Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

14. Позолота

Конор предлагает подвезти профессора Адиль до Лукки, где она живет при университете, когда приезжает в Италию, и мы с Анджело остаемся в мастерской одни.

Анджело показывает мне тончайшие листы золота, которые он использует при работе с камнем. Они похожи на странички рассыпавшейся книги, разве что слой золота прекраснее любых слов.

– Сицилийское, – уточняет Анджело.

– На Сицилии я бы тоже хотела побывать.

– Могу свозить.

Он со мной заигрывает? А мне бы этого хотелось? Но не успеваю я ответить, как беседа возвращается в деловое русло.

– Позвольте посмотреть ваши рисунки, – говорит Анджело, вытирая руки о тряпку.

Я покорно отдаю альбом и жалею об этом, как только Анджело его раскрывает. Он внимательно изучает эскиз одного из фонтанов, что я проектирую для Мауро, одобрительно хмыкает и переворачивает страницу. На ней мой автопортрет.

– Кто это?

– Я.

– Не похоже.

– Такой я себя вижу.

– Вы гораздо красивее, чем эта несчастная женщина, – замечает он и листает дальше.

Не могу решить, то ли обижаться на низкую оценку моих художественных способностей, то ли радоваться высокой оценке внешности.

– Я просто экспериментирую, – говорю я в свою защиту, забираю альбом и зажимаю его под мышкой. – Потому это и называется альбом для набросков. Пробую разные задумки.

– Я лишь хотел сказать, что если бы такой автопортрет висел на стене академии, его сочли бы не отражающим реальность, – произносит Анджело, тщательно подбирая каждое слово.

То ли он считает, что мой итальянский недостаточно хорош, то ли рад возможности попрактиковаться в иностранном языке, но я в любом случае чувствую себя невежественной иностранкой. Бездна сомнения в себе поглощает меня. После Бобби я не общалась с мужчинами наедине, и это очень заметно.

– Мне уже пора, – бормочу я.

– В ответ на комплимент положено говорить grazie.

– Grazie.

– Как-то неискренне, – укоряет он, придвигаясь.

– Но я правда… Спасибо! – Когда я нервничаю, то начинаю тараторить. Звучит по-дурацки, даже на итальянском во всем его великолепии: – Grazie, grazie mille.

– Теперь уже перебор, – смеется он.

Я впервые слышу смех Анджело Страццы, и это пробуждает во мне желание. Он наконец начал раскрывать себя подлинного, от чего интерес только разгорается.

– Можно один вопрос?

Анджело складывает руки на груди:

– Отвечу на любой.

– Где вы живете?

– Могу показывать, – говорит он не совсем правильно, но поправлять я не тороплюсь, просто иду за ним следом.

Анджело пересекает мастерскую и открывает дверь, за которой обнаруживается спальня. Я заглядываю внутрь. В скромной белой комнатке лишь простая мебель. Почти что монашеская келья.

– А где живут ваши жена и дочь?

– Я не женат.

Надо слушать внимательнее, когда со мной говорят по-итальянски. Со слов синьоры Страццы я поняла, что Далия – жена Анджело, а Аличе – его дочь.

– Далия со своей дочерью и родителями живет в Серавецце.

– Это далеко отсюда?

– Ну не совсем близко.

– Я думала, вы женаты.

– Нет. Это заветная мечта ее матери, – улыбается он, – да и моей тоже.

– Любой матери, должно быть.

По крайней мере, из тех, кого я знаю. Наверное, самым счастливым днем Филли Баратты был день моей свадьбы, потому что самым грустным она называет тот, когда мы с Бобби окончательно оформили развод.

– А вы замужем? – спрашивает Анджело.

– Разведена.

– Вот как. Значит, вы из этих. Всем желаете счастливого брака, но для себя выбрали другое.

– У вашей мамы отличный дом, только и всего. Там бы хватило места и для вас, и для Далии с дочерью, живи вы там в браке или без.

