Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Да ладно тебе, дядя.

Слушать комплименты в мамином присутствии было неловко, ведь она в семейной фирме не удержалась. Я надеялась, что тема работы не всплывет, ведь никогда не угадаешь, что спровоцирует маму снова отправить дядю Луи на Остров. Неосторожное слово или неудачная шутка – и плакали наши усилия.

– Спасибо, но я всего лишь девочка на побегушках, – добавила я.

– Вовсе нет. Ты по-настоящему талантлива, – стоял на своем дядя Луи. – Вы видели ее эскизы?

– Как же я рада! – подала голос бабушка Монте. – Семейный бизнес должен оставаться в руках семьи.

– Еще век да продержимся, мам, – заверил ее дядя Луи.

Она сложила ладони в молитвенном жесте:

– Как бы было чудесно! Преемственность поколений! Сразу вспоминаю свои детские годы в Карраре. Мужчины поднимались на гору работать в карьере, а мама вела хозяйство и доила коз. Семья Монтини снабжала молоком и сыром всю деревню. Мама работала не меньше мужчин. Мы были бедны, но гордились своим трудом. Смотря на ту гору, я знала, что из мрамора, добытого отцом и его братьями, построят много церквей. Хочу выпить за моих детей, Филомену и Луи. Я горжусь, что ради семьи вы смогли забыть свои обиды.

– За мир и процветание! – воскликнул дядя Луи.

– За всех вас, мои дорогие! – поднял бокал папа.

– Говоришь как дальний родственник, – поддела его мама. – Cent’anni.

– За самых близких! – подмигнула мне тетя Лил.

Я служила двойным агентом и передавала сведения воюющим сторонам в надежде на установление мира. Теперь их черед его поддерживать, думала я. Моя миссия окончена. Пора взрослеть – и не только мне, а маме и дяде Луи в первую очередь.

16. Святая Димфна

В прачечной, в подвале квартиры 19 в доме синьоры Страццы, есть складной столик, где можно пристроить ноутбук. Я в последний раз просматриваю графику для Мауро Лафортеццы и уже готовлюсь нажать кнопку отправки, как вдруг старая полуавтоматическая стиралка начинает трястись. Я отключаю ее, лезу рукой в барабан и проворачиваю его, как учила синьора Страцца.

Стиралка такая старая, что ей наверняка пользовалась еще Элизабет Барретт Браунинг[67]67
  Английская поэтесса, с 1846 года жившая в Италии и горячо поддерживавшая национально-освободительное движение.


[Закрыть] в период Рисорджименто, но я не против попробовать, потому что, по словам хозяйки, такие машинки меньше вредят окружающей среде. Пропуская вещи по одной через отжимные валики, я отмечаю, что отстирывает эта старушка просто отлично, – это я свидетельствую как человек, насмотревшийся в подвале на тихую ультрасовременную стиралку с фронтальной загрузкой от фирмы «Мэйтаг». Я складываю мокрые вещи в таз, чтобы развесить их на веревке тут же, как вдруг дверь резко распахивается и на пороге появляется синьора Страцца.

– Signorina?

– Ваш совет насчет барабана сработал! Когда заело, я выключила мотор, покрутила вручную и все наладилось!

– Вы что, кошку завели? – Хозяйка сердито скрещивает руки на груди.

– Да. Perdonami, per favore! – Но по ее взгляду ясно, что поздно просить прощения. – Я собиралась рассказать вам о Смоки, – робко оправдываюсь я.

– У меня запрещено держать животных.

– Она за мной на улице увязалась.

– Nessun gatto![68]68
  Никаких кошек! (итал.)


[Закрыть] – Синьора Страцца краснеет от гнева.

– Но ей некуда деваться.

– Signorina. Кошки в Карраре живут повсюду. Под моей крышей их быть не должно.

– Она же еще котенок, маленькая и тихая. С ней не будет хлопот, обещаю.

– Избавьтесь от кошки. А не то можете приниматься за поиск нового жилья! – И хозяйка хлопает дверью.

Ну вот, выселили.

*

Смоки гоняет по полу маленький резиновый мячик. Я встаю, поднимаю его и бросаю в другую сторону. Смоки бежит за мячиком, хватает его и терзает, перевернувшись на спину.

Я пишу Конору про выселение. Как бы я ни любила эту квартиру, вид с балкона и здешние целительные воздух и свет, котейку я люблю больше. А если это кажется безумием, я обращусь за вторым мнением к доктору из «Тирами».

