой жизни все должно быть новым, а не только мой настрой.

Конор стоит на площади и беседует с Анджело.

– Ты совсем не похожа на ту женщину, которую я оставил здесь час назад, – удивляется Конор.

Сын синьоры Страццы разглядывает меня, и выражение его лица немного смягчается.

– Мне надо было смыть с себя душок доставшегося даром первого класса.

– Новый жакет?

– Откуда ты знаешь?

Конор отрывает распродажный ценник на моем рукаве и вручает мне. Я прячу улику в карман. Плакал мой ореол изысканности! Теперь Конор в курсе, что я охотница за скидками.

Я протягиваю ладонь, чтобы представиться Анджело.

– Ciao, – приветствует он меня, не вынимая рук из карманов.

Неловко убрав свою отвергнутую ладонь, я стискиваю пальцами ремешок сумки.

Анджело не ниже Конора. У него темно-каштановые волосы (короткие после недавней стрижки), выразительный нос и приятный рот. Насчет зубов не знаю, потому что губы постоянно сжаты, как заевшая молния. Одет Анджело в накрахмаленную белую рубашку и джинсы с отворотами. Ботинки, разумеется, «тимберленд» – национальная обувь итальянцев. Уж я-то знаю, как-то раз мы с Гульо и дядей Луи весьма прибыльно отправили партию в Милан.

– Вы все же сняли квартиру у моей матери.

Произношение у Анджело безупречное, было бы еще его отношение к людям столь же хорошим.

– Ваша мать оставила мне ключ, я приняла крещение в ванне, так что да, сделка состоялась.

– Va bene, – отвечает Анджело, внимательно рассматривая меня. Я нервничаю под его взглядом и пытаюсь как-то заполнить неловкую паузу:

– Вы очень похожи на мать.

– Вы просто не встречали моего papà.

– Наверняка мы еще познакомимся, – с улыбкой отвечаю я.

– Он умер семь недель назад.

– Мои соболезнования.

Анджело кивает и уходит.

– Прости, – говорит Конор, – я как-то не подумал рассказать тебе про его отца. Не рассчитывал, что ты влюбишься в первую же увиденную квартиру.

– Этот парень только что испортил мой день рождения.

Конор берет меня за руку:

– С днем рождения! Что же ты раньше не сказала? Нам нужно спасать этот вечер. Но, думаю, я справлюсь. Мы пойдем в отличный ресторан на виа Мафальда Спольти.

Я оглядываюсь через плечо.

– Надеюсь, я не оскорбила синьору Страццу и ее сына.

– Ты не сделала ничего плохого. Анджело просто не хотел, чтобы мать сдавала квартиру.

Внутри все обрывается. Я так и знала, что квартира семь слишком хороша, чтобы обошлось без подвоха. Такого везения не бывает.

– Он хочет ее себе?

– Нет, Анджело живет в другом месте. Синьора Страцца с мужем разделили дом на помещения под сдачу пару лет назад. С жильцами договаривался Анджело, последние оказались не очень порядочными. Но я сказал, что в тебе можно не сомневаться. И в подтверждение внес арендную плату за первые три месяца. А потом и долгосрочная рабочая виза подоспеет. Но если решишь уехать раньше, ничего страшного.

– А вдруг я полюблю Италию? – спрашиваю я, думая о том, что ждет меня на родине.

– Тогда останешься и попробуешь получить двойное гражданство или встретишь кого-нибудь из местных, выйдешь замуж и будешь себе жить счастливо.

– На это рассчитывать не стоит. Я планирую найти работу и оплачивать свою комнату с видом самостоятельно. Я переведу тебе деньги.

– Э. М. Форстер. Хорошая книга, – широко улыбается Конор. – А фильм еще лучше. Готова к первой работенке в Карраре?

– Еще как.

– Моему клиенту из Бергамо нужен рисунок Пьяцца Альберика. С твоего балкона ее видно лучше всего.

– Я возьмусь. Спасибо.

– Не очень-то подходящий подарок на день рождения.

– Ты шутишь? Самый лучший. Прямо с места в карьер, – говорю я, беря Конора под руку. – А чем занимается Анджело Страцца?

– Он позолотчик. Специализируется на золочении мрамора.

Как притягательно, думаю я про себя. Мужчина, работающий руками. Творящий красоту.

– Мне случалось с ним работать, – продолжает Конор, – тот еще перфекционист.

– Похоже, он из той породы мужчин, что представляли бы опасность, будь у них хороший характер.