– А вы бы хотели жить со своей мамой? – спрашивает он.

Я заливаюсь смехом.

– Ну да, не хотела бы. Хотя что это я. Мне ведь пришлось жить с родителями. После развода.

– А дети есть?

– Пока нет, – отвечаю я и тут же ругаю себя. Могла бы сказать и просто «нет».

– Будут еще. И муж будет.

– Вы предсказатель судеб?

– Простой позолотчик, – пожимает плечами Анджело. – Я живу один, потому что женат на своей работе. И мне пора к ней вернуться. – Он помогает мне надеть жакет. – А где именно в США вы жили?

– В Нью-Джерси.

– А где теперь ваш муж?

– Живет у озера Комо. Американского, не итальянского. Тоже в Нью-Джерси, в городке Лейк-Комо. Там красиво. Есть и озеро, и океан. Большая редкость. Мы называем это место Итало-американской Ривьерой.

– Как можно уехать из такого особенного места?

– Не знаю, насколько оно особенное само по себе, но для меня точно. Все мои воспоминания связаны с ним.

– Так почему вы оставили город, который вам дорог?

– Сложно сказать.

Я вовсе не собираюсь вываливать на едва знакомого человека подробности, которыми делюсь с целой армией едва знакомых докторов «Тирами».

– В Италию либо направляются с четкой целью, либо сбегают. Так повелось еще со времен перехода Ганнибала через Альпы.

– Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.

– А ты знаешь, куда хочешь двигаться? – внезапно переходит на «ты» Анджело.

– Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini – горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.

– Как муж мог отпустить тебя?

– Еще вопрос, отпустил ли.

– Забавная ты. Можно тебя проводить? – спрашивает Анджело, открывая дверь.

– Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.

– Знаю, – говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. – Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.

Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.

– Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?

– Сам не понимаю, – отвечает он. – Может, боялся, что понравится.

Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.

Но ненадолго.

– Нам не надо этого делать, – говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.

– Только если я тебе не нравлюсь.

– У тебя есть девушка. Мне пора.

Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки – самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.

Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.

В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а потом быстро исчезает. Явно хорошо тут ориентируется – видимо, тоже постоянная клиентка.

– Il gatto, – качает головой синьорина Ледонне.

– Ваша?

– Нет. Со склона спустилась. Наверное, потеряла мать.

– Какой ужас.

Синьорина лишь пожимает плечами:

– Все приходят сюда в поисках любви.

– Только не я! – вырывается у меня.

– Может, вы ее уже нашли? – подмигивает она.

Я иду по галерее в сторону дома, дожевывая второе печенье. Кошка, что была в кафе, выскакивает откуда-то из-за чаши фонтанчика у подножия статуи Марии Беатриче и увязывается за мной. Я бреду медленно, вся в мыслях о первом поцелуе с Анджело и последнем поцелуе с Бобби. В последний раз Бобби поцеловал меня на парковке у «Томпсона, Томпсона и Томпсона». Может, не хотел заканчивать семейную жизнь на грустной ноте, а может, надеялся переубедить меня страстным поцелуем. Не вышло.

– Иди домой, – говорю я кошке.

Она трется о мою ногу. Я присаживаюсь на корточки.

– Где-то кто-то очень скучает по тебе, – настаиваю я, но кошка только тыкается мордочкой мне в ладонь. – Голодная, да? Фермер сболтнул тебе, что я купила сливки?

Я беру кошку на руки, и она вжимается мне в шею. Мы проходим мимо синьора Пароло, который заведует пекарней.

– Questo gattino di appartiene?[62]62
  У этого котенка есть хозяева? (итал.)


[Закрыть]

– No, no. Quel gattino giovaga qui fuori da una settimana[63]63
  Нет. Бродит тут уже неделю (итал.).


[Закрыть].

Я оглядываюсь по сторонам – хозяев не видно.

