Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

– Сегодня последнее прощание перед мессой, – деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

– Ты здесь откуда? – удивляюсь я, вылезая из постели.

– Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

– Я вас наверху подожду, – бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

– Выбор большой. Тут все черное.

– Ну и кошмар у меня на голове, – говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]29
  Переносная дарохранительница у католиков.


[Закрыть]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

– Сделай хвостик, – советует Конни. – С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую – платье, что дала мне Лиза.

– В чем пойдешь? В платье?

– Я вчера уже его надевала. – Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. – В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

– Маму не порадует, что ты в брюках.

– Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

– Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

– Теперь я буду твоей подругой, – проникновенно говорит Конни.

– Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.

– Скорее, девочки! – кричит папа из кухни. – Тете Лил нельзя опаздывать.

С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.

Мама опускает стекло своей машины и высовывается в окно:

– Джузеппина! Садись ко мне.

Бросив на меня напоследок сочувственный взгляд, моя новая лучшая подруга Конни устраивается в «импале». Я опускаюсь на сиденье рядом с мамой, и она заводит машину.

Мама с ног до головы в черном: на ней квадратные солнцезащитные очки, льняное платье на пуговицах, замшевые сапоги и перчатки. Самый подходящий наряд, чтобы убить кого-то, не оставив следов. Мама выезжает на дорогу, следуя за отцом и Джо.

– Не люблю я брюки на похоронах, – хмурит брови она.

– А я не люблю, когда близкие умирают.

– Ты ничего рассказать не хочешь? – Не дожидаясь ответа, она тараторит дальше: – Бейб Биланча звонила мне утром и сказала, что вы с Бобби переписывались, пока Луи был в больнице. Это явно неспроста. Он еще и такой нарядный вчера пришел. У вас какие-то подвижки?

– Бейб зря сует нос не в свое дело. Я уже перестала думать о Бобби, – вру я. Хотя сознательно-то перестала.

– Тетя Лил хочет, чтобы ты сказала пару слов на службе.

– Я не смогу.

Перспектива затопить с трибуны всю церковь, рыдая на глазах у прихожан, ужасает меня меньше, чем риск так и не проронить ни слезинки. Мама не заметила мою почти безэмоциональную реакцию на смерть дяди Луи. Такова судьба заброшенной дочери-терпилы – важно только, что я не в юбке. Как будто в такой печальный день внешний вид имеет значение.

– Может, все-таки выступишь совсем кратенько? Или почитаешь из Писания? Или поучаствуешь как-нибудь без слов – например, поднесешь к алтарю вино и хлеб. Все-таки в платье было бы лучше.

– Но я не в платье. И ты меня с кем-то путаешь, мам. Я ни на что из перечисленного не способна. Никаких чтений. Никаких панегириков. Никаких заверений, что все мысли и молитвы только об одном. – Мысли мои в полном беспорядке, а молитвы остались без ответа, так что я непреклонна: – Пусть лучше Джо что-то скажет.

– Ладно, – соглашается мама, на мгновение растопыривая пальцы в черных замшевых перчатках и снова вцепляясь в руль. – Ты никогда не любила выступать, – понимающе кивает она. – Если и стояла на сцене, то только в хоре. Ну и ничего страшного. Не всех радует свет софитов.

– Ради дяди Луи я была готова на все – он знает это, где бы ни был сейчас.

Входя в церковь, я чувствую на себе взгляды, все ждут от меня безутешных рыданий, будто ради них и пришли. Но мне не плачется. Слишком уж злюсь.

7. Заедая горе

Стол ломился от еды, принесенной женщинами из Сестринства. Теперь осталось лишь несколько тарелок, пара задержавшихся знакомых и члены семьи. Разговор крутился вокруг одних и тех же тем: как чудесно прошла заупокойная месса, как ветрено было на похоронах и как вкусны мини-сэндвичи с говядиной из мясной лавки Биланчи.

Я собираю грязную посуду и уношу ее на кухню. Руки у меня по локоть в пене, когда я вдруг слышу:

– Давай помогу!

Повернувшись, я вижу улыбающегося Бобби.

– Теперь я, – говорит он.

– Ты всегда отлично справлялся с посудой, – замечаю я, вынимая руки из воды.

Бобби протягивает мне кухонное полотенце и легонько подталкивает в бок бедром:

– А ты вытирай. Мне мытье лучше дается.

– Совсем как в старые времена! – восклицает с порога Бейб Биланча. – Не обращайте на меня внимания, я за своей тарой.

Она осматривает кухню и быстро находит квадратный контейнер с ручкой.

– Все, ухожу! – машет нам Бейб и исчезает.

Мы с Бобби смеемся.

– Прогуляемся вместе? – предлагает он. – Хочется на воздух.

*

Бобби ведет меня через улицу к дорожке вокруг озера Комо. Закатное солнце сверкает, как медная пуговица на отрезе сиреневой фланели, в окнах домов появляются первые огоньки. Тишину прорезает только крик черно-белой бонапартовой чайки, спикировавшей вниз, как снаряд из мрамора «калакатта», и теперь скользящей над водой. Я беру Бобби под руