Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Подходит явно взволнованный метрдотель.

– У вас все хорошо? Cornetti? Marmellata? Caffè? – перечисляет он пункты меню таким тоном, будто предлагает нам купить оружие.

– Нет, спасибо, – отказывается Анджело.

– Несите все! – просит Конор, придвигая стул от соседнего столика и жестом предлагая Гаэтано последовать его примеру. – Анджело, сядь, все хорошо. И ты же умирал с голоду.

– Я пойду, – отвечает Анджело.

– Да будет тебе, позавтракай с нами, – прошу я.

– Я не голоден.

– Давай тогда я тебя провожу.

– Сам найду дорогу.

– Я тоже могу показать, – бросает Бобби.

– Ну пойдем выйдем, – негромко произносит Анджело.

– Так, остыли! Мы в паре миль от швейцарской границы. Давайте держать нейтралитет. Садитесь все, съешьте по булочке, – уговаривает Конор, разламывая cornetto и отдавая половинку Гаэтано. – Mangia![96]96
  Ешь (итал.).


[Закрыть]

– Чаще всего люди ссорятся, когда голодны. Итальянцы уж точно, – заключает Гаэтано, принимаясь за еду.

Анджело пулей выскакивает из зала.

– Прости, Джесс, – говорит Конор, когда Анджело скрывается за дверью. – Он просто ревнует.

– Был бы повод! – Я складываю руки на груди.

– Я постараюсь не обижаться на эту фразу, – говорит Бобби.

– А я и не хотела обидеть. Просто мы с ним друзья.

Один из плюсов возраста в том, что к тридцати четырем годам я достаточно умна, чтобы не обсуждать перспективы новых отношений со своим бывшим мужем.

– Уф. А ключи от машины-то у меня. – Конор хлопает себя по карманам, а потом выбегает вслед за Анджело.

– Как ты вообще тут оказался? – спрашиваю я Гаэтано.

– Мы едем в Кортину кататься на лыжах, вот заглянули по дороге.

Конор возвращается за стол:

– Отдал. Он вернется в Милан. Я прошу прощения. Никогда не видел его таким.

– Похоже, в парне бушуют чувства, – пожимает плечами Гаэтано.

– Как же вы доберетесь до Кортины?

– На поезде, – отвечает Конор. – Это Анджело предложил сделать крюк. Беспокоился, что ты в Новый год совсем одна.

– Она не одна, – встревает Бобби, а потом машет официантке, чтобы принесла еще кофе.

Конор переводит взгляд с него на меня и одними губами произносит: «Ух ты!»

Вилла д’Эсте – быть ли вместе?

Мы с Бобби обедаем пастой – чем же еще? Какой бы ни была проблема, итальянцы из Нью-Джерси заедают ее мучным. На вилле д’Эсте пасту подают с нежным сливочным соусом и ломтиками трюфеля. Как может в одной тарелке уместиться вся моя жизнь в Италии? А вот смогла. Я рассказываю Бобби, как собирала трюфели в Сиене.

– Звучит заманчиво, – говорит он.

После обеда бывший муж по своему обыкновению зовет меня прогуляться, как я и предполагала. Мы идем по тропинке вдоль берега. Темно-синяя водная гладь совершенно спокойна, только одинокая моторная лодка оставляет за собой пенный след, швом тянущийся к центру озера Комо.

– Какие у тебя планы? – спрашиваю я.

– Да нет никаких планов.

Он прижимает меня к себе и держит в объятьях долго-долго. А потом целует. Наклон его лица и прикосновение губ так знакомы и дарят спокойствие. Но искорки нет. Той самой искорки, из-за которой я и вышла за Бобби.

– С годовщиной, – шепчет он. – Шесть лет назад в этот день мы отправились в медовый месяц в Вегас. Помнишь? – спрашивает он, сжимая меня в объятьях.

А мне за весь день даже в голову не пришло. И перед Новым годом я совсем не думала об этом.

– Какая это считается свадьба, когда четыре года женаты и два года разведены? – интересуюсь я.

– Деревянная?

– Нет.

– Сковородочная? – шутит он.

– Нет. Сожалельная.

По крайней мере, у нас с Бобби точно. Когда люди долго живут вместе, остается столько воспоминаний, что сердце не вмещает их, а отпускать больно.

– Может, попробуем еще раз? – спрашивает Бобби, целуя меня в шею.