– La stavo portando nel bosco[64]64
  Я собирался отвезти ее в лес (итал.).


[Закрыть], – продолжает синьор Пароло.

– Никакого леса!

Перевод на итальянский оказывается не нужен. Синьор прекрасно понимает меня и уходит обратно в пекарню. А кошка впивается когтями в мой свитер, будто бы знает, о чем речь.

– Ладно, малютка, пойдешь со мной.

Взять котенка с улицы – не такое уж судьбоносное решение, но для меня оно значит очень многое. Я всегда хотела завести кошку – думала, что с питомцем стану лучше, добрее. Но у Бобби аллергия, поэтому о животных я даже не заговаривала. А мама была категорически против. Но я не обязана следовать ее правилам, иначе жила бы и дальше в Лейк-Комо вместе с Бобби и уже ждала бы третьего ребенка. Я прижимаюсь к кошке щекой. От нее пахнет тальком.

Магазины и кафе начинают закрываться, и освещение на уровне улицы тускнеет, зато загораются окна верхних этажей. Синьор Пароло поднимается в квартиру над пекарней. Наступает заветный час, когда люди собираются на семейный ужин прямо над заведениями, которые обеспечивают им пропитание.

Я возвращаюсь к себе вместе с кошкой. Назову ее Смоки, как раз подойдет под дымчато-серую шерстку. Открыв банку tonno all’olio[65]65
  Тунца в масле (итал.).


[Закрыть], даю кошке немного. Смоки жадно ест, а потом сворачивается рядом, когда я сажусь проверять почту. Сообщение от доктора Альберта. «Привыкая к новой обстановке, не подгоняйте себя. Чтобы освоиться и завести друзей, нужно время. Не надо сразу рваться туда, где неуютно и чуждо, но все же ставьте себе цель каждый день заговаривать с кем-то новым. Это поможет завязывать знакомства и обретать новых друзей».

Я беру Смоки на руки:

– Ну привет, друг.

Погуглив «кошачий лоток», я выясняю, что при необходимости можно использовать газету. Так что я рву «Эко ди Бергамо» в пластмассовый тазик и ставлю туда свою котейку. Она сразу же понимает, зачем он. Фантастика. Завтра схожу в магазин и куплю для Смоки все нужное.

Начинать жизнь с чистого листа непросто. Появление Смоки радует меня, потому что я ей нужна. Мне нравится это чувство, и благодаря доктору Роде (или доктору Элейн?) я больше не считаю, что, становясь кому-то нужной, я более уязвима. Кажется, я наполняю свою новую жизнь всем тем, чего не было в старой. Или все ответы лежат в принятии болезненных воспоминаний?

∴

Когда в середине августа закрылась городская ярмарка, туристы начали покидать Лейк-Комо вслед за аттракционами, которые вывозили на грузовиках в разобранном виде. Последним, как огромный розовый обруч, выкатили на дорогу чертово колесо. В прибрежном городке конец августа ощущается как распродажа остатков: уходит все. Даже я готовилась отбыть на учебу в Ратгерс.

Мама ждала меня у эркерного окна гостиной.

– Не нравятся мне эти пробежки по ночам.

– Солнце еще не село.

– Но скоро сядет. Вот подкараулят тебя, запихнут в багажник, и пропадешь навсегда! Кофе на плите.

Родители почти закончили ремонт кухни. Тянулся он целую вечность, потому что папа делал все сам, при этом работая на полную ставку, так что ремонтом мог заниматься в основном в выходные. Будущая кухня обещала быть светлой и просторной, с кучей рабочих поверхностей, белыми шкафчиками, столом из синего мрамора и фартуком из голубой прямоугольной плитки. Мама заново обила диван и стулья итальянским ситцем с ярко-желтыми сицилийскими лимонами на бело-синем фоне. Но они стояли под пленкой, пока папа все не докрасит.

– Тебе письмо, – объявила мама, протягивая мне конверт.

