Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Часть третья. Целительная любовь

19. Рождество по-итальянски

Я стою на балконе в пальто, шапке и варежках, а внизу на Пьяцца Альберика представители власти украшают статую герцогини рождественским венком. Декабрь перевалил за середину, и под вечер уже так холодно, что дыхание на воздухе превращается в пар. Предпраздничная беготня у тосканцев больше похожа на неспешную прогулку. Несколько горожан останавливаются послушать торжественную речь sindaco, но большинство лишь приветствуют мэра кивком и идут мимо.

Каррара украшена со вкусом. Вдоль крытой галереи висят сверкающие шары из белых лампочек, напоминающие хрустальные люстры. На дверях домов композиции из еловых веток. Никаких тебе мигающих или движущихся под музыку фигур Санты и оленей, и хотя я немного по ним скучаю, Italia Vecchia обойдется без них. На площади, каждый камушек которой дышит историей, вся эта мишура ни к чему. На это намекает и серьезное лицо Марии Беатриче. Она бы не одобрила, и никто не рискует.

Дома праздничные украшения – целое зрелище, carnevale spettacolare. Даже прохожий, считающий ворон, в декабрьском Нью-Джерси рискует быть обмотанным гирляндой. Нью-Джерси – колыбель мишуры. На нашем доме разноцветные лампочки сверкают с 13 декабря – Дня святой Лючии – до 8 января, праздника Богоявления.

Наутро после Дня благодарения папа крепит на крыше большого пластмассового Санту в санях, свесившись из окна бывшей детской. Он цепляется ногами за подоконник, а мы с Конни страхуем его, боясь, что папа свалится и сломает себе шею. Но он столько лет пристраивал Санту на крыше, что исполняет этот акробатический трюк в совершенстве. В папину честь я установила на своем балконе в Карраре светящуюся Вифлеемскую звезду. Включив ее, я подсаживаюсь к столику и собираюсь звонить сестре. Но едва достаю телефон, как слышу стук в дверь.

Синьора Страцца опирается на дверной косяк и пытается отдышаться после подъема.

– Не хотите ли провести Рождество в Милане? Анджело нас пригласил.

Я на минутку задумываюсь. Анджело уехал месяц назад и все это время не давал о себе знать, так что я отвечаю:

– У меня уже все распланировано. Буду читать книжку и есть шоколад.

– Вам непременно нужно увидеть Милан в Рождество, – не отстает синьора Страцца. – Поедем на поезде.

Тут и сомневаться нечего. Проводить Рождество в одиночестве совсем не хочется, а мысль о поезде очень воодушевляет. Пока что путешествия по железной дороге несли мне только хорошее. А неоднозначность моих чувств к Анджело больше не имеет значения. С его переездом в Милан общение и так угасло. Разве я хочу сидеть в Карраре одна? Разве мне не хотелось бы посмотреть на зимнюю красоту северных городов? И потому я решаюсь на то, чего до отъезда в Италию никогда не делала. Проявляю спонтанность. Я с улыбкой смотрю хозяйке в глаза:

– Когда едем, signora?

*

Пыхтящий поезд едет из Болоньи в Милан. Сельская Италия конца декабря разворачивается по обе стороны железнодорожной колеи чередой черно-белых снимков. Стук колес и покачивание вагона так успокаивают, что сидящая напротив меня синьора Страцца провалилась в сон. Она похожа на мою мать: готова многим пожертвовать, но возможности пожаловаться не упустит. И точно так же, как мама, синьора Страцца изматывает себя до полного изнеможения, когда глаза закрываются, стоит только присесть.

Смоки я оставила на праздники с синьориной Ледонне и уже скучаю. А еще испытываю неслабые угрызения совести из-за того, что провожу Рождество с матерью Анджело, а не с моей собственной. Каждый год я праздновала его с Филли и Джо Баратта, даже выйдя замуж. Мы с Бобби договорились, что сочельник достается Биланчам, а Рождество – Бараттам.

В рождественскую пору семье нужна ломовая лошадь. Интересно, вызвались ли брат с сестрой на эту роль. Раньше я сама занималась елкой – покупала, подпиливала, ставила и украшала. Как же мама со своим искусственным коленом будет спускаться по темным ступеням в подвал за гирляндами? Как же папа со своим больным плечом полезет по хлипкой лесенке на чердак за игрушками? Им даже в торговый центр за подарками выходить не стоит. При мне родители составляли списки, а я все закупала, упаковывала и клала под елочку. Вряд ли у Конни есть на это время. И как же печенье?

В детстве мы пекли праздничное печенье в промышленных масштабах. Перенимали навыки у бабушек и мамы. Так мы с Конни навострились катать кокосовые шарики, скручивать S-образные завитки и разрисовывать глазурью фигурки еще до того, как научились писать прописными буквами. Готовое печенье мы выкладывали на лотки, оборачивали целлофаном, обвязывали лентами и разносили родне и соседям. Кто теперь будет печь и разносить его вместо меня? Станут ли они вообще с этим возиться? Смерть традиции угощать друг друга печеньем ознаменует и конец цивилизации.

Я думала было отправить родителям рождественскую открытку, чтобы растопить лед, но боюсь, что он треснет, а я провалюсь и утону в своих нерешенных проблемах. На психотерапии мне выдали нарукавники, чтобы плыть против течения, но в долгосрочной перспективе они не спасут. Я твердо решила меняться, однако усилий уходит много. Уже от нескольких психотерапевтов я слышала, что должна простить родителей, чтобы двигаться дальше. Пока что не вышло, и до того, как я подберу слова, лучше не говорить ничего.

Психотерапия научила меня обдумывать контакты с людьми. Но твердость в своем решении быть в Рождество далеко от семьи не избавляет меня от переживаний, с каждым нахлынувшим воспоминанием сердце болит все больше. Сперва приятные, они накатывают сильнее, пока не скрываются в поднявшемся, как серебряные блестки в снежном шаре, облаке вины. Я тоскую по дому, но не настолько, чтобы взять билет на самолет. Да и полети я домой, дядя Луи уже не встретит меня в аэропорту. Ни к чему делать вид, будто ничто не омрачит мне это Рождество.

Я решаю просмотреть сообщения.

Конор: Гульо дали два года.

Джесс: Посадили? ОМГ.

Конор: Мошенничество и отмывание денег.

Джесс: Сидели бы с дядей Луи в одной камере.

Конор: Лол.

Я добилась всего, что у меня есть, только благодаря дяде Луи, и отпускать подобные шутки в его сторону как-то непорядочно. И все же мой периодический гнев на дядю вполне оправдан. Он загнал меня в яму и умер прежде, чем успел вытащить оттуда. И все равно не проходит ни дня, чтобы я не спросила себя: «А как бы поступил дядя Луи?» Я так скучаю по дяде и по совместной работе, но пока не уладится ситуация с налогами (в которой виноват он!), все парализовано. Дела «Мрамора и камня Монте» повисли в воздухе, как плита мрамора на тросах в доках Перт-Эмбоя. Мне очень повезло найти работу в Карраре и зарабатывать на жизнь рисованием, но я тоскую по работе непосредственно с мрамором на объектах заказчиков. Если я когда-то и сомневалась, что ступила на правильный карьерный путь, теперь это в прошлом. Я любила свою работу и хочу ее обратно. Агенты ФБР связались со мной пару недель назад, у них были вопросы про какие-то депозиты, информация о которых нашлась на дядином жестком диске. Мне нечего было сказать им тогда и нечего сейчас. Хорошо, что синьора Страцца спит и не слышит мой тяжелый вздох.

Поезд оставляет позади холмы Тосканы и выезжает на серебристые поля у подножия Альп. Я напоминаю себе, почему вообще приехала в Италию. Меня влекли желание сбежать от своих бед и надежда на лучшую жизнь – забавная перекличка с мотивами моих предков при переезде в Америку. И как бы ни было мучительно одиночество, знакомое в праздники каждому, кто живет в чужой стране, мне есть на что отвлечься. Я сейчас в самом сердце своей исторической родины, и пусть жизнь пока складывается не так, как мечталось, надежда жива. Тут уж либо смириться, что перемены сопряжены с риском и без него жизненных уроков не получишь, либо поджать хвост и прятаться обратно в подвал.

– Что я пропустила? – спрашивает синьора Страцца, открывая глаза.

– Я тут решаю все проблемы человечества, – шутливо отвечаю я.

– Значит, можно еще поспать, – широко улыбается она.

– Можно кое-что уточнить? Вы точно уверены, что Анджело будет рад принять меня? Не хочу выглядеть чудачкой и всем мешать на семейном празднике. Можно ведь и номер снять.

– Глупости! Анджело очень просил взять вас с собой.

Праздничное настроение наполняет и греет меня. Быть может, это Рождество не станет худшим в моей жизни.

– Вам нравится мой сын?

– Он очень добр, – осторожно отвечаю я.

Синьора Страцца глубокомысленно кивает. Неужели еще одна мать-сводница? Они меня так и преследуют.

– А Далия с дочерью там будут?

– Кто этих двоих знает. То появляются, то исчезают, как вода в кране.

– Хуже, когда водоснабжение перекрыли и остаешься без воды совсем. После развода вот так себя и чувствуешь.

– Наверняка у вас были весомые причины развестись.

– Мне было нечем дышать. Это считается?

Синьора Страцца кивает:

– Счастье сильно зависит от обстоятельств, а они – от удачи. Fortuna.

– А может, все предопределено заранее, – размышляю я вслух.

– Я мать-итальянка, – возвещает синьора Страцца на весь вагон. – У нас с судьбой свои счеты. Я своего сына выстрадала. Все время молилась, как только узнала, что беременна, потому и назвала его Анджело. До него у меня было два выкидыша, я почти потеряла надежду. А потом – miracolo[86]86
  Чудо (итал.).


[Закрыть]. Вы еще молоды. Вам не понять.

– Я понимаю, синьора.

И тут тайна, которую я поклялась хранить до конца своей жизни, вырывается на свободу. Я наклоняюсь ближе и тихо говорю:

– Мне тоже случалось терять ребенка.

Синьора Страцца смотрит на меня глазами, полными сострадания.

– Я так сочувствую вам.

Мы недолго едем в тишине, а потом я открываюсь:

– Срок был очень ранний. Я пыталась справиться с чувствами, но так и не смогла пережить свою потерю. Она уничтожила меня начисто, и это не просто громкие слова. Я сама поразилась, как сильно мое горе. Я не сказала даже матери. И сестре не призналась: у нее три здоровые дочери, ей было бы неудобно. А с братом мы никогда настолько сокровенным не делились. Так что я пошла за утешением к тете Лил, зная, что она поймет, ведь у нее так и не получилось завести детей. До сих пор не могу уяснить, как можно полюбить того, кого и не знал. Но любишь же. Правда. Тетя Лил меня поняла. Она хотела ребенка, но внематочная беременность поставила на этой мечте крест. А я только узнала, что буду мамой, как на следующий же день оказалось, что не буду. Так быстро, что я даже мужу не успела рассказать. Пришлось сразу сообщать плохие новости вместо хороших. Видели бы вы его лицо. Смотреть было больно.

– Больше вы не пробовали?

– Намеренно – нет. Но не будем больше об этом, синьора.

Бобби тогда меня поддержал, как и всегда, но после нашей потери мое отношение к нему изменилось. Он оправился почти сразу. И никак не мог взять в толк, почему я так страдаю, когда можно завести другого ребенка. Легко списать такое поведение на неунывающую натуру Бобби, на то, что он видел, как мне тяжело, и просто старался подбодрить. Но я еще не отгоревала. И мне хотелось, чтобы он понял, как невыносима эта боль. И помог мне пережить ее, но он не знал как.

– Мне совестно, что я плохо с вами обращалась, – произносит синьора Страцца.