Я поднимаюсь с пола и иду на кухню сварить кофе. Меня выселили как раз к моменту выдачи рабочей визы на два года. А вот зарплату, как водится в нашей семье, я еще не получила. Очевидно, что от папы я унаследовала не только непослушные волосы, но и невезение в вопросах денег.

В дверь настойчиво стучат. Голос Анджело зовет меня по имени. Перекинув кухонное полотенце через плечо, я иду открывать.

Анджело белый, как стена за его спиной.

– Спустись, пожалуйста. Там маме плохо.

Я бегу по лестнице вслед за ним. Влетев в квартиру синьоры Страццы, мы находим ее сидящей за обеденным столом и хватающей ртом воздух.

– Бумажный пакет есть? – спрашиваю я у Анджело.

– Что?

– Бумажный пакет. Ну, знаешь, как в аптеках. Небольшой такой, – объясняю я, рисуя руками в воздухе прямоугольник.

Но Анджело в ступоре, так что я велю ему оставаться с матерью, а сама бросаюсь на кухню рыться в ящичках. Еще со времен осады Рима этрусками все итальянские женщины хранят пакеты, так что у синьоры Страццы должны быть запасы. Я заглядываю под раковину. Вот они! Взяв один бумажный пакет, я дую в него, чтобы раскрыть.

– Qui. Soffia nel borso[69]69
  Вот. Дышите в пакет (итал.).


[Закрыть].

Я показываю, что нужно делать, вдыхая, раздувая пакет и выдыхая снова.

– Te[70]70
  Теперь вы (итал.).


[Закрыть].

Синьора Страцца берет пакет, делает вдох и выдох. Глаза у нее испуганные, но дыхание уже через несколько секунд становится ритмичным. Я сажусь рядом.

– Лучше?

Она кивает.

– Паническая атака – всего лишь временное торжество страха над нами. Давайте дышать вместе.

Она кивает в знак согласия и прижимает пакет ко рту.

– Закройте глаза. Неглубоко вдохните. Вот так. По чуть-чуть. Выдыхайте. Глаза открывать пока не надо. Теперь еще разок, чуть поглубже.

Синьора Страцца послушно следует командам.

– А теперь выдох, плавно. Ваши легкие мягки, как две губки. Воздух проникает в них. Вдооох. Медленно. Спокойно. А теперь выдох, выдуйте всю тревогу к морю. Замечательно. Представьте, что вы на вершине горы. Пусть выдох идет над кронами деревьев до самого Лигурийского моря. Над гребнями волн, все дальше от берега.

Синьора Страцца дышит, и напряжение понемногу сходит с ее лица.

– Не открывайте глаза. Повторяйте про себя… Ripetti: «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники».

Забавно, как прошлое вдруг пронзило настоящее серебряной стрелой Бобби Биланчи.

– Chi è Bobby Bilancia?

– Non è importante. Fidati di me[71]71
  – Кто такой Бобби Биланча? – Неважно. Доверьтесь мне (итал.).


[Закрыть].

Эта женщина подозрительна по натуре, а я тут прошу довериться мне. И моей кошке.

Синьора Страцца сосредоточенно хмурит брови, и пакет надувается, будто порывом сильного ветра. Бледность постепенно исчезает. Хозяйка преображается прямо на глазах.

Анджело прислоняется к стене и упирает руки в бедра.

– Мне отвезти ее к врачу?

– Медпомощь не нужна. Это паническая атака. Приступ тревоги, только и всего. У вас часто такое бывает? – спрашиваю я синьору Страццу, осторожно накрывая ее ладони своими.

– Время от времени.

– Пугает, наверное?

Она молча кивает.

– И у меня такое случается. Все будет хорошо. Расслабьтесь. Полежите с поднятыми ногами.

Погладив ее руку, я обращаюсь к Анджело:

– Отведи маму в сад, пусть отдохнет на солнышке, пока погода хорошая.

Уже несколько дней в Карраре то и дело льет дождь. Может, это усугубило состояние синьоры. Ей приходилось подолгу сидеть в четырех стенах, хоть она и выходила прогуляться туда-сюда по крытой галерее, чтобы размяться. Анджело помогает матери встать.

– Вот, возьми, – протягиваю я ему бумажный пакет. – На всякий случай.