Ну вот я и встретила первого итальянца с другого берега океана. Теперь я понимаю, почему бабушка Монте меня насчет них предупреждала.

*

Утреннее солнце укутывает Пьяцца Альберика в бархатное насыщенно-оранжевое покрывало. Небо окрашивается в новый цвет каждое утро с самого дня моего прибытия, а может, это я стала смотреть на мир иначе. Я сижу за маленьким столиком на террасе и рисую площадь, пока Каррара постепенно оживает.

Отложив карандаш, я подношу к губам чашку горячего кофе. Закрываю глаза и делаю глоток. Почему в Италии утренний кофе вкуснее? Итальянцы, будь то новые знакомые или те, с кем рядом прожил всю жизнь, знают ему цену. На площади есть местечко, где продают тонко смолотые зерна. А свежайшие сливки – с фермы неподалеку.

Откуда-то сверху прилетает коричневый воробушек. Опустившись на столик, он внимательно смотрит на меня.

– Прости, мне нечем тебя угостить.

Воробей наклоняет головку вбок, а потом улетает. «Хочешь удержать мужчину – корми его», – любила приговаривать по-итальянски бабушка Монте. В памяти всплывает день, когда улетела ее птица, Оскар Хаммерстайн. Заложив карандаш за ухо, я беру телефон и начинаю писать.

∴

– Бабушка! – позвала я.

Из кухни доносился аромат свежесваренного кофе.

– Я хлеб принесла! – возвестила я, идя через гостиную к кухне. – Булочки из пекарни «Колерс».

На кухонном столе ждала на блюдечке полная чашка кофе. Он совсем остыл. Я вылила его в раковину. Под кофеваркой на плите трепыхался язычок голубого пламени. Я выключила газ и сдвинула кофеварку на остывшую конфорку. От содержимого осталась только гуща на дне. Видимо, кофе простоял на плите немало времени.

– Бабушка! – снова выкрикнула я, двигаясь в сторону ее спальни в глубине дома. – Это я!

Бабушка спала на своей кровати, застеленной розовым синелевым покрывалом. Она заснула прямо в одежде – отутюженной белой блузке и темно-синих брюках с узким красным ремешком из лакированной кожи. Не сняла даже лоферы в цвет брюк. Окно в комнате было открыто, и белый тюль трепетал на ветру. Я подошла и закрыла окно, чтобы бабушка не простудилась. Звук, вероятно, разбудил ее:

– Джесс?

– Я булочки принесла.

Обойдя кровать, я пододвинула ближе розовый пуфик из букле и села рядом с бабушкой.

– Grazie, – сказала она.

В детстве из всей мебели я больше всего любила этот пуфик.

– Оскар Хаммерстайн выбрался из клетки, – поведала мне бабушка.

– Наверняка где-то в занавесках запутался. Я поищу.

– В доме его нет. Я открыла входную дверь, чтобы взять почту, и он улетел.

– Тогда посмотрю во дворе.

– Поздно уже. – Она улыбнулась. – Он рванул так, будто ждал шанса улизнуть на свободу с тех самых пор, как Луи его принес.

Я не стала поправлять бабушку. Последний Оскар Хаммерстайн был уже пятым (или шестым?) по счету попугаем, которые жили поочередно в клетке у нее на кухне. Это самого первого дядя Луи выиграл бросанием колец на ярмарке, а беглеца бабушка купила в зоомагазине в Белмаре. Я взяла ее руку в свою.

– Оскар жил здесь счастливо.

– Думаешь?

– А то. Мы его отыщем, и он переедет вместе с тобой. Папа почти закончил с подвалом.

Бабушка поморщилась.

– Я не хочу переезжать к твоим родителям. Подвалы не предназначены для житья.

Я пыталась доказать родителям, что бабушке Монте будет лучше в своем доме, но мама хотела, чтобы она была под боком, хотя бабушка Монте и так жила в двух шагах. Я не рассказала маме и половины того, что видела в бабушкином доме. Например, что бабушка Монте забывает выключать плиту. Папе-то я призналась, чтобы он мог перекрыть газ.

– Как там Бобби? – спросила бабушка Монте.

– Да ничего, – соврала я.

– Он очень славный молодой человек, – сказала она. – Но тебе не подходит.

Откуда бабушка знала, что я собираюсь уйти от Бобби? Я еще никому об этом не говорила, даже ему самому.