– Не так уж плохо. Мы в Нью-Джерси люди стойкие. Но надеюсь, это немного объясняет, зачем мне кошка. Мне нужно чувствовать связь хоть с кем-то. Да, она не ребенок, не муж, вообще не человек, но с ней легче.

– Мне знакома эта боль. Слишком хорошо знакома. Сочувствую вам.

Синьора Страцца берет меня за руку. Она правда искренне сочувствует. И я ей тоже. Я приучилась держать переживания в себе, потому что откровения делали только больнее, или, по крайней мере, так казалось. Выудив из рюкзака книжку, я откидываюсь на спинку сиденья. Но сосредоточиться на чтении не получается.

Я снова закрываю книжку и предупреждаю синьору Страццу, что отойду. Она кивает и прикрывает глаза. Скоро снова уснет. В свое первое Рождество без мужа она тоскует по нему и дремлет урывками, как все люди с разбитым сердцем, просыпающиеся с надеждой, что горе – всего лишь сон, но сталкивающиеся с болезненной реальностью. У меня так бывает все реже, но горе всегда со мной.

Держась рукой за багажную полку, я иду по проходу. За туалетами межвагонная дверь. За ней меня встречает холодный ветер. Мне нужен воздух, как можно больше воздуха. Я вдыхаю и выдыхаю, пока не вхожу в ритм стука колес о рельсы, стали о сталь.

Вцепившись в ручки дверей, я стою между вагонами и рыдаю. Оплакиваю все свои потери: старую жизнь, бабушек, брак, дядю Луи и малыша. Я прошу Богоматерь помочь мне оставить все печали позади, чтобы они исчезли, как рельсы, пропадающие в тумане. Время и само густой туман, оглядываться назад бесполезно. «Забери мое горе», – молю я. От боли не убежать, но и тащить ее за собой всю жизнь я не хочу.

Когда я возвращаюсь на свое место, синьора Страцца крепко спит. Я сажусь и беру телефон. До сочельника рукой подать, и в голову лезут воспоминания о Пире семи рыб. Смахнув слезы, я начинаю писать.

∴

Мне тогда было восемь, я стояла в канун Рождества у эркерного окна и наблюдала, как наш район заметает самой бурной метелью в моей жизни. Снег валил так сильно, что озера совсем не было видно. Как и положено ребенку, я очень переживала, долетит ли Санта-Клаус в такую непогоду до нашей трубы или праздник будет испорчен. Южноитальянские традиции семьи Баратта предписывали отмечать сочельник с рыбой, родней и ритуалами, завершая день полуночной рождественской мессой в церкви Святой Екатерины. Монте тоже втянулись, потому что им только дай повод повеселиться. Пир семи рыб не мог сорвать никакой буран. Мы были тверды и готовы всей семьей храбро продираться от дома к дому. Мама выставляла у порога сапоги и выкладывала на скамье шарфы, шапки и варежки. Папа надевал цепи на колеса нашего универсала, чтобы не улететь в кювет по дороге в Спринг-Лейк на мессу. И хоть судьба подарков меня очень волновала, в остальном я чувствовала себя спокойно, будто ничто не могло нам навредить.

Пир планировали сильно заранее. В Черную пятницу, на следующий день после Дня благодарения, все женщины семьи собирались на кухне у бабули Би и тянули из шляпы бумажку с названием рыбы. Все боялись, что именно им достанется корюшка, запах которой не выветривался из занавесок до самой Пасхи.

Конни даже нарисовала карту с указанием порядка домов от закусок до десерта. В семи домах, включая наш, подадут по одному рыбному блюду, а восьмая, конечная остановка – гараж дяди Луи и тети Лил, где нас будет ждать il finale, так называемый венецианский стол – целая гора десертов.