Приобняв мать за талию, Анджело сопровождает ее в сад. В дверях он оборачивается:

– Grazie, Джузеппина.

Я беру с дивана плед и несу его синьоре, читая про себя молитву, которой научила меня сестра Евгения, монахиня из школы Святой Розы:

 
Святая Димфна,
Воздуху ты путь открой
И тревоги успокой.
 

Сестры знали молитвы на все случаи жизни. Впервые паническая атака накрыла меня в детском саду – по крайней мере, насколько я помню. У монахинь всегда был наготове запас бумажных пакетов: некоторых детей иной раз тошнило, а другие, как я, от страха забывали дышать и синели, как одеяние Пресвятой Богородицы. Нервные люди обычно сразу опознают собратьев-тревожников, но я у синьоры Страццы никаких предвестников не заметила. Вообще-то, я сама ее боялась. Надо поднять эту тему в «Тирами». Меня пугают люди, похожие на меня, или только те, кто имеет надо мной власть?

Я увидела синьору Страццу на пике уязвимости, без масок. И хотя я ей сопереживаю, у меня и свои тревоги есть, в том числе спровоцированные ею. Я осталась без жилья, но почему-то мне самой бумажный пакет не понадобился. Это прогресс? Я расту над собой? Настал тот самый момент, когда мои психотерапевтические усилия принесли плоды и перестроили нейронные связи? Вот оно, исцеление? Пора идти к себе, звонить по поводу интересующих меня квартир в Карраре. Я больше никого не боюсь, даже синьору Страццу. Новообретенная кошечка дороже вида с балкона. Приоритеты! Спасибо вам, доктор Джин, где бы вы ни были.

Анджело помогает матери устроиться в шезлонге. Потом пододвигает деревянный стул и садится рядом. Сокровенное единение матери и сына вдохновляет и поражает не меньше, чем картины Тьеполо или скульптуры Брунеллески. Откуда красота в страдании, почему я ее так явно вижу? Любовь хорошей матери – возможно, высшая форма искусства, она очерчивает контур жизни, сообщает ей объем и наполняет смыслом. Туча, нависавшая над Пьяцца Альберика, отступила, и ее лавандово-сизые клубы больше не заслоняют солнце. Я тихо скрываюсь за дверью. Мамы не дают нам расклеиться или же разваливаются сами. Я заношу в заметки пару мыслей о синьоре Страцце, а потом, в надежде разобраться, ухожу мыслями в тот день, который часто всплывает в моей памяти.

∴

Мама прислала мне сообщение со списком покупок. Почти все ингредиенты для воскресного обеда я уже купила, оставался последний магазин, «Кроче». Колокольчики на двери весело зазвенели. Мне представлялось, что в Италии пахнет так же, сдобным тестом и сыром, и не терпелось поскорее проверить это. Уже скоро мы с дядей Луи должны были отправиться на историческую родину. Я шла по узким проходам между рядами и складывала продукты в корзинку. Уже на пути к кассе я захватила маленькие, но совсем не дешевые баночки тапенады, вяленых помидоров и пасты из оливок. Crostini per tutti![72]72
  Кростини всем! (итал.)


[Закрыть]2

– Джесс! Я тебя даже не сразу узнала.

Я похолодела от ужаса.

– Миссис Биланча!

– Можешь звать меня мамой. Что бы ни случилось. Ну или Бейб, если «мама» – это перебор. Ты так похудела! – подивилась Бейб, оглядев меня с головы до ног.

Мистер Кроче поставил у кассы поднос с кусочками фокаччи, чтобы покупатели могли бесплатно попробовать масло «Олио делла Донна». Ни для кого не было секретом, что миссис Би большую часть своих шестидесяти семи лет просидела на диете, но, как и я, пройти мимо мучного не могла. Мы окунули мягкий хлеб в оливковое масло, и я поблагодарила Бога за него, потому что пока мы жевали, не надо было разговаривать.

Не могу припомнить ни единого разговора с Бейб Биланчей, в котором она не затронула бы тему веса. Своего. Моего. Чьего-нибудь еще. На церемонии выбора Королевы мая в шестом классе она зажала в уголке меня, Лизу Наталицио и Дебби Мартинелли и убеждала нас, что переходный возраст уберет пухлость.

Взяв салфетку из стопки на подносе, миссис Би аккуратно вытерла руки.

– Я рада, что мы встретились. Случайностей не бывает. Это судьба.