Надо подумать. Сожаление – как узел на золотой цепочке, который не распутаешь даже самой тонкой иголкой. Мы сожалеем, когда старались, потерпели неудачу и потеряли надежду. Но только прощением можно добиться того, чтобы боль отпустила. А нам с Бобби надо в первую очередь отпустить друг друга.

– Новый год – новые мы? – вяло предлагает Бобби, будто и сам сомневается.

Сердце болит за него. Отправился в такую даль, хотя ему это тяжело дается. Бобби нравится дома, в Нью-Джерси. Но он приехал с намерением вернуть меня, с надеждой, что это еще возможно. Можно было бы сейчас согласиться и сделать Бобби счастливым, но я знаю, что даже поступи я так, ничего у нас не выйдет.

– Не могу, прости. – Я беру его за руку.

– И ты меня прости, – ласково отвечает он.

Как вовремя: мы начнем новый год, простив друг друга.

– Ты всегда будешь мне как родная. – Бобби взвешивает каждое слово, будто мясник ломти мяса.

Я киваю:

– Мы любим друг друга больше, чем муж и жена.

– Я всегда думал, что сильнее всего любят в браке, – отвечает Бобби, выпуская меня из объятий.

Все мое прошлое принадлежит Бобби, а его – мне.

– Бобби, это совсем как в сценке Рождества в школе Святой Розы.

– Что-то я не понимаю.

– Ты играл Иосифа, помнишь? Твоя мама забыла про посох и сделала его в последний момент, обмотав мешковиной отцовскую клюшку для гольфа. Ее надо было держать вверх ногами. Теперь припоминаешь?

Лицо Бобби вдруг меняется.

– Папина любимая короткая клюшка.

– Клюшка заменила собой посох Иосифа, но под обмоткой она была просто клюшкой. А никаким не посохом. Вот и наш брак такая же клюшка. Временная замена чего-то настоящего.

Бобби задумчиво кивает. Я снова беру его за руки.

– Мы держались за наш брак, потому что верили, что он удастся. А он не удался. Ты хороший человек и замечательный муж. Но твое счастье мне дороже нашего брака. В Италии я научилась кое-чему. Быть открытой новым возможностям. Мы оба еще встретим свою любовь.

Бобби размышляет о будущем. Его скорый отъезд так же предсказуем, как послеобеденная прогулка, Бобби нигде не остается надолго, если можно вернуться в любимый дом. Мы бродим вокруг озера Комо, пока из-под облаков не пробивается луна, чтобы осветить нам обратный путь. В прошлом мы с Бобби не завершили наш брак как положено, если это вообще возможно. Теперь же мы не отмахнулись от своих чувств, а приняли их, попрощавшись так же нежно и бережно, как начинали наши отношения. Каждый наш шаг вокруг озера Комо был шагом к счастливому будущему. Будущему порознь.

*

Я еду до Милана поездом вместе с Бобби, провожаю его в аэропорт. Хоть и приятно было увидеться, его отъезду я тоже рада. Хочу побыть в одиночестве и подумать о своих целях. Никаких громких новогодних обещаний, просто выводы из полученных уроков, которые станут фундаментом для построения новой жизни и помогут мне шире смотреть на мир.

Тем же поездом я возвращаюсь в отель «Вилла д’Эсте» на озере Комо, поднимаюсь по широкой мраморной лестнице на второй этаж и закрываю за собой дверь номера. Раздвигаю шторы и подвязываю их по бокам. Затем распахиваю двери на балкон. Слышно, как воды озера плещутся о берег, но темнота не позволяет разглядеть ничего, кроме мерцающих вдалеке огоньков. Бобби скоро приедет домой, на озеро Комо в Нью-Джерси, где мы плавали на каноэ и кормили уток, где выросли, полюбили, а потом разлюбили друг друга. Я переодеваюсь в пижаму и достаю свою книжку. Забираюсь под мягкое стеганое одеяло и откидываюсь на подушки. Буду читать, пока не усну.

Когда я просыпаюсь следующим утром, раскрытая «Комната с видом» валяется рядом с подушкой. Сны мне не снились, ну или я их забыла. Никаких истерик и душевных мук, сплошное умиротворение. Быстро одевшись, я беру книгу и запихиваю в карман ключ.