С легкой улыбкой на изящных розовых губах бабушка Монте закрыла глаза. Сделала три спокойных неглубоких вдоха и просто перестала дышать. Душа ее покинула тело, краски сошли с лица. Я не ощущала паники, только благодарность, что была с ней в этот момент. Такой я и надеялась увидеть ее смерть – никого, кроме нас двоих.

– Храни тебя Господь, бабушка.

Я вслух прочла «Аве Марию», чтобы Пресвятая Богородица встретила бабушку на небесах. Неспроста Оскар улетел, он выполнил свою задачу. Итальянцы верят, что птицы провожают людские души в рай.

Свет за окном переменился. Мрачный дождливый день стал еще темнее из-за нависших над озером тяжелых серых туч. Мне даже пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. С крыльца послышался голос матери – не только Оскара настигло предчувствие. Я уложила бабушкину руку поперек тела.

С мамой мы встретились в прихожей. На ней был мокрый плащ.

– Мам, ее больше нет.

– В каком смысле? – ошарашенно спросила мама, бросив быстрый взгляд на распахнутую дверь спальни.

– Я держала ее за руку.

Оттолкнув меня, мама метнулась к кровати. Она упала на колени и обвила тело своей матери руками. А я побежала на улицу, под дождь, чтобы разыскать отца.

*

Я убираю телефон и вытираю глаза. Мне очень не хватает бабушек, но в Карраре я будто ближе к ним, даже в своих воспоминаниях. На психотерапии меня учили не поддаваться потоку чувств и жить настоящим, но прошлое обладает огромной силой и не отпускает меня.

Площадь пересекают несколько спешащих на работу элегантно одетых людей. Молодая мать с мокрыми волосами катит коляску с плачущим младенцем. Продавщица откидывает навес-маркизу над входом. Настанет день, когда я буду знать имена всех этих людей, как знаю поименно жителей Лейк-Комо. По крытой галерее несется стайка девчонок, их рюкзаки так и подпрыгивают на бегу. Курьер везет тележку с коробками с «Амазона» (Et tu, Italia?), а двое пожилых мужчин у него на пути оживленно беседуют возле статуи Марии Беатриче. Продавщица метет галерею и подслушивает их разговор. До моего балкона доносится аромат свежеиспеченного хлеба. У пекарни уже собирается очередь. Наши люди. Я возвращаюсь в квартиру и быстро одеваюсь.

Теперь и я стою в очереди у пекарни. Я тут совсем недавно, так что ловлю лишь пару взглядов, подтверждающих мой статус una sconosciuta[48]48
  Незнакомки (итал.).


[Закрыть]. Мне в новинку быть чужой, жить там, где я никого не знаю и никто не знает меня. Даже когда летом побережье Джерси наводняли туристы, я всегда могла высмотреть в толпе местных, а они меня. «Насладись анонимностью, – говорю я себе, – ты всегда о ней мечтала и вот получила».

Заказ я делаю по-итальянски, чем вызываю одобрение сотрудников пекарни. В школе я изучала классический итальянский, произошедший от латыни, как и другие романские языки, но в Италии более тридцати местных диалектов. Проживи я тут хоть целую жизнь, все не изучить.

Я несу домой cornetto, еще горячий. Свежий, как все в Италии. Я не спала на свежем воздухе уже и не припомню сколько и не пробуждалась от солнечных лучей с девяти лет, когда ездила с герлскаутами в поход в горы Поконо.

La Cava di Michelangelo

(или Карьер Микеланджело)

Я работала под началом дяди Луи с восемнадцати лет. Это придавало моей жизни смысл как ничто другое. Конор знает, что чем быстрее я начну зарабатывать, тем меньше стану тревожиться о будущем. Он прислал сообщение, что уже нашел мне место проектировщицы с зарплатой, покрывающей аренду, но мне нужно отчитываться о доходах ФБР, пока они не разберутся с офшорными счетами дяди Луи. Меня обложат налогами и Италия, и США. Дядя Луи во многом разбирался, но насчет двух кесарей он меня не предупреждал. Я угодила из одного сковывающего союза в другой: уйдя от Бобби Биланчи, вступила в брак по расчету с правительством США, а теперь и с Италией. Детектив Камповилья каждую неделю пишет мне о ходе расследования.

– Прошу прощения, – извиняется Конор, вцепляясь в металлический поручень на спинке сиденья. Мы взбираемся в фургоне по извилистой Канальгранде Альто, ведущей из Каррары к каменоломням на вершине горы. На каждом повороте нас вжимает друг в друга. Из-за глубоких ям приходится стискивать зубы покрепче. Есть одна непогрешимая истина, с которой согласятся во всех уголках земного шара, – в фургоне с комфортом не поездишь.