– Миссис Биланча, мы живем в маленьком городке в двух кварталах друг от друга.

– Джесс, мой сын – парень что надо. Но сейчас Бобби просто надломленный мальчишка. Без тебя в нем будто чего-то не хватает. Я не знаю причин вашего разлада и не лезу с расспросами, потому что не хочу портить ему настроение и добавлять хлопот, когда он и так загружен в лавке, с тех пор как муж отошел от дел. Но будет здорово, если вы помиритесь. Документы на развод – просто бумажки. Их можно изрезать, сжечь, смыть в унитаз или использовать как подстилку в птичьей клетке. Съезжайтесь обратно, а все остальное забудем.

– Мне жаль, что я причиняю вам боль. Вы были отличной свекровью.

Ее голубые глаза наполнились слезами, и Бейб выглядела так, будто нырнула под воду.

– Приятно слышать. Я старалась. У нас с твоей мамой за вас сердце болит. Мы молимся. Плетем интриги. Придумываем, как помочь вам, ребятки, выбраться из ямы и двигаться дальше.

Ноги подкосились, и пришлось опереться на прилавок, чтобы не упасть прямо в бочку с соленьями.

– С моей мамой?

– Так хорошо, что мы с ней поддерживаем друг друга. Есть с кем разделить боль. Для нас ведь это настоящая утрата. Я даже дала ей ссылку на подкаст про горевание. Андерсона Купера. Просто бальзам на душу.

У меня будто отняли что-то личное – оказывается, я слушала тот же подкаст, что и бывшая свекровь с моей матерью.

– Что-то еще? – поинтересовалась кассирша.

– Нет, спасибо. Только равиоли. Заказ на имя Баратта.

Девушка ушла в подсобное помещение. Я смотрела ей вслед, привстав на цыпочки. Постой. Не уходи. Меня же тут сожрут заживо.

– Нам не хотелось лезть в ваши дела. Мы ведь не безумные мамашки, всюду сующие нос. Просто любим вас обоих и желаем добра. А твоя мама говорит, что в подвале тебе не нравится, и она жутко боится, что ты съедешь, поселишься одна и станешь вроде тех женщин, которые вступают в кучу книжных клубов сразу и выкладывают глубокой ночью в Тикток видео с котиками.

– У меня нет котиков.

Голова просто раскалывалась. Хоть бы на этом все.

Но Бейб не замолкала:

– Филли тоже мечтает, что вы с Бобби перестанете дурить и воссоединитесь.

Кассирша вернулась и принялась складывать равиоли в бумажный пакет.

– А вам точно хватит? Я меньше десяти пачек никогда не беру, – сказала Бейб и отвела взгляд. – Воскресный обед теперь не тот, что раньше. Возвращайся, родная. Бобби без тебя совсем потерянный, как мячик, залетевший в высокую траву. Возвращайся в любое время. Примем без сомнений.

– У меня тоже сомнений нет, – едва слышно пробормотала я.

– Что ж. Я сказала все, что хотела, раскрыла тебе всю душу. Твоя мама очень добра к Бобби. Носит ему куриные отбивные. Мы обе молимся за ваше примирение.

Я смогла только кивнуть – боялась, что если открою рот, меня стошнит.

Оплатив покупки кредиткой, я прошептала «спасибо», схватила пакеты и бросилась за дверь так быстро, будто спасалась от пожара. Мигом заскочила в машину, положила равиоли на переднее сиденье и принялась щупать пульс на сонной артерии. Наверное, так бывает при инсульте – казалось, что сосуды вот-вот взорвутся. Я смотрела в окошко и все пыталась вспомнить, где находится новый пункт неотложной помощи, недавно открытый в Лейк-Комо. Но тут зазвонил телефон, и пришлось убрать пальцы с шеи, чтобы ответить.

– Ты забрала равиоли? – добродушно поинтересовалась мама.

– Да, – еле выдавила я.

– Тебя почти не слышно. Все хорошо?

– Нет. Мам, как ты могла?

– Что я теперь сделала не так?

– Ты носишь отбивные Бобби Биланче?

– Он любит курочку, – ответила мама изменившимся голосом. В нем угадывался страх. – В детстве он таскал у тебя обеды, а теперь я решаю проблему заранее. – И она делано засмеялась.

– Хватит с меня! – прокричала я. – Слышишь? Идите все к черту!

*

Подходит время сеанса «Тирами». Я быстренько подкрашиваю губы и захожу в Зум.