– Они с тетей Лил могли бы и сами зайти. Сэкономили бы на марке.

Осторожно вскрыв конверт, я обнаружила там открытку в честь моего выпуска. «Любимой племяннице». На картинке маленькая девочка идет по пляжу, держа дядю и тетю за руки.

– Очень мило, – сказала мама неискренним тоном.

– Мам, тут чек на тысячу долларов.

– Что?!

Я отдала маме чек:

– В фонд на мою учебу.

– Ишь какой, пытается купить прощение!

– Знаешь что, мам? Достал меня твой дурацкий Остров! Не втягивай меня в свою вражду! Я люблю дядю Луи и тетю Лил. Они всегда были ко мне добры. И прислали вот этот чек, и теперь я смогу купить книг и отложить остаток на оплату обучения. Я им всей душой благодарна.

– Я и учила тебя быть благодарной. А еще думать, кто и зачем что делает.

Тут вошел отец. В волосах у него виднелись капли желтой краски, которой он красил кухонный потолок.

– Джо, ну ты опять! Говорила я тебе, надень шапочку для душа хотя бы.

– Сказала бы лучше: «Джо, ну ты даешь! Потолок просто шикарный!» Потому что вышло круто.

Мама задрала голову и выдала скупую похвалу:

– Спасибо, Джо. Отлично смотрится.

– Ну-ну, пожалуйста.

Папа взял из холодильника бутылку пива.

– Джузеппина, мы с папой хотели с тобой поговорить.

– Отвозить меня не нужно, Джо пообещал. Конни тоже вызвалась поехать.

Родители переглянулись.

– Детка, есть одна проблема, – пробормотала мама.

Пульс моментально участился.

– У кого обнаружили рак? – спросила я, глядя на них по очереди.

– Ни у кого, Джесс. Дело в другом, – тихо начал отец. – Денег, отложенных на твою учебу, больше нет.

– Это как? – запинаясь, выдавила я. Тело напряглось, а сердце заколотилось еще сильнее. – Куда делись мои деньги?

Мама посмотрела на папу, а потом на меня.

– Котировки обрушились, и мы все потеряли.

– Надо придумать, как вернуть. Я ведь… Все вещи собраны. Скоро ехать.

Мамины глаза наполнились слезами.

– Денег нет, золотко. Мы не специально, так уж вышло. Ничего тут не поделаешь.

– В голове не укладывается. Как такое случилось?

Ответа не было.

– В начале октября я выйду на новую работу, – сообщил отец. – До той поры мы на мели. Просто неудачное стечение обстоятельств. Пойдешь нам навстречу, отложишь свой отъезд?

Отец никогда меня ни о чем не просил, стало ясно, что дело серьезное.

– Как я его отложу?!

Я уже познакомилась с соседками по общежитию: Джин, милой кореянкой из Сеула, и Изабеллой, приятной итальянской девушкой из Квинса. Мы выбрали себе на сайте «Таргета» одинаковые покрывала. Мое лежало наверху в полиэтиленовой упаковке.

Я выхватила у матери чек:

– Дядя Луи с тетей Лил подарили мне тысячу долларов. Я могу попросить у них взаймы!

– Это исключено, – сказала мать. – Нельзя бежать к ним каждый раз, когда что-нибудь понадобится.

– Это не «что-нибудь»! Я не спущенная шина, потекшая крыша, сломавшийся зуб или какой-то еще форс-мажор! Мы все планировали!

Я остолбенела, будто потрясенный прохожий, ставший свидетелем преступления. Меня ограбили, только сделали это не уличные воришки, а мои собственные родные. В горле пересохло.

– На кону мое будущее!

– Давай так… – начал было отец, опершись на стол.

Сложно воспринимать кого-то серьезно, когда у него в волосах краска. Но мне не смешно. Подстава какая-то.