– Perdonatemi. Questa è una strada di merda[49]49
  Извините. Дерьмовая дорога (итал.).


[Закрыть], – говорит водитель, взглянув на нас в зеркало заднего вида.

– Говорит, дорога плохая, – поясняет Конор.

– Не могу сейчас говорить, боюсь сломать зуб.

– Piove[50]50
  Дожди (итал.).


[Закрыть], – пеняет водитель на непогоду.

– Лафортецце пора починить дорогу, – ворчит Конор.

– Кто это?

– Мауро Лафортецца. Среди владельцев каменоломен местных осталось совсем немного, и он один из них. Когда Мауро с тобой познакомится и узнает получше, то наверняка предложит какие-нибудь проекты.

Фургон подпрыгивает на очередной выбоине. Водитель бурчит себе под нос.

– Спасибо! За протекцию, не за поездку.

– Se vuoi mordere, morditi la lingua[51]51
  Хочешь кусаться – прикуси язык (итал.).


[Закрыть], – отвечает Конор.

– У итальянцев на все случаи жизни поговорки есть?

– Tutte le riposte si trovano nella saggezza della vera amicizia[52]52
  Мудрость настоящей дружбы дарит все ответы (итал.).


[Закрыть], – с улыбкой поучает Конор.

На особенно крутом повороте фургон наклоняется над самым краем пропасти. Я сдерживаю крик, но Конор вопит от ужаса за нас двоих.

– Non sono mai andato oltre la montagna, – посмеивается водитель, но его заверения, что с горы он еще ни разу не сваливался, нас совсем не успокаивают.

Фургон наконец выезжает на ровный асфальтированный участок дороги. На финишной прямой к каменоломне водитель вдавливает педаль газа в пол.

– Слева от нас тридцать пятый карьер, где работали в семидесятых мой отец и Луи Монте. А мы едем в следующий, тридцать шестой, – говорит Конор.

– Infine![53]53
  Наконец-то (итал.).


[Закрыть] Возможно, я не умру, так и не поработав в Италии, – радуюсь я, вытирая потные ладони о штаны.

Перед нами распахиваются ворота на официальную территорию каменоломен Масса-Каррары. Мы въезжаем на площадку, заставленную спецтехникой и грузовиками с безбортовыми платформами. Поодаль сидит на скале группа обедающих рабочих.

Главная бытовка жмется к горе неподалеку от входа в каменоломню. Наш водитель, будто ради забавы, пересчитывает колесами все неровности гравийной площадки. Припарковавшись, он соскакивает с места, обходит фургон и открывает нам дверь.

Мы с Конором выбираемся наружу.

– Тут найдутся какие-нибудь шерпы, которые спустят нас обратно в город на веревках? Если нет, можете меня просто сбросить, – язвлю я.

– Идем, я тебе сейчас все покажу, – говорит Конор, протягивая мне синюю каску. – Только будь внимательна. Тут опасно.

На земле толстым слоем лежит белая пыль, пристающая к обуви. Снаружи гору окаймляют исполинские блоки белого мрамора. Плиты «калакатты», аккуратно уложенные в деревянные ящики, ждут транспортировки вниз по горе к морю. Величественный склон, высеченный из белого камня, нависает над нами и пронзает острыми краями облака. От этого вида аж дух захватывает.

Конор ведет меня в карьер. По мере продвижения вглубь я понимаю, что каменоломня по высоте сравнима с многоэтажным зданием. Стоя в этом белом соборе, я прикасаюсь рукой к мраморной стене. Она прохладная и приятная на ощупь, словно водная гладь. Я вожу пальцем по выделяющимся на белом фоне причудливым золотым прожилкам.

– Это и есть карьер Микеланджело? – спрашиваю я Конора.

– Он самый. Одобрение мастера эпохи Возрождения и спустя пять веков помогает мне продавать мрамор в целых шесть стран.