– Рада знакомству, доктор Нора, – здороваюсь я.

Приходится регулировать наклон экрана, чтобы лучше рассмотреть доктора. Она примерно моего возраста.

– Я ознакомилась с вашими материалами, давайте сразу к делу. Как вы там обживаетесь?

– Все шло неплохо.

– А теперь нет?

– То и дело сосет под ложечкой.

– В смысле, с животом что-то не то?

– Может и так проявляться. Просто тревожно, когда думаю о семье, хоть я с ними и не общаюсь. А вдруг в этом как раз и причина? Чувствую вину за то, что отгородилась, оттого и мучаюсь.

– Если отношения вредят, порой их стоит разорвать.

Я резко выпрямляюсь:

– Вы советуете отправить их на Остров?

– О чем это вы?

– Ну, в смысле, услать их на воображаемый остров и никак не взаимодействовать.

– Да, это я и предлагаю. Людей, которые знают, как сделать больнее всего, иногда лучше держать подальше. Убрать их из своего окружения.

– Я не хочу разрывать отношения навсегда. Мне бы научиться справляться с этими чувствами, оставаясь частью семьи.

– Наверное, стоит пока набираться сил и выжидать.

– Это слишком расплывчато. Посоветуйте мне способы наладить ситуацию.

– Вы должны найти их сами.

– Как же так. Это ведь вы должны научить меня обращаться с людьми. Чтобы я могла выруливать в нужную сторону, а не пускать отношения ко дну. Находиться в одной комнате с родными без ненависти к ним. Любить их, не испытывая гнева.

Телефон на тумбочке начинает жужжать.

– Доктор Нора, мне пора идти.

– Но у нас еще одиннадцать минут.

– Что поделать. Мне из ФБР звонят. Перекиньте мою историю другому доктору, и мы с ним пообщаемся позже.

– До встречи! – говорит доктор Нора и отключается.

Я беру трубку:

– Детектив Камповилья?

– Мисс Баратта, я хотел задать вам пару вопросов про Роландо Гульотти.

– Гульо?

– Да. Вам удобно говорить?

Я выхожу с телефоном на балкон. На площади царит безмятежность. На Апуанские Альпы опустилась темнота. Когда яркая луна выглядывает из-за туч, белые вершины так и зажигаются на горизонте.

– Чем могу помочь?

– Мы пока затрудняемся документально подтвердить операции «Стильного гангстера», и нам нужна помощь в обнаружении мистера Гульотти.

Я прокручиваю список контактов.

– Сейчас перешлю его номер. Но он не ответил ни на один звонок после смерти дяди Луи. Сложно сказать, что у него на уме. Загадочный человек.

– Понял. А когда вы в последний раз виделись?

– Весной вроде, на причале в Перт-Эмбое. Дядя Луи тоже там был.

– У нас есть распечатки звонков мистера Каподимонте, но, похоже, мистер Гульотти постоянно менял номера. Дядя вам что-то о нем рассказывал?

– Он говорил, что Гульо много чем занимается. Он выступал как посредник и за годы с какими только импортными товарами не работал. Мрамор, само собой. Оливковое масло. Вино. Китчевые безделушки. Фартуки. Фейерверки. Ах да, ботинки «Тимберленд». Как-то раз он открыл багажник с товарами, и я купила бусы для мамы.

– Вы нам сообщите, если он выйдет на связь?

– Разумеется.

– И если соберетесь вернуться в США, тоже известите.

От федералов не убежишь. Они знают, где ты живешь, и в любой момент могут появиться на пороге. Даже в Италии. Я поступала правильно и рассказывала ФБР все честно, но гарантирована ли мне свобода? У дяди Луи, втянувшего меня во все это, между прочим, была поговорка «Не ври – не сядешь».

Что до дела, будь дядя Луи жив, я бы попробовала убедить его вывести «Стильного гангстера» из тени. В успехе не уверена, но мне нравится представлять, что дядя уважал меня достаточно, чтобы прислушаться. Шестнадцать лет на одной работе с одним начальником – это немало, а я была наблюдательной. Я знала дядю получше многих, кроме разве что тети Лил. А вот его деловых партнеров совсем не знала. То ли племянниц в такое не посвящают, то ли достаточно принадлежности к женскому полу, чтобы тебя не пускали в мужские дела. Это останется загадкой. Отношения дяди с этими людьми были не особо близкими, но теплыми. Дела делались как надо и в срок без всяких письменных договоренностей. Похоже, что устная форма была всем только на руку.