Выйдя из лифта, я иду в обеденный зал, влекомая запахом свежесваренного кофе. Метрдотель провожает меня к столику у окна. Он ставит на стол корзинку горячих cornetti, marmellata, кофе и сливки. На одного. Сахар уже на столе. Счастье в новом году мне тоже по вкусу, так что я достаю телефон и пишу Анджело:

Скучаю по тебе.

21. Primavera[97]97
  Весна (итал.).


[Закрыть]

Я снимаю защитную каску и вешаю ее на крючок на выходе из карьера Мауро Лафортеццы, а взамен надеваю вынутую из рюкзака бейсболку. Мартовское солнце припекает, зато на горе дует свежий ветерок. Рукава куртки я завязываю на поясе. Рядом появляется Фарра. Ее студенты рассаживаются в фургоне, чтобы ехать обратно. Фарра тоже вешает каску на крючок.

– Мауро зовет нас на обед к своей матери, – говорит Фарра. – Не отказывайся. Готовит она потрясающе.

– Заходите ко мне! – машет нам рукой Мауро.

Первые три месяца этого года ушли на отрисовку новых проектов для Мауро. Я рада любой возможности оказаться в горах, в карьере. Ровные белые срезы и территория карьера, сплошь покрытая мраморной пылью, создают впечатление чистого листа – неудивительно, что здесь так легко думается. Дыша полной грудью на вершине горы, я чувствую, как обретаю свое предназначение.

Неделю назад я ездила в Бергамо в рамках проекта по реставрации, а Анджело в это время впервые с начала года приехал в Каррару навестить мать. Когда я вернулась, синьора Страцца сообщила мне о визите сына. Она совсем как Бейб Биланча. Имея намерения свести меня со своим сыном, синьора Страцца не давит, просто держит меня в курсе его перемещений и действий. Но замыслы синьоры Страццы не имеют значения: совершенно очевидно, что Анджело Страцца потерял ко мне всякий интерес.

Он не ответил ни на одно мое сообщение. Я посылала ему всякие статьи о музейных экспонатах, ничего личного. Мне не хватает наших разговоров. Видимо, во мне есть что-то от горнорабочего, я тоже люблю копать глубоко, а мужчина едва ли станет мне напарником в этом деле. Ну, значит, на данном этапе моей жизни романтика не к месту. Работы полно. Да и с семейным бизнесом я еще не разобралась. Детектив Камповилья известил меня по электронной почте, что скоро можно ждать окончательного решения по «Стильному гангстеру».

Вслед за Мауро и Фаррой я поднимаюсь в горку к бытовке с табличкой «UFFICIO». Внутри расположен центр управления всем карьером. Позади письменного стола Мауро светится интерактивная доска с перечнем бригад. Шкафы ломятся от бумаг, учетные журналы лежат стопками прямо на полу, а небольшой стол весь завален фотографиями. Мы с Фаррой присаживаемся за длинным столом для совещаний.

– Мне еще надо переговорить с бригадиром. Скоро вернусь и поедем обедать, – говорит Мауро и уходит.

Я встаю и пытаюсь пробраться от длинного стола к письменному через свалку на полу.

– Мауро нужен помощник, – шутливо говорю я. – Тут столько снимков. Прямо история карьера в фотографиях.

Я перебираю снимки. Есть те, где Мауро в молодости, когда еще был горнорабочим. Есть более поздняя, где ему вручают награду. Вот он мальчишкой сидит на барже у причала в Авенце. А вот отдыхает с женой и детьми на озере Гарда. В дальней части стола несколько совсем старых фотографий. Я беру в руки черно-белый снимок в серебристой рамочке. Сердце начинает колотиться.

– Все хорошо? – спрашивает Фарра, подходя ко мне.

– Я знаю этого человека, – говорю я, протягивая ей фото в рамочке.

Фарра внимательно разглядывает фото.

– Тут даже лицо разглядеть трудно.

– Это мой дядя Луи.

– Вы с Мауро, что ли, родственники? – спрашивает Фарра, возвращая мне фотографию.

– Нет. Откуда у него в кабинете снимок моего дяди?

Этот снимок напоминает те, что я нашла в кабинете дяди Луи после его смерти.

– Спроси, – советует Фарра, – наверняка есть какое-то объяснение.

– Может, я обозналась?

Я вожусь с креплениями задника рамки. Осторожно убираю бархатную подложку. Потом вынимаю картонное паспарту. На обратной стороне фото стоит штамп: 4 Aprile 1971. Меня бросает в пот.