Конор выводит меня наружу. Вид от входа в каменоломню так же восхитителен, как и ее внутреннее великолепие. Конор тыкает пальцем в простирающиеся внизу крыши каррарских домиков, из-за карамельного цвета они похожи на ириски. Мы идем вдоль края обрыва. Конор показывает каменоломни конкурентов, рассыпанные у вершины горы. Белоснежные каменные айсберги тянутся зубчатой линией до самого горизонта. Под ними на белой земле прочерченные бульдозерами темные зигзаги и бороздки от погрузчиков, складывающиеся в замысловатый орнамент. Склон обтесан до плоской поверхности, и это ровное белое полотно так сильно отражает свет, что само солнце блекнет в сравнении. К стене прилажена система блоков и алмазных канатов для резки камня, а также крюки и рукоятки, помогающие горнорабочим в разметке. Спускающиеся вниз мраморные склоны с узором цвета яичной скорлупы и тонкими бледно-золотыми прожилками напоминают кружево с острова Бурано.

– А вот стена Луи Монте, – показывает Конор. – Прошло пятьдесят лет, а на ней все так же добывают мрамор. И через сто лет не перестанут.

Мысль о вечности и месте дяди Луи в ней трогает меня до глубины души. Приходится стирать слезинку рукавом. Конор не обращает на это внимания, и я ему благодарна. Только как бы он ни верил в неистощимость мраморных залежей, если изо дня в день и из года в год откалывать от чего-то кусок за куском, будь то мрамор, древесина или самооценка, рано или поздно не останется ничего, что бы там ни говорили специалисты.

– Таких карьеров, как у Лафортеццы, тут около тридцати, – объясняет Конор. – А ниже в Апуанских Альпах залегают еще более ста пятидесяти шахт подземной добычи мрамора.

Вслед за Конором я взбираюсь по ступеням из каменных блоков на смотровую площадку, с которой открывается вид на запад. Меж сине-зеленых холмов виднеются скопления домиков небольших городков – например, леденцовые крыши Портовенере. Поселения Чинкве-Терре рассыпаны вдоль берега, как конфетти, а отвесные скалы залива Специя высятся над берегом наподобие парапета. Насыщенную синеву Лигурийского моря прорезают белые гребни волн, ближе к берегу становящихся изумрудно-зелеными. Небо, горные склоны и море сливаются в один сплошной мазок синего, если не считать цветных крыш внизу и белых каменоломен наверху.

– Мрамор образовался под водой, ниже уровня моря, шестьдесят пять миллионов лет назад, – говорит Конор. – Задумываются ли люди о подобных фактах, отмокая в мраморной ванне?

– В Нью-Джерси задумываются.

Так бы ответил дядя Луи, потому что он в это верил.

– В тридцать шестом карьере добывают в основном лунный мрамор. Так его назвали древнеримские язычники. Они подняли глаза к небу, увидели луну и уловили в ней сходство с мрамором[54]54
  На самом деле название дано в честь порта Луни, через который каррарский мрамор доставляли в Рим.


[Закрыть].

– В детстве я любила сидеть у окна спальни и рассматривать образцы мрамора на фоне неба. Я зажмуривала один глаз и сравнивала свою плиточку с луной.

– Ciao, Керриган! – гремит чей-то голос у подножия лесенки.

– Постарайся произвести впечатление, – шепчет мне Конор. – Понравишься – будет тебе работа.

Мауро Лафортецца оказывается крепким мужчиной лет пятидесяти. В его черной шевелюре местами проглядывает серебро, как у моей матери, когда она не торопится закрашивать седину. Судя по широким плечам и жилистым рукам, он не сидел всю жизнь за письменным столом, а был горнорабочим или же играл в основном составе «Нью-Йорк Джайентс».

– Я пригласил бы зайти, но уезжаю на встречу в Каррару, – оправдывается Мауро. – Вы, значит, проектировщица?

– Так точно.

– Я бы хотел увидеть ваши работы. Quando vedo il tuo lavoro capisco l’artista, – рассуждает Мауро.

– È vero, – соглашаюсь я с этим здоровяком.

Художник отражается в своих работах, а работы отражают мастерство художника.

– Мой американский приятель раньше не знакомил меня с другими американцами, работающими с мрамором.

– Я не просто американка, а италоамериканка.

– Вы не преувеличиваете степень своей итальянскости? – подмигивает Мауро.

– Conosci i tuoi fiori dalle loro radici.

– Моя nonna умерла двадцать лет назад, но вы будто знакомы, – смеется Мауро.

– Все бабушки одинаковые, – уверяю я его.

Мы сошлись во мнении, что цветы узнаются по корням. Хороший задел, чтобы завязать дружбу, а то и заказ получить.

– Ты не подвезешь нас до города? Заодно и дела обсудим, – с энтузиазмом предлагает Конор.

– Andiamo. На пикапе ехать приятнее, – соглашается Мауро.