Шикарный гараж превращался в банкетный зал: яркие огоньки, елка и столы, заваленные сладостями, а вдобавок шоколадный фонтан, морозильник с разными вкусами приготовленного вручную джелато, хрустящие трубочки канноли и топпинги на выбор. Все что душе угодно, только мы не ценили, что la dolce vita была у нас и без этого. Ведь мы праздновали вместе, в этот день объединялись все ветви семьи, ближняя и дальняя родня с мужьями и женами, сицилийцы, неаполитанцы и даже отдельные ирландцы. Если южные итальянцы издавна отмечали сочельник, то нашим тосканским родственникам по традиции полагалось поститься, и тем не менее они тоже приходили. Так повелось задолго до того, как мама отправила дядю Луи на Остров, но теплых воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы сохранить прежний уклад. Как только мама ссорилась с братом, Пир семи рыб отменялся. И возвращался, когда они мирились. А про пропущенные годы никто и не вспоминал. Будто их и не было и никто никому не причинял страданий.

– Buon appetito! – поднял дядя Луи бокал эгг-нога. – За la famiglia! – торжественно сказал он и, как и все взрослые в гараже, поднес напиток ко рту. – Вкус Каррары.

– Каррара, Каррара… Послушать Луи, так это чуть ли не рай. Но мне откуда знать. Я там не была. – Тетя Лил сделала глоток. – И не проси, Лу. Не хочу я болтаться по всему миру. Мне и в Нью-Джерси хорошо.

– Ты сицилийка, Лил. У вас совсем другие традиции. Островной менталитет.

– Я стараюсь подстраиваться под вас, – беззлобно заметила тетя Лил.

Я встала на цыпочки и макнула ложку в шоколадный фонтан, а дядя Луи завел историю о своей поездке в Италию. Родные расселись вокруг него на складных стульчиках, придвинувшись ближе, чтобы лучше слышать.

– И вот я в том же карьере, где когда-то стоял Микеланджело. Все, насколько хватает глаз, залито ослепительно белым светом. Чистую правду говорю: именно оттуда Микеланджело брал мрамор для статуи Давида. А мне, простому парнишке из Нью-Джерси, выпала честь ступить на эту священную землю. Я слушаюсь старших, они понимают, что я не какой-то там бездельник, и учат меня вырезать мрамор. И вот я уже на горе, свисаю параллельно ее поверхности – не в одиночку, где-то с дюжиной ребят. Мы высоко, и на нас страховочные пояса. Инструменты нам наказывали держать крепко, уронишь – пиши пропало! Все заняты разметкой и срезанием камня, когда еще выдастся у кого-то время тебе помочь. Солнце нещадно палит, жарко ужасно. Зато мрамор не нагревается, так что начинаешь любить его за то, что рядом с ним прохладнее. По-итальянски я тогда почти не говорил, но быстро научился. А другие горнорабочие стали мне как братья. Вы все знаете, как я люблю свою сестру, но именно там, когда они приняли меня в свои ряды, хотя были совсем не обязаны, я узнал, что такое семья. И немного – что такое храбрость.

– Повезло тебе родиться мужчиной, – встряла моя мать. – В Италию съездил, всякое повидал. А я в то лето мыла машины, драила мамин дом и закатывала малиновое варенье.

– Так уж тогда относились к девчонкам, Филли. Не злись на меня, не я это придумал.

– Феминистки как раз сжигали лифчики. Оставалось всего несколько месяцев до эмансипации. Но я к ней не успела.

– Я не берусь рассуждать о равноправии, – вступила в разговор тетя Лил, – но мой муж с большим удовольствием срезал бы блоки с той горы, чем устанавливал мраморные ванны в особняках в Риджвуде. Это уж точно.

– Ради Италии можно рискнуть и собственной безопасностью, – подмигнул мне дядя Луи.

Мне было всего восемь, я не улавливала до конца смысл взрослых разговоров и не понимала, смешны ли их шутки и почему, но тот сочельник оставил след в моем подсознании. Дал мне уверенность, что место под названием Италия и человек по имени Луи помогут мне исполнить мечту, хоть я и не знала точно, что это за мечта и как ее осуществить. У меня не было гарантий и четкой картины, только семейное чутье Монте, на которое я всегда полагалась в дальнейшем.