Джо отвечает на звонок на первом же гудке.

– Джесс! – перекрикивает он шум на фоне. – Подожди, я выйду. Как ты?

– Ничего. – Голос брата успокаивает меня. – Джо, почему федералы расспрашивают меня про Гульо?

– Могу только строить догадки, но думаю, что у них трудности с выуживанием денег с офшорных счетов.

– Я даже не знаю, что там! – восклицаю я.

– А вот от них ничего не скроется.

– Зачем тогда они просят помощи у меня?

– Хотят убедиться, что ничего не упустили.

– Джо, а сколько там, на этих счетах? Как ты считаешь?

– Не знаю. Пара миллионов, наверное.

Я беспомощно опускаюсь на стул. Я и представить не могла, что рядом с дядей Луи когда-либо вращались настолько огромные деньги.

– В «Мраморе Монте» таких денег никогда не водилось.

– Потому что дядя Луи платил налоги, зарплаты и прочее.

– А в «Стильном гангстере» не платил, да? – Сердце начинает колотиться. – Что это значит? Меня могут обвинить?

– Увы, по завещанию дяди ты унаследовала все активы «Мрамора Монте», но вместе с ним все долги и обязательства. Других наследников нет, и разбираться с недоделанными делами, кроме тебя, некому. ФБР и налоговая относятся к «Стильному гангстеру» как к законному бизнесу. Потому и раскручивают ниточки банковских операций и пытаются подвести под налогообложение. Вот что им нужно.

– Хотят получить свое. Могла бы и догадаться. – Я вытираю лоб рукавом пижамы. Только бы не зарыдать. – Джо, мне очень нужна твоя помощь. Я просто хочу… чтобы все это осталось позади.

– Понял тебя. Мы можем заявить, что дядя Луи держал деньги на счетах временно и собирался в дальнейшем уплатить налоги.

– А сработает?

– Попробуем, – отвечает Джо и тяжело вздыхает. – Можешь сделать мне одолжение?

– Конечно.

– Мама с папой волнуются за тебя. И скучают.

Чем дольше я в Италии, тем меньше мыслей о Лейк-Комо.

– Можешь написать им письмо, послать сообщение, хоть что-нибудь?

– Я подумаю.

Поблагодарив брата, я вешаю трубку. Прохлада навевает воспоминания о прошлой осени в Нью-Джерси. Об одном дне с мамой и дядей Луи, который хочется занести в заметки.

∴

Мы с мамой и дядей Луи стояли на влажной земле перед участком Каподимонте на кладбище Святой Екатерины. На семейном памятнике из полированного «калакатта неро» сверкали золоченые буквы. Сам памятник был выполнен в виде двери – в детстве мне говорили, что она ведет прямо на небеса.

– Поступай правильно – и попадешь в рай, – любила повторять бабушка Монте.

Здесь покоились мои предки со стороны Каподимонте: Филомена, Луиджи, Мария Луиза и zia Джузеппина. Дядя Луи и тетя Лил позаботились о своих могильных плитах заблаговременно. А газон на нашем последнем пристанище был не хуже, чем на поле для гольфа в элитном загородном клубе.

– Даже после смерти все должно быть красиво, – произнес дядя Луи.

Они с мамой стояли у недавно установленного надгробия бабушки Монте. Матовые золотые буквы отлично смотрелись на черном мраморном ониксе. Дядя Луи смахнул с могильной плиты пару опавших листьев.

– Ну как вам? – спросил он.

– Прекрасно, дядя Луи.

– А тебе нравится, Филли? – осторожно поинтересовался дядя.

– Она была святой, – только и сказала мама, промокнув глаза.

Стоило кому-то из Монте или Баратт умереть, сразу после мессы покойного спешили причислить к лику святых, отбросив некоторые факты и полностью переписав биографию. Злодеи становились героями, герои – святыми, а святым потом возносили молитвы, чтобы похлопотали там за нас в раю. Каждому была уготована своя роль как в жизни, так и после смерти.

Дядя Луи отступил чуть назад и, прищурившись, еще раз оглядел памятник.

– Думаю, маме бы понравилось.