– Сфотографируй для себя, – советует Фарра.

Я бросаюсь за телефоном. Но куда его положила, вспомнить совершенно не могу. Я совсем сбита с толку.

– Давай помогу вернуть фото в рамку, – вызывается Фарра.

Тут входит Мауро и видит, чем занята Фарра.

– Синьора, что вы делаете? – восклицает он, выхватывая у нее из рук снимок и рамочку.

– Хотелось узнать дату снимка, вдруг пригодится как лекционный материал.

– Старайтесь обращаться бережнее, – укоряет он, убирая фото под стекло.

– А что за джентльмен на фотографии? – спрашивает Фарра.

– Это мой отец, – отвечает Мауро.

*

Фарра садится на переднее сиденье внедорожника Мауро, я на заднее. Они непринужденно болтают, а я чувствую себя так, будто меня вот-вот стошнит.

– Ваш отец был красавчиком, – произносит Фарра.

– Я не знал его. Он умер еще до моего рождения. На горе. Работа в карьере полна опасностей, с ним произошел несчастный случай.

– А как его звали?

– Луиджи.

Имя Луиджи распространено в Италии, так что остается вероятность, что это какой-то другой Луи. Или же после моего дяди остались не только тайные счета на Каймановых островах. Мог ли у него остаться еще и сын?

Некоторые жесты и движения Мауро характерны для Каподимонте и Монтини, но я думала, что это просто универсальные итальянские черты. Мне бы и в голову не пришло, что Мауро может быть моим родственником по маминой линии, ведь он рослый и крепкий, а Монте изящные и проворные. Наша схожесть тянется через поколения, как швартовые канаты корабля. Люди, рожденные в одном месте, едящие одну и ту же еду и занимающиеся почти одинаковой работой, имеют почти одинаковое tipo di corpo[98]98
  Телосложение (итал.).


[Закрыть].

– Вот мы и на месте! – говорит Мауро, подъезжая к бежевому дому в средиземноморском стиле с красной черепичной крышей, уютно приткнувшемуся на склоне холма, будто книга в кожаном переплете на полке.

– Надеюсь, ты не против, что Анджело Страцца тоже будет обедать с нами, – предупреждает Мауро. Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. Я выдавливаю слабенькую улыбку. Чем дальше, тем хуже.

Мать Мауро выходит нам навстречу. Это хрупкая светловолосая пожилая женщина с классическими тосканскими чертами, гладким лбом, прямым носом и дружелюбной улыбкой. На ней брюки-капри с повязанным поверх передником, шелковая блуза и кожаные сандалии на плоской подошве. Синьора Лафортецца ведет нас на террасу, где уже накрыт стол. Я беру ее за руку.

– Signora, grazie per avermi ospitato[99]99
  Синьора, спасибо вам за гостеприимство (итал.).


[Закрыть].

– Per favore, chiamami Claudia[100]100
  Пожалуйста, зовите меня Клаудия (итал.).


[Закрыть].

– Вас зовут Клаудия?!

Озадаченная моей бурной реакцией, она кивает.

– Мы уже встречались?

– Che bella nome![101]101
  Такое красивое имя (итал.).


[Закрыть] – восхищаюсь я ее именем, пока меня накрывает осознанием. Это и есть помидорка дяди Луи, та самая Клаудия. У нее те же глаза и та же улыбка, что и на фотографиях в юности. Только волосы не темные, а крашенные в блонд, но улыбка узнается и спустя пятьдесят лет.

Я пытаюсь прийти в себя, как вдруг из дома выходит Анджело Страцца. Он очень красиво смотрится в джинсах и наглаженной рубашке в голубую полоску. На обуви ни пятнышка краски. Он проводит рукой по волосам, ероша свои кудри. Мы пытаемся заглушить неловкость нежданной встречи бурными приветствиями, будто мы старые друзья, давно не видевшие друг друга. Анджело по-братски расцеловывает меня в обе щеки. Кожа его источает свежий запах цитрусовых. Я едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать как ребенок.

– Джузеппина, мне бы пригодилась помощь, – просит Клаудия.

– Хорошо, – соглашаюсь я и иду за ней.

Кухня чистая и аккуратная, как в доме тети Лил. Клаудия достает из духовки свежий хлеб и протягивает мне нож. А потом чистое полотенце, чтобы я могла придерживать хлеб при резке, не обжигаясь. Ломти горячего хлеба ложатся на поднос, а Клаудия сбрызгивает его оливковым маслом.