– Поучись пока в Монтклерском государственном. Всего годик. Живи дома, а не в общаге. Сэкономим немного. А там мы с мамой придумаем, как переправить тебя в Ратгерс.

– Можно взять образовательный кредит. Срок подачи заявок прошел, но вдруг сделают исключение.

– Мы думали об этом, золотко. Нам не дадут, – грустно вздохнул отец. – Мы еще не расплатились за учебу Конни. А чтобы отправить тебя, нужно девятнадцать тысяч долларов. Плюс расходы на проживание.

– Умоляю, пап. Найди какой-нибудь способ. Уговори маму помириться с дядей Луи. Он бы помог, обязательно помог.

– Не могу я, – ответил папа, вытирая глаза. А потом сел и обхватил голову руками. Этот великан, одевавшийся в магазинах для великанов, стал вдруг совсем маленьким.

– Я что-нибудь придумаю. Раздобуду деньги сама.

Я исступленно жевала нижнюю губу. По правде говоря, теперь, когда я поняла всю серьезность ситуации, что делать и куда бежать, было непонятно.

Я стыдилась того, что родители совершенно не умели обращаться с деньгами. Папа заляпывался в краске, потому что нанять маляра, как и сантехника или электрика, нам было не по карману. Вся наша жизнь держалась на изоленте и молитвах. Я была ужасно зла на мать, которая, лелея обиды на брата, отрезала мне путь к будущему. Родители прекрасно знали, что помощи мне искать не у кого.

Мама начала было отстаивать свою правоту, но отец ее оборвал:

– И слышать ничего не хочу. Луи Монте всегда был добр к моим детям.

– Значит, я теперь злодейка? – Мама опустила голову на стол и зарыдала.

– Не строй из себя жертву, Филли. Я предупреждал тебя, не плюй в колодец – пригодится.

Под крики родителей я поднялась в спальню, еле переставляя отяжелевшие ноги. Толкнула дверь, закрыла ее за собой и заперла. Я собиралась взять с собой кучу вещей. Папа дал мне свой кожаный чемодан с выгравированными на застежке инициалами. Чемодан этот ему подарили родители на окончание школы. Я положила туда постельное белье в больших пакетах, туалетные принадлежности в пакете поменьше, кастрюльку и фен. Все, что было помечено в буклете для первокурсников как необходимое. Но без денег на учебу какой толк от запасов рамена быстрого приготовления?

Рухнув на постель, я долго плакала в подушку, и она промокла до такой степени, будто ее вынесло на берег из океана. За что мне все это? Я хотела учиться. Старалась, копила, получала хорошие оценки. И все впустую. В семье всегда было туго с деньгами, и вот они опять закончились, причем в самый неподходящий момент, когда от этого зависела моя жизнь.

15. Паста и признания

Хозяйки каррарского ресторанчика «Ла Камелия», две сестры, готовят местные блюда из своих продуктов, с грядки прямо на la tavola[66]66
  Стол (итал.).


[Закрыть]. Делают домашнее вино, домашнюю пасту, даже домашний сыр из молока их собственной козы. В ресторане пахнет мукой и ванилью, как на кухне бабушки Монте, где мы развешивали полосы пасты на деревянных сушилках. Сестры-повара подали на стол бесподобные тортеллини в нежном сливочном соусе и цветки тыквы, фаршированные уткой и сладким перцем.

Профессор Фарра Адиль наливает мне и себе по стакану вина и внимательно рассматривает этикетку.

– Ничего себе, это вино на двадцать лет моложе меня. Мне пятьдесят три. Ходячая окаменелость.

– Моя мама говорит, нельзя называть свой возраст, иначе люди будут думать, что ты на него и выглядишь. Так уж принято в моей семье. Мы не стравливаем женщин друг с другом, зато приучены нападать на самих себя. По крайней мере, всегда знаем, кого винить в своих неудачах.

– В нашей культуре то же самое. Я мусульманка.