Милан

Милан как статная женщина с картины Густава Климта: высокая, стройная, стоящая под дождем в бежевом пальто. Силуэт Милана образован шпилями, куполами, мраморными колокольнями и скульптурами горгулий. Облицованный камнем оперный театр «Ла Скала» щеголяет нарядными арками, окнами и фронтонами, как богатая меценатка, надевшая все свои дорогие украшения, чтобы прохожие на виа Эммануэль сворачивали головы. Из-за низко висящих серых туч мостовая кажется лиловой. Милан не в духе и подчеркивает это всеми оттенками фиолетового в макияже.

Анджело встречает нас на станции. Я сразу замечаю его в толпе, кроме его сияющих глаз, все остальное растворяется в тумане. Он проталкивается к нам сквозь потоки людей. Заметив сына, мать облегченно вздыхает и указывает на него. Это уже не Анджело Страцца в фартуке из мастерской в Карраре. Это господин из Милана, занимающийся дизайном и работой с клиентами. В глаза бросается его новоприобретенная sprezzatura, непринужденная элегантность. Искусный художник сам стал произведением искусства. На нем коричневый шерстяной пиджак, темно-синие брюки и ослабленный галстук в коричнево-голубую полоску, а сверху накинуто кашемировое пальто. Анджело заключает мать в объятия. Прежде чем он повернется ко мне, чтобы расцеловать в обе щеки, она затягивает узел его галстука.

Я не видела Анджело с его отъезда из Каррары. Он присылал недавно пару сообщений, но они больше касались матери.

Анджело закидывает мой рюкзак на плечо. Он берет мать под руку, в другой руке ее багаж. Я иду сзади, катя свой чемодан.

– Мама, я взял два билета в «Ла Скала». Тебе и zia Бетте.

– А вы что будете делать?

– Повезу Джузеппину в горы.

– В Бергамо?

– В Валле-ди-Скальве.

– Надеюсь, не к чокнутому дружку твоего отца?

– Именно к нему.

– Беппе Новелли – ненормальный, – предостерегает меня синьора Страцца. – Разумнее будет остаться в Милане.

– Я пообещал Конору показать тебе позолотную мастерскую, – подмигивает мне Анджело. – Это по делу, мама.

– Может, в другой раз? – молит синьора Страцца. – Зачем Рождество-то портить?

– Рождество ничем не испортишь, синьора, – обороняюсь я.

– Вы не знаете Беппе. Он может. Все ему шуточки. И следите, чтоб руки не распускал. Просто предупреждаю. Никто меня не слушает, но сами убедитесь.

Неужели все итальянские матери играют на чувстве вины вот так запросто, будто в пиклбол? Это их излюбленный способ контролировать своих детей?

– Синьора, когда дело касается новых друзей, чем безумнее – тем лучше.

– Я прослежу, чтобы с Джузеппиной ничего не случилось, – успокаивает ее Анджело.

– Вы с ней одинаковые, – ворчит синьора Страцца. – Pazzo.

Нет, мы не безумцы. Диагноз куда банальнее. Я его уже знаю, а когда-нибудь и Анджело поймет. Нас просто вырастили одинаковые матери.

Беппе

«Гротто д’Оро» – позолотная мастерская, расположенная на холме в Читта-Альта, старом городе Бергамо. Здешняя пьяцца выглядит по-итальянски, но детали староанглийские, в елизаветинском стиле: кованые ворота с завитушками и причудливые декоративные элементы на зданиях. Никаких цветов конфетных оберток, только нейтральные белый и бежевый, которым солнце придает легкий розовый отлив. Даже птицы отлично вписываются в общую картину – кружат в зимнем небе черными тенями, резко пикируют вниз и, сложив крылья, снуют по каменной площади в поисках крошек.

– Если представить Читта-Альта женщиной, она была бы Джейн Эйр. Настоящая крепость. Напоминает Торнфилд-холл. Стоит вдали от всего на горе и таит секреты.