Она снимает крышку с conca – белой мраморной кадки – и достает lardo di Colonnata. Свиное сало с пряностями несколько месяцев вызревало в промытой уксусом и натертой чесноком емкости. Клаудия отрезает тончайшую полоску сала, сворачивает ее в розочку и укладывает на горячий хлеб. Потом отдает мне нож и просит дорезать остальное. А сама перемешивает зеленый салат с солью, лимоном и оливковым маслом. Сложно перестать сравнивать Клаудию с тетей Лил. Обе очень добры и хорошо готовят. Интересно, как бы они повели себя, если бы узнали друг о друге. У меня кружится голова, но это, наверное, из-за жары или голода. Вслед за Клаудией я выхожу на террасу с подносом свежего хлеба с салом.

Фарра хлопает в ладоши:

– Bellissima.

– Ты когда-нибудь пробовала сало? – спрашивает меня Мауро.

– Бабушка Монте часто рассказывала мне о нем, когда вспоминала свое детство в Карраре.

Я умалчиваю, что каждый раз, когда дядя Луи расхваливал итальянское сало, меня аж передергивало, так ужасно это звучало.

– Попробуй, – говорит Мауро, пододвигая мне тарелку.

Я откусываю кусочек и прикрываю глаза. Полоска ароматного сала на горячем хлебе, сбрызнутом оливковым маслом, просто тает во рту. Из-за землистости трав и кислинки уксуса сало кажется не таким жирным. Я чувствую на языке всю гамму пряностей: розмарин, шалфей, мускатный орех, гвоздика, затем крупная соль и черный перец, а под конец нежные нотки тимьяна и аниса. Я смакую дорогой деликатес и историю своей семьи вместе с ним. Чувствую связь с прошлым, особенно с дядей Луи. Он рассказывал мне, как горнорабочим удавалось не падать от истощения в жару. Они просто ели самое жирное, что только у них было.

Lardo di Colonnata – не только местный деликатес, но и суперфуд. Горнорабочим и каменотесам нужны были калории, чтобы целый день обрабатывать и транспортировать камень, но, будучи итальянцами, они признавали только вкусную еду. Заготовка сала – тоже семейное дело, а concas, в которых оно вызревает месяцами, высечены из местного мрамора. Это продукт фермеров, земли и горы.

– У меня осталась последняя conca в этом сезоне, – признается Клаудия. – Сберегла для Мауро. Он мой первенец и большой любитель сала. Каждый год заготавливаю для него. Другие мои дети тоже не прочь угоститься, но не обожают сало так же сильно, как он.

– Моя мама тоже сберегла бы вкусное для сына. Только еще заставила бы дочерей делать всю работу.

– В Италии все точно так же, – смеется Мауро.

– Как иностранка я скажу вот что, – начинает Фарра, – мужчина в Италии живет лучше всех, если только сам все не испортит. Кому выпало счастье всю жизнь пользоваться поддержкой матери, тому ничего не страшно.

– Мауро умен и трудолюбив. Моей заслуги в этом нет. На моем материнском пути мало что вообще было под контролем. Мауро è miracolo. У его истории печальное начало.

– Жизнь не бывает идеальной, – замечает Мауро.

– Отец Мауро был каменотесом… – начинает Клаудия.

Нет, ну серьезно, что ли? Они сейчас будут рассказывать о дяде Луи, будто он персонаж из книжки? Или Клаудия сочинила для сына неправду, чтобы ему было что говорить об отце?

– Луиджи дали одно из самых опасных дел за пределами карьера. Как-то летом он резал мрамор на горе, а его оторвали от работы и попросили побыть legnarolo. Это человек, который бежит впереди мраморного блока, спускаемого вниз по горе. И вот мой папа в один вечер вернулся домой и сообщил, что юноша, которого я любила, погиб при транспортировке мрамора.

– Это и был отец, – тихо добавляет Мауро.

Фарра сжимает мою руку под столом. Я не знаю, что делать. Как им рассказать, что не было никакого несчастного случая? За всю жизнь дядя Луи был ближе всего к опасности, когда раскалял масло для жарки цепполе на городском празднике, и то пожарные на всякий случай стояли рядом.

– Я ничего не знаю о семье отца, – разводит руками Мауро.