От этой мысли глаза его наполнились слезами. Тут же разыгрался ветер. Он подхватил с земли сухие листья и закрутил их, как шары с номерами выигрышных билетов в лототроне. Дядя Луи с его претензией на суровость мог бы сказать, что глаза заслезились из-за ветра. Но оправдания были ни к чему. Приближался День благодарения, а с ним и мысли о всех, кого мы потеряли, в том числе о бабушках и дедушках. Неважно, Баратта или Монте, отпускать любимых было почти так же тяжело, как отпускать гнев.

– Миритесь сейчас же, – внезапно выпалил дядя Луи, будто мысль свалилась на него с лавандового неба, как бумажная звездочка. – Все эти ссоры уже надоели. Жизнь так коротка. Давайте. Прямо здесь, под открытым небом, в этом священном месте, где нас никто не слышит, кроме мамы. Поговорите же.

Мама начала первой:

– Как ты можешь все еще злиться на меня, когда я оплакиваю свою мать?

– Ну а я оплакиваю свою бабушку.

– Соболезнования нам всем, – тихо проговорила мама.

– Бабушка Монте хотя бы не сговаривалась с бабулей Би за твоей спиной, когда вы с папой ссорились. Она оставалась на твоей стороне. На стороне своей дочери.

Мама повернулась ко мне:

– Не спорю, у нас с папой тоже было не все гладко. У меня даже нервный срыв случился вскоре после свадьбы.

– Что?

Неприятно узнавать, что у твоих родственников были проблемы с психикой, хотя чему я удивляюсь.

Дядя Луи поднял ладони параллельно земле и сделал такой жест, будто месит тесто, этим он призывал меня не горячиться и слушать спокойно.

Мама кивнула и полезла под пальто, чтобы вытянуть из-под бретельки лифчика чистый платочек.

– Я тогда пошла к отцу Раушу, и он пообещал организовать признание брака недействительным. А ты уже подала на аннулирование? – сверкнула она на меня черными глазами.

– Я не собираюсь тратить на это пять тысяч долларов, когда у меня машина не на ходу.

– Мы с папой все-таки остались вместе, как можно догадаться. После того срыва, пережив очень сложное время, мы полюбили друг друга еще сильнее. Родился Джо, потом Конни, а потом ты, наш нежданчик.

– Я думала, ты всегда мечтала иметь троих детей.

– Хотелось, чтобы ты считала себя частью плана, однако на самом деле третьего ребенка мы не планировали. Но ты появилась и принесла нам только радость – по крайней мере, когда задышала самостоятельно и отпала необходимость в реанимации.

– В какой реанимации?! – Я вытаращилась на дядю Луи, но он потупил глаза. – Меня держали в кювезе?

– Целый месяц.

– Семь недель, Филли, – поправил маму дядя Луи.

– Ты приходил каждый день, Лу. Этого не отнять.

– Каждый день? Почему же ты мне не рассказал?

– Не мне такое рассказывать.

– Мам! Ну ты-то почему мне не рассказала?

– Мне так посоветовали. Возможно, твои проблемы с тревожностью проистекают из того времени в инкубаторе, но это лишь предположение, – ответила мама.

– А почему сейчас рассказываешь?

– Ну мы тут вроде откровенничать пытаемся! – возмущенно всплеснула она руками. – Я всю жизнь за тебя тряслась, понимаешь? Не вини меня, я хотела когда-нибудь рассказать, но после первой твоей панической атаки педиатр меня отговорил. Сказал, что тебя это только еще больше растревожит. К другим врачам я тоже обращалась, уж поверь. Стольких объездила. Курсировала до Белмара и обратно чаще, чем фургон с пивом. Много ли я знала о тревожности? Да в этом толком никто не разбирался. Один врач мне сказал, что можно не обращать внимания, мол, перерастешь. Не переросла. И куда мне было бежать?

– Мне очень жаль.

Почему я так сказала? Точно не с позиции слабости. Скорее, от облегчения. Теперь-то, после ее признания, я поняла, почему она меня удерживала, просила не рисковать и отговаривала учиться в университете с общежитием. Просто боялась, что я умру.

– Я желаю тебе счастья, – сказала она.

– Правда? Тогда хватит подталкивать меня к примирению с Бобби.

Мама тяжело вздохнула:

– Да, это не мое дело, но вот такие дела и волнуют материнское сердце больше всего.

– Мам. Прошу тебя. Хватит шушукаться с Бейб Биланчей.

Одобряя мой тон, дядя Луи показал мне «окей» из-за маминой спины.