– Очень надеюсь, – вздыхаю я.

– На больших колесах меньше трясет.

– Было бы лучше починить дорогу.

– Дорога государственная, пусть государство и чинит, – отмахивается Мауро очень в духе дяди Луи.

Когда я устраиваюсь на заднем сиденье, мы с Мауро встречаемся глазами в зеркале заднего вида.

– Расскажите про вашу фирму.

– Она называется «Мрамор и камень Каподимонте», семейный бизнес в третьем поколении. Мы продаем мрамор и устанавливаем конструкции из него в жилых и общественных зданиях Нью-Джерси. А как у вас сложилось?

– Карьер приобрел отчим вскоре после женитьбы на моей матери в семьдесят четвертом. Он сам научил меня пользоваться алмазной пилой.

– Так вам лично приходилось работать на тросах у отвесной скалы? По вам видно. Forza!

– Мы отказались от использования динамита и вернулись к старому способу добычи. Отмеряли и выпиливали. Оттого гора и похожа на свадебный торт, от которого аккуратно отрезают по небольшому кусочку, а не на груду обломков. Без взрывчатки карьер выглядит так же, как в эпоху Возрождения.

– Возвращение к истокам.

– Другого выхода не было. Наша задача – сохранить гору по экологическим соображениям, но при этом добыть ресурсы на продажу. Стараемся как можем. Теперь, конечно, и машины помогают – подъемники и краны, а вместо пеньковых канатов у нас стальные тросы.

– Интересно, как все было в семьдесят первом, когда и мой дядя здесь работал.

– Я тогда еще не родился. Но динамит был еще в ходу. На блок нужна была целая команда горнорабочих, la compagnia di lizza. Они взрывали скалу и отделяли от нее блок. Руководил всем capolizza, – разъясняет Мауро, – а под его началом работали mollatori. Они занимались транспортировкой с помощью канатов. Силачи, умельцы – ведь рассчитать, как перемещать блок, и удержать его канатами непросто. В месяц вниз по горе спускали около четырех тонн мрамора. Для такого нужны выдающиеся способности. Mollatori пользовались большим уважением. Говорили даже, что они знают гору лучше самого Бога, который ее создал.

– Для такой работы еще и смелость нужна. Coraggio.

– Si. Но больше всего смелости и проворности требовала работа legnarolo. Он должен был бежать впереди мраморного блока, который mollatori катили вниз на деревянных салазках. Местные собирались на via di lizza поглазеть на транспортировку[55]55
  Традиционный способ транспортировки блоков, lizzatura, в реальной жизни ушел в прошлое к середине 60-х годов, когда к карьерам проложили дороги и мрамор начали перевозить на грузовиках. В наши дни процесс можно увидеть в ходе ежегодной реконструкции.


[Закрыть].

– Разве может человек превзойти по скорости блок мрамора? – удивляюсь я.

Мауро меняется в лице.

– Не всегда. Остается молиться, чтобы канаты не лопнули. Я так отца потерял, потому знаю о риске не понаслышке. Он погиб еще до моего рождения. И теперь гору я и люблю, и ненавижу. Она дает мне пропитание, но за него пришлось дорого заплатить.

Доехав с Мауро до Пьяцца Альберика, мы благодарим его и обещаем приехать в карьер еще раз.

– Захватите наброски, синьорина! – напоминает Мауро, трогаясь.

– Захвачу, – кричу я вслед и иду провожать Конора до машины. – Ну как? – интересуюсь я у него.

– Ты ему понравилась.

Конор чмокает меня в щеку и садится за руль, чтобы ехать домой в Лукку. Солнце уже садится. Я тороплюсь к дому синьоры Страццы и взбираюсь по ступенькам в свою квартирку.

Я поклялась не пропустить в Карраре ни одного заката. Наливаю себе бокал вина и выхожу на балкон. Сажусь и задираю ноги на перила. Сегодня я побывала на вершине горы и стала шире смотреть на мир.

В красном вине чувствуются землистые нотки. Вскоре опускается темнота и горы погружаются в тень, выделяются только мраморные вершины, отражающие последние лучи света. Они словно сияющие зубцы парящей на горизонте короны. А я хожу под ними там, где ступали Микеланджело, герцогиня д’Эсте и мои предки. Мне еще столько всего предстоит узнать, потому что многое скрыто. Я и не думала, что посещение каменоломни пробудит во мне настолько сильные чувства. Не только люди хранят тайны – места тоже.