– Мы знаем только, что он был из Америки, – кивает Клаудия.

Мауро продолжает:

– Можешь представить, как я был ошарашен, когда услышал фамилию Каподимонте в названии твоей семейной фирмы. Подумал, вдруг мы родственники. Но ты Баратта.

– И Каподимонте тоже, – встревает Анджело.

Ну конечно, ему надо влезть и испортить все еще больше.

– Фамилия Каподимонте часто встречается на Лигурийском побережье, – замечает Клаудия. – Она очень распространенная.

– А как вы познакомились с… – начинаю я, но договорить нет сил.

– …с Луиджи? – заканчивает Фарра мой вопрос, пытаясь поддержать меня.

Клаудия не замечает моего состояния и спокойно продолжает рассказывать:

– Отец Мауро приехал на лето из Америки поработать в карьере. Мы встретились и полюбили друг друга. В те времена было не принято такое обсуждать. Молодость, любовь…

– И деспотичный отец, – добавляет Мауро. – Мой дедушка.

– Это уж точно. Мой отец был очень жестким, муштровал нас, как в армии. И был совсем не рад, когда я сошлась с американцем Луиджи Каподимонте.

– Мама, скажи как есть. Он просто ненавидел твоего поклонника.

– Если бы Луиджи остался жив, я наверняка переубедила бы отца. Луиджи был добрым и веселым. Но папа не желал, чтобы его дочери вступали в отношения без одобрения отца. В те времена было принято, что родители выбирают спутника жизни. Пятьдесят лет назад ухаживания допускались только с их позволения, хотя старые устои вовсю шатались. Мы это уже чувствовали, но вот родители нет.

– Как же тогда у вас вышло? – спрашивает Фарра. – Как вы общались?

– Сперва я думала, что Луиджи из местных, но в разговоре оказалось, что итальянский у него так себе, а потом он признался, что американец. И все-таки общаться было очень приятно. Тем летом мы полюбили друг друга и собирались пожениться. Он обещал остаться в Италии, потому что иначе мы не могли быть вместе.

Я не верю своим ушам.

– Значит, планировалась свадьба?

– Ну да. Только родителям я не говорила. А уже после гибели Луиджи узнала, что беременна, – продолжает свой рассказ Клаудия, накрывая руку Мауро своей. – Новость утешила меня в горе, хоть я и не знала, как мы будем жить дальше. Но из грустной истории вышла счастливая. Я родила сына, а через два года вышла замуж за Альберто Лафортеццу. Альберто усыновил Мауро и любил его, как собственного ребенка.

– Он ни разу не дал мне почувствовать, что я неродной. Но и правду от меня не скрывали. Перед сном мама рассказывала мне про Луиджи. Их история казалась мне сказкой. Старой легендой с вымышленными героями.

– Как замечательно, что семья Альберто приняла вас, – говорит Фарра, глядя на меня.

– Еще как! Альберто был замечательным. У нас родилось еще трое детей, он преуспел в работе. Стал владельцем нескольких карьеров. Прошу прощения, что мы нагнали на вас печаль, – добавляет Клаудия, замечая, как изменилось настроение собравшихся за столом, в особенности мое, и машет рукой. – Все это было так давно.

– Тут немудрено расстроиться. – Фарра промокает глаза платком. – Это трагедия, когда матери или отцу выпадает судьба не знать своего ребенка.

– Отец не хотел рассказывать мне о смерти Луиджи, – вздыхает Клаудия.

– Тяжело сообщать такие новости, даже не знаю, как он справился, – подает голос Анджело.

– Папа говорил, что собирался соврать. Сказать, что Луиджи уехал обратно в Америку, чтобы я так не горевала. Хорошо, что он все-таки сказал правду. Так я могла поднимать глаза к небу и молиться своему ангелу.

– Господи… – вырывается у меня возглас, вовсе не похожий на молитву. Все взгляды тут же устремляются на меня. – В смысле, ну ничего себе. Бывает же такое.

– А вот бывает, – говорит Клаудия. – Мауро с самого начала получил себе ангела-хранителя.

– Прошу прощения. – Я встаю из-за стола, но еле держусь на ногах. Отодвигаемый стул скрипит по плитке, как ржавый нож по камню.