– Ты все в жизни сравниваешь с книжками? – улыбается Анджело.

Мастерская Беппе находится в стороне от площади. Это одноэтажное каменное здание, скругленными краями уходящее в склон холма, – может, потому ее и назвали гротом. У амбарных дверей вместо ручек латунные кольца. Внутри одно большое помещение с длинным столом, расчищенным для работы. Вокруг него мраморные блоки, наваленные друг на друга камни, дощечки и гранитные плиты, прислоненные к стенам, как зеркала. Стулья такие старые, что дерево истерлось, и передние края сидений истончились в тех местах, где сидел мастер, склонившийся над своей работой.

Беппе Новелли, главный позолотчик, поднимает на нас глаза и улыбается. Он встает, крепко обнимает Анджело и с любопытством разглядывает меня. Анджело знакомит нас. Какую угрозу может представлять этот низенький коренастый человечек? И что взбрело в голову синьоре Страцце? Беппе за шестьдесят, но он бодр и энергичен. Расцеловав мне руки, он лезет за чем-то под фартук, в нагрудный карман комбинезона. Потом делает шаг назад и смотрит на меня оценивающе.

– У этой формы что надо, – выносит вердикт Беппе. – Не то что у той, другой.

– О ком ты?

– Ну о той швабре.

– Далии?

– Я собирался назвать ее Дианой, но до греческой богини ей далеко. Не знаю, какими словами ее описать, кроме stuzzicadenti.

– Почему бы не сказать хотя бы «приятная женщина», а не обзывать ее зубочисткой? – не выдерживаю я.

Как-то странно защищать девушку Анджело.

– Женщины всегда стоят друг за друга, – восклицает Беппе. – Молодцы. Надо знать, на чьей ты стороне.

– А вы вот не молодцы.

Анджело делает ладонями знакомый жест, будто месит тесто. Не иначе дух дяди Луи с нами в этом гроте.

– Простите меня, Джузеппина, – говорит Беппе, но по виду его не скажешь, что он сожалеет.

– Мы с Далией расстались, – поясняет Анджело. – И мой друг Беппе переживает за меня. Вот и все.

– Она тебе не подходила! – взвивается Беппе.

Я даже не знаю, что сказать. Анджело теперь один. Получив приглашение приехать к нему в Милан на праздники, я полагала, что буду дополнительным, второстепенным гостем, как Кармела и Марина за нашим рождественским столом. Даже взяла с собой две пары новых варежек, ожидая, что Далия и ее дочка появятся перед самым торжеством. Не хотелось, чтобы мне было нечего подарить.

– Как там Лаура? – спрашивает Беппе, раскачиваясь на пятках.

– Мама шлет наилучшие пожелания.

– Да не ври! Она меня ненавидит.

Анджело заливается смехом.

– Рождество на дворе, Беппе. Даже мама смягчилась.

– Что вы не поделили? – спрашиваю я Беппе. – Почему синьора Страцца строит такую мину, заслышав ваше имя?

Беппе смотрит на Анджело, а Анджело на меня.

– Просто интересно. Я никому не разболтаю.

– Хорошо, я расскажу, – начинает Беппе. – Много лет назад я встречался с сестрой Лауры. Бетте была моей innamorata[87]87
  Возлюбленная (итал.).


[Закрыть]. – Он присвистывает. – Эх, молодость.

– Zia Бетте, – поясняет Анджело.

– А потом я – оп! и исчез. Не срослось у нас. Ее было слишком много. Я не знал, как поступить. Было ясно, что romanza улетучилась, но сознаваться я не хотел и решил тоже испариться. А когда Бетте пришла в мастерскую разбираться, разыграл сумасшествие, чтобы она меня разлюбила. Уловка сработала. Бетте поверила, что я спятил, так как и представить не могла, что мужчина в здравом уме решит с ней расстаться. Она была о себе очень высокого мнения. И даже имела на это право.

Он снова присвистывает и изображает руками изгибы, как у виолончели.

– Zia Бетте была очень красива, – подтверждает Анджело.