– Католичка, – поднимаю я руку, будто нас проверяют по списку.

Мы обе смеемся.

– Мусульманам тоже положено комбо из вины и стыда с собой? Выпускникам католических школ его выдают вместе с аттестатом.

– Да уж, есть у меня такое комбо, – улыбается Фарра. – Католики и к моему образованию руку приложили. В нашей школе в Пакистане работали сестры общества Мэринолл. У нас была своя религия, у них своя, но всему остальному нас учили они.

– Монахини учили меня стремиться к совершенству. Хоть оно и недостижимо, стараться нужно было обязательно. Теперь, рисуя для проектов, утром я первым делом пересматриваю эскизы в лучах восходящего солнца. Есть в них что-то особенное, они будто подсвечивают недостатки.

– На вершине горы все то же самое, – говорит Фарра. – Каменоломни не зря так близко к солнцу. Бог творил при хорошем свете.

– Вы не могли бы мне их показать? Конор сказал, вы часто бываете в карьерах, хотелось бы как-нибудь пойти с вами.

– С удовольствием. Эти карьеры – единственный в мире семейный бизнес, продержавшийся много веков. Почти все они принадлежали местным, и только лет десять назад ситуация начала меняться. Раньше большую часть мрамора скупал Ватикан. Великие скульпторы лично прибывали сюда выбирать себе материал, эти истории у всех на слуху. В наши дни здешний мрамор используют так же активно, как и в эпоху Возрождения, только вместо соборов строят мечети. Некоторые карьеры теперь принадлежат мусульманам с Ближнего Востока, – рассказывает Фарра. – Но давайте лучше про вашу работу.

– Я продолжаю семейное дело. Только его судьба сейчас под вопросом.

– Мне было любопытно, что привело вас в Италию.

– Сказать по правде, мне было некуда деваться. В Нью-Джерси за каждым поворотом ждал тупик.

– И что вы надеетесь здесь отыскать?

– Все.

На лице Фарры появляется улыбка.

– Вы говорили, что снимаете квартиру.

– На площади, у синьоры Страццы. Матери Анджело.

– Вы от него узнали про мою лекцию?

– Нет, вас расхваливал Конор.

– Он хороший человек. Таких немного.

Профессор Адиль лучится спокойствием и невозмутимостью, какие дарит только глубокое понимание себя и вера в свое место в мире. Она неспешно рассказывает о себе, о своем полном разрыве с семьей, о том, как она изменилась, выбрав свой путь, из-за которого ее патриархальный клан жестко отверг ее.

– Простите. Никогда бы не догадалась, что вы через такое прошли.

– В какой-то момент я осознала, кто я. Сражаться против своей сути бесполезно. Некоторые пытаются, и да поможет им Господь, но я не смогла. Моей душе нужно было время привыкнуть, но я верила, что ее мудрость выведет меня куда нужно. И вот однажды, спустя несколько лет, я поймала себя на том, что наконец-то живу своей, а не навязанной кем-то жизнью. Как раз к тому моменту, как подошел средний возраст, в котором женщины перестают существовать для мужчин.

На закате мы идем пешком до кафедрального собора. Он был построен в XI веке и на исходную примитивную архитектуру легли романские, а затем готические наслоения. Воздух в полностью мраморном сооружении прохладен, как сам камень, тепло излучают только полированные деревянные скамьи, красные лампады и свечи, зажженные кающимися грешниками.

Алтарь Святого Причастия облицован белым и сероватым мрамором. Сверху танцуют ангелочки-путти, чуть пониже другие ангелы возвещают о сошествии Святого Духа. Голубь, высеченный в центре мраморной монстранции, парит над Пресвятой Девой Марией, держащей на руках младенца Иисуса. В нишах расположены уравновешивающие композицию фигуры святых, выполненные, как и все остальные, из добытого на горе мрамора «калакатта». При свечах статуи отбрасывают глубокие тени, а свет луны, льющийся откуда-то из-под свода, придает эмали с позолотой персиковое свечение.