Клаудия объясняет мне, где туалет. Зайдя в дом, я несусь со всех ног и тут же запираю за собой дверь. Где-то в шкафчике должен быть бумажный пакет. Я обнаруживаю его под раковиной, небольшой пакетик с ватными шариками. Приходится вывалить их на тумбочку. Я дышу в пакет, вдох-выдох, вдох-выдох, пока сердце не начинает биться спокойнее. Убираю вату внутрь и кладу все на место. Затем мою руки и умываюсь. А когда выхожу, обнаруживаю за дверью Анджело.

– Что с тобой?

Я бросаюсь ему на грудь.

– Извини. Я плохо переношу грустные истории, – говорю я и отстраняюсь.

– Может, посидишь пару минут в доме? – предлагает он. – Тут прохладнее.

– Нет, все в порядке.

Я прорвусь через этот ад, как настоящая американка.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Клаудия, когда мы возвращаемся за стол.

– Va bene, – уверяю я ее.

– Попробовав сало в первый раз, я тоже вся вспотела, – делится Фарра. – Оно такое жирное. Но и такое вкусное, что невозможно остановиться!

Анджело смотрит на меня с тревогой.

– Давайте тогда есть понемногу. В деревне lardo di Colonnata называют paté di povero uomo, «паштет бедняка».

– Ваш паштет бедняка слишком богат жирами на мой американский вкус.

Фарра предлагает выпить за хозяйку. Мы все поднимаем бокалы за Клаудию. Рука у меня такая потная и скользкая, что я не могу удержать бокал. Он падает и разбивается вдребезги.

– Простите ради бога. Не знаю, что со мной сегодня такое.

– Не переживайте, синьорина, – утешает меня Клаудия.

– Хорошие застолья без разбитых бокалов не обходятся, – утешает Мауро.

– Я уберу, – говорит Анджело и идет за метлой. – Это на счастье, Джузеппина. – И он сметает осколки в совок.

Точно ли на счастье?

*

Доктор Скотт внимательно слушает в Зуме мой рассказ об открывшихся за обедом новых подробностях биографии дяди Луи. На мое счастье, у «Тирами» есть услуга экстренной помощи, когда пациента в кризисной ситуации соединяют с психотерапевтом в короткие сроки.

Выслушав меня, доктор Скотт спрашивает:

– Мисс Би, как вас вообще касаются события, произошедшие с вашим дядей пятьдесят лет назад?

– Мы ведь семья. Мы заботимся друг о друге. И тут выясняется, что у меня есть кузен, о котором я не знала, а у моей мамы племянник. И я одна из всей американской родни знаю о Мауро.

– Вы сказали, что боитесь сделать больно вдове покойного дяди.

– Я не знаю точно, ранит ли ее это. Мауро родился еще до знакомства тети Лил с дядей. Но есть риск разбередить старые раны.

– Значит, вы переживаете, как она отреагирует, если узнает правду.

– Разумеется. Она мечтала о детях и не смогла их завести.

– Почему же вы вообще считаете, что обязаны вернуть кузена в лоно семьи?

Готова спорить, доктор Скотт ни разу не итальянец. Он начинает меня бесить. То ли он вообще не въезжает, то ли я как-то не так объясняю положение дел у нас в семье. Он ведь должен был прочесть записи своих коллег обо мне. Семья для итальянцев – центр вселенной, хоть она и может быть горячей, как ядро солнца, или ядовитой, как отрава, спрятанная в тефтельку. В семье наша жизнь, наша правда – и правда принадлежит всей семье. Я много месяцев пыталась выработать стратегию принятия своей родни со всеми их недостатками, обдумывая при этом и собственные цели и мечты. А этот специалист будто считает, что одно исключает другое.

– Послушайте, доктор Скотт. Правда в этой ситуации очень важна. Случайностей не бывает. Я приехала в Италию, чтобы разобраться, почему я такая, какая есть. Мой кузен Мауро теперь часть моей жизни. Член моей семьи. Итальянцы не оставляют родственников стоять на улице. Их приглашают в дом и выделяют для них место.

Чтобы определиться, как это сделать, может потребоваться отдельная сессия психотерапии. Смоки спит у меня на коленях, а я рассматриваю фотографии Клаудии и Луи в молодости. Звучит безумно, но в голову лезет мысль, что Клаудия и Лил могли бы подружиться, – впрочем, не знаю, хочу ли я вываливать на тетю все это. Может, доктор Скотт в чем-то и прав. Какой толк теперь в раскрытии старой истории? Не мне такое рассказывать. Это должен был сделать дядя Луи, но он и сам ничего не знал. Считается ли тайна тайной, если о ней не ведал даже тот, кого она касалась?