– Как и я, – подмигивает мне Беппе. – В то, что я pazzo, поверили все, но только не мать Анджело. Лаура знала, что я… – присвистывает он снова, – просто scungilli[88]88
  Придурок (итал.).


[Закрыть]. Так что она послала мужа в Бергамо разобраться со мной.

– Защитить честь семьи, – уточняет Анджело.

– Твоя мать хотела, чтобы твой отец дал мне по шее.

– А когда папа прибыл на защиту чести zia Бетте, он застал тебя в подсобке с другой женщиной. Так что scungilli и есть.

– Правда? Я уже и не помню. Но я сказал ему ехать домой и наврать жене, что он проучил меня, поколотив палкой. Он так и сделал, а она поверила.

– Почему бы просто не сказать правду? – интересуюсь я. – Не ваш человек оказался. Бывает.

– В делах любовных правде нет места.

– Non è vero, – возражаю я.

– È vero. Правда есть правда. – Беппе внимательно смотрит на меня. – Из меня хороший муж не выйдет. Да и просто кавалер. Никто не выйдет. Я люблю позолоту, она моя суженая. Отцу твоему я так и объяснил, и он меня понял. Мы вместе поужинали, выпили вина да и подружились. В итоге у меня появилось две проблемы: я друг твоего отца и враг его жены. А потом твой отец отправился на небеса, и осталась одна проблема. Твоя мать. Ну вот, теперь вы все обо мне знаете. Расскажите же и о себе, bella Джузеппина, – просит Беппе, ущипнув меня за щеку.

– Я пришла посмотреть на вашу работу, а не чтобы вы меня тут щипали, – укоряю я его, присев на табурет.

– Работа, работа, работа… – вздыхает Беппе. – Работа моя очень проста. Когда ею сорок восемь лет прозанимаешься.

Мастер выбирает из кучи небольшой квадратик мрамора. На нем высечены херувимы и бутоны роз. Даже до золочения это очень красивый кусочек каррарского голубого.

– Сейчас вам покажу.

Беппе достает стопку листов золота. Берет нож и таким движением, будто отрезает очень тонкий ломтик сыра, переносит полоску золота с листка на рельефный стебель одной из роз. Легонько стукнув ножом, откладывает его в сторону и начинает водить кистью по сусали и мрамору.

– А почему вы не прикасаетесь кистью к щеке, как Анджело? Ведь это вы его учили?

– Учитель из меня так себе! – усмехается Беппе. – Это старый прием. Я им то пользуюсь, то нет.

– А в Америке позолоту наносят аппаратно.

Беппе кривится.

– А еще там едят из одноразовых тарелок. Ни то ни другое не рекомендую. С годами я поменял технику работы. А другому мастеру может быть удобно иначе. Все мы учимся. – И он пожимает плечами.

– Хочется верить в сохранение традиций.

– Оно невозможно без перемен. Слишком закостенелые традиции умирают, – грозит мне пальцем Беппе.

Неужели он прав? Я думала, традиции исключают перемены. Разве я не усвоила, что чем сильнее пытаюсь держать под контролем свою жизнь, тем хуже это удается? Из уст старого мастера я получаю подтверждение, что для движения вперед нужно меняться, а не держаться за старые привычки.

Беппе наотрез отказывается посетить вместе с нами рождественскую мессу, говорит, что при входе в церковь воспламенится и обратится в пепел. Но он желает нам buon Natale[89]89
  Счастливого Рождества (итал.).


[Закрыть], прежде чем отправиться праздновать сочельник со своей новой подругой, Лукрецией, сорокадвухлетней bombolona[90]90
  Пончик с начинкой.


[Закрыть]. Он сам ее так назвал.

Мы выходим из мастерской, и по дороге к машине Анджело берет меня за руку. Когда я ехала сюда, то думала, что он состоит в серьезных отношениях, а теперь узнала, что нет. Впрочем, это ничего не меняет. Я живу в Карраре, он в Милане. Между нами большое расстояние.