– Хочу поставить свечу, – шепчу я Фарре.

– И за меня, пожалуйста, – просит она, садясь на скамью в заднем ряду.

Я встаю на колени в приделе Девы Марии и зажигаю длинную спичку, а от нее две свечи – за свою семью и семью Фарры. Потом прикрываю глаза и читаю молитву. Сладкий запах пчелиного воска и вьющийся от потухшей спички дымок напоминают о воскресной мессе в Спринг-Лейке. Накатывает волна грусти. Я проскальзываю в ряд, где сидит Фарра, и устраиваюсь рядом с ней.

– Я попросила и за вашу семью.

– Спасибо. Но боюсь, что тут свечки не хватит. Все связи разорваны. Каждый день, просыпаясь и ложась спать, я думаю о маме. Ведь она верила в меня, когда другие не верили. Поддерживала стремление учиться. Мама еще до меня поняла, что я переросла нашу деревню. Предугадала это. Велела мне расправить крылья и улетать. Дома я бы не смогла жить счастливо. Я послушалась. Уехала в Лондон и до сих пор там живу. Ну и здесь временами.

– Вы отлично устроили свою жизнь.

Она кивает:

– В ней есть все, о чем я мечтала. Замечательные друзья. Путешествия. Я сижу в церкви одиннадцатого века, выстроенной умельцами из мрамора этих мест. Я читала о ней в книгах, а теперь вижу наяву. По мне, это настоящее чудо, – произносит она, поднимая взгляд на деревянные балки. – В окружении истории мне уютнее всего. На ее фоне я лишь песчинка. Как и мои желания и невзгоды.

– Выходит, одобрение вашей консервативной семьи вам не так уж и нужно.

– Мне его хотелось. В моей семье дают образование только сыновьям, не дочерям. Мой поступок в семье восприняли как бунт. Я часто думаю, что подчинись я тогда, никогда не стала бы той, кем стала. Но я очень скучаю, особенно по маме.

– Может, стоит сесть в самолет и слетать повидаться с матерью?

– Я порой об этом думаю, – признается Фарра.

– Надо ехать.

– Вы не представляете тех деревенских нравов, в моих краях свободолюбие женщине не прощают.

– Я знаю, каково это, когда весь родной городок против тебя. И никто из знакомых с детства людей не верит в правильность твоего выбора. Чувствуешь себя ужасно одиноко.

– И как вы справляетесь с одиночеством?

– Кошку завела.

– Кошки – ответ на все, – улыбается Фарра. – Разрывать связи с семьей болезненно. Но есть боль похуже.

– Какая же?

– Жить в подчинении.

Фарра определенно права. Самая страшная ложь – это ложь самому себе. Она удерживает нас на ненавистной работе, в браке, больше похожем на клетку, или в обстановке, где мы чахнем. Решиться на изменения непросто. Италия многому учит, и мой урок в том, что случайностей не бывает. Профессор Фарра Адиль появилась в моей жизни неспроста – помимо добычи мрамора, она знает толк и в зеркальном деле. Я вижу в ней свое отражение.

Когда Фарра выходит, чтобы поговорить по телефону, я открываю заметки и начинаю писать.

∴

Мы ждали в гости дядю Луи и тетю Лил – впервые за много месяцев, если верить маме (хотя все остальные прекрасно помнили, что счет пошел на годы). Больше всего на свете я хотела, чтобы эта размолвка навсегда осталась в прошлом. На дворе стоял 2009 год, и дядю Луи давно пора было вернуть с Острова.

По выходным, когда не было занятий, я работала на дядю Луи. Случалось, он сталкивался с мамой, заезжая за мной по утрам, и это было неловко. Мне тогда стукнуло девятнадцать, я жила с родителями и той осенью перешла на второй курс Монтклерского университета. Я надеялась перевестись в Ратгерс и переехать в общежитие, но учебу в Монтклере удобно было совмещать с работой в «Мраморе и камне Монте», бросать которую мне совсем не хотелось.