– Не понимаю, о каких ты шушуканьях. После вашей свадьбы мы стали одной семьей.

– Нет, не одной. Они не кровные родственники. Бывшие свекры, и только.

– К чему ты ведешь? – Мама раздраженно растопыривает пальцы. – Чего ты хочешь? Как мне себя вести? Скажи, что делать, и я сделаю.

– Перестань таскать Бобби куриные отбивные.

Мама подняла глаза к небу и скосила их, будто читая надпись на летящем в вышине дирижабле.

– Клянусь, что больше не зажарю ни единой отбивной для Бобби Биланчи.

– Спасибо.

– Только мне ведь еще жить в нашем городе. И как тогда? Мы с Бейб дружим с детского сада. Нам казалось, что после вашего развода мы повели себя очень по-взрослому. Не позволили ему расколоть нашу многолетнюю дружбу. Это же не кран, который захотел – выключил.

– Общайтесь себе сколько влезет, просто меня не трогайте! Мам, послушай внимательно. Я не хочу дарить людям ложные надежды. Не хочу ранить Бобби. У меня нет никаких сомнений. Возвращаться я не собираюсь. Я собираюсь двигаться дальше. И всем людям со стороны ты должна нести посыл «Я поддерживаю свою дочь».

– Справедливая просьба, Филли, – замечает дядя Луи, втаптывая в землю соломинку носком коричневой замшевой туфли от «Гуччи».

– Конечно, я тебя поддерживаю. Ты нашла приют в нашем доме! – выкрикивает мама так, что ее голос разносится по всему кладбищу. – А меня кто поддержит? Я получаю одни упреки. И как так жить?

Мне в голову пришел один пост, которым я поделилась в Инстаграме. Он гласил: «Если вас затягивает вихрем хаоса, не паникуйте, а вспомните, кто вы и в чем ваша цель». Я решила попробовать.

– Мам, ты просишь прощения?

– От всего сердца, – ответила она, топнув ногой по прикрытой соломой глине.

– Я тебя прощаю, – проговорила я. Совершенно искренне.

– А теперь обнимитесь, девочки. Давайте, – проворковал дядя Луи, разводя руки так, словно сам хотел обнять весь мир.

Я прижалась к матери. Хотелось оставить все ссоры позади. Я уткнулась лицом ей в шею, как в пять лет, когда мне было непонятно, где заканчивается облако духов «Шалимар» и начинается она. Только теперь это я утешала ее. Место, где мы стояли, служило напоминанием, что свою мать она больше не увидит никогда в жизни. Все секреты, все незаданные вопросы, все несказанные слова ушли в могилу вместе с бабушкой Монте. Исчезли безвозвратно. Но моя мать еще жива, и, пока это так, шанс наладить общение остается.

*

Закрыв приложение заметок, я возвращаюсь в квартиру. Запираю стеклянные двери на щеколду и задергиваю шторы. Потом ложусь на кровать и укрываюсь одеялом. Смоки запрыгивает на него сверху и, как обычно, пробирается к моему лицу, утопая лапками в складках стеганых квадратиков.

Я дико устала, и глаза сами закрываются, но тут экран телефона вспыхивает в темноте. Сообщение от Анджело:

Извини, что поздно, хотел поблагодарить еще раз. С мамой бывает непросто.

Улыбаясь, я набираю ответ:

Ты просто незнаком с Филли Бараттой.

Я всю жизнь извинялась за свою мать, так что чувства Анджело мне понятны. Но для меня бальзамом на душу было общество дяди Луи.

Повезло Анджело, у него маленькая семья. Наверное, так проще. Неужели мы с родными слишком близки? Все дело в том, что мы любим совать нос куда нас не просили? И верим, что тайное не станет явным и никому не навредит, даже если не сообщить собственной дочери, что малюткой она лежала в кювезе? Стоит ли вообще предъявлять претензии родителям, не рассказавшим, что ты чуть не умерла сразу после рождения? Какой толк тебе от этой информации?

Кажется, ни мне, ни хозяйке квартиры с ее сыном в этих делах не разобраться. А психотерапевт тем временем советует обрубить все связи, пока я все для себя не проясню. Могу поспорить, доктор Нора не итальянка. Ей не понять, что я временами ненавижу, но все же люблю своих родных. На следующей встрече я объясню, что хоть Монте и Баратты – в каждой бочке затычка, бочки эти хранят что-то очень ценное.