Мауро и его мать живут спокойно, веря в свою версию событий. Но она лишь вымысел отца-защитника, отчаянно боявшегося, что дочь не перенесет правды, или же, что еще хуже, прямая ложь отца-тирана, считавшего, что какой-то американец не ровня его дочери.

И я решаю написать Конору.

ДЖЕСС: У дяди Луи остался сын.

КОНОР: Двойная жизнь?

ДЖЕСС: Дядя не знал.

КОНОР. Вот это поворот!

ДЖЕСС: Его сын – Мауро.

КОНОР: Да ну?!

ДЖЕСС: Я увидела дядино фото на столе Мауро. У меня есть похожие фотографии тех времен.

КОНОР: Даже не верится.

ДЖЕСС: Может ли Гульо что-то знать? Они с дядей Луи старые знакомые.

Знай дядя Луи, что Клаудия беременна, он бы на ней женился. Насчет такого у него были твердые принципы. И я не думаю, что маме было известно о Мауро, потому что иначе это стало бы еще одним поводом попрекать его и высылать на Остров. Я была свидетельницей нескольких жарких ссор, когда мама припоминала брату все плохое, что он сделал в жизни, и хотя иной раз всплывали интересные факты, о незаконнорожденном сыне, зачатом в Италии с дочерью каменотеса, речи не было.

Накинув джинсовую куртку, я иду вниз. Мне нужно все обдумать. Когда я уже закрываю за собой калитку, в дверях квартиры синьоры Страццы появляется Анджело.

– Джузеппина! Ты как?

– Гораздо лучше, спасибо. Я думала, ты вернулся в Милан.

– Пока туда не собираюсь.

– Куда бы ни собрался, хорошей дороги!

Быстрым шагом я ухожу от него через площадь. Но ближе к статуе Марии Беатриче Анджело настигает меня:

– Не хочешь прогуляться вместе?

– Я бы лучше одна.

– Ты на меня злишься.

– Нет, просто ничего не понимаю. Ты вдруг меня заигнорил.

– Я не люблю откровенничать в переписке.

– Можно было хоть что-то сказать. «Все нормально». «Ничего не нормально». «Не пиши мне больше».

– Может, попробуем дружить? – предлагает Анджело. – Я за тебя волнуюсь. Тебе явно не помешает выговориться. Меня это просто спасло в сложной ситуации. Конор пришел на помощь.

– А что была за ситуация?

– Появление твоего бывшего. Ты не предупреждала, что он такой красавчик.

– А что мне было говорить? Бобби Биланча в Джерси вроде золотого стандарта. На него все оборачиваются.

– Как мне загладить свою вину? – спрашивает Анджело.

*

На следующее утро Анджело заезжает за мной на американском армейском джипе с брезентовым верхом. Оказывается, в Италии они считаются крутыми, как у нас «мазерати» или «феррари». Перед тем как сесть, я отгибаю полиэтиленовое окошко на стороне водителя.

– Думаешь, стоит это делать?

– Можно и похоронить секрет, – отвечает Анджело. – В моей семье веками так и поступали. Но если хочешь раскопать правду, садись.

Я забираюсь в машину. Ходили слухи, что каррарские власти собираются ремонтировать дорогу, но Канальгранде Альто по-прежнему вся в колдобинах. Может, у нас спустит колесо или заглохнет двигатель и я буду спасена от необходимости иметь дело со страшной правдой? Хотя все равно слишком поздно. Я написала Мауро и попросила встречи с ним и его матерью. Не знаю, правильный ли это поступок, но Анджело убедил меня, что других вариантов нет.

– Клаудия прожила счастливую жизнь. Мауро – прекрасный человек из хорошей семьи. Зачем им знать, как было на самом деле? Дурацкая была идея.

– Последняя возможность передумать, – поворачивается ко мне Анджело, когда мы подъезжаем к дому Клаудии. – Последуешь моему совету? Или сбежишь?

– Предупреждаю сразу, я в любом случае свалю вину на тебя.

Клаудия и Мауро ждут нас на террасе, где мы обедали. Мауро опускает бамбуковые жалюзи, чтобы защититься от яркого утреннего солнца. Клаудия приглашает нас присесть.