Мама понятия не имела, что в периоды заключения дяди Луи на Острове я порой тайком его навещала. Тетя ставила на стол латте и кусочек чизкейка, и мы болтали. Иногда я оставалась подольше, смотрела «Главную больницу» с тетей Лил и играла в карты с дядей Луи. Навеселившись, я выскальзывала через кухню, через Парфенон на заднем дворе выходила на дорожку к дому бабушки Монте, заскакивала к ней, убеждалась, что она мирно смотрит телевикторину, и спокойно шла домой, как раз успевая к ужину. И, разумеется, не забывала рассказать матери, что навещала ее мать, ведь это и правда было так.

Мама возилась с примирительным обедом в одиночку, потому что на меня навалилась гора домашки. Но мы договорились, что я помогу накрывать стол и мыть посуду.

– Еда на подогреве? – спросила мама.

– Ага.

Я вернулась на кухню, вытащила из духовки форму с фаршированными артишоками и понесла в столовую.

– Конни, налей воды в стаканы, пожалуйста.

– Сейчас.

Конни заканчивала последний курс Университета Святой Елизаветы, маминой альма-матер. Пребывание там наложило неизгладимый отпечаток на манеру сестры одеваться, она стала носить вместе лаймовый и ярко-розовый, напоминая фруктовый салат, и отказывалась выходить из дома, если замечала в прическе хоть одну волнистую прядь.

– Джузеппина, зови брата к столу.

Я направилась в гостиную, где занимался брат. В этой полностью белой комнате мама нам обычно сидеть не разрешала, но для Джо сделала исключение, потому что в разгар второго года обучения на юриста ему нужно было тихое место для занятий. Считалось, что будущее семьи Баратта и ее репутация целиком в руках Джо. Родители очень им гордились, но создавалось впечатление, что на кону нечто большее, чем фамильная честь. Мы с Конни тоже гордились братом, хотя и не понимали, почему с момента поступления он все время такой измотанный и несчастный. Ведь он мечтал стать юристом. Разве движение к своей цели не должно дарить радость и окрылять? Я застала Джо склонившимся над учебником, он делал заметки в блокноте большого формата.

– Джо, мама просила сказать, что ужин готов.

Он был так увлечен, что не обратил на меня никакого внимания. Я сказала то же самое еще раз, погромче. Джо поднял на меня усталые глаза:

– Спасибо, Джесс.

Брат вошел вслед за мной в столовую и сел рядом с дядей Луи.

– Где ты брала артишоки? – спросил дядя Луи.

– У Билли с побережья, – ответила мама.

Для людей, которые еще вчера не согласились бы находиться в одной комнате, они болтали слишком уж весело. То ли избыточно старались наверстать упущенное, то ли мне просто казалось. Бабушка Монте тоже была на седьмом небе из-за примирения своих детей.

– Выпьем за моего племянника Джо, вписывающего новую страницу в историю семьи. Монте добывали гранит, а теперь грызут гранит науки! А Конни я поздравляю с местом стажера в магазине «Лейн Брайант» на Пятой авеню. Так держать, племяшка!

– Спасибо! – зарделась Конни. – Не такой уж это и большой плюс к моим достижениям.

– Зато в плюсе будут девушки плюс-сайз, которые там одеваются, – хлопнул по столу дядя Луи.

– За папу! – провозгласила я, подняв бокал. – И его новую работу в страховой компании «Нейшнуайд».

– Прошу отметить, я всегда был на твоей стороне! – сказал папа дяде Луи и сделал глоток.

– Я вами очень горжусь, – опять взял слово дядя Луи. – У всех сплошь достижения. Джесс и учиться успевает, и работать. Она будущее «Мрамора и камня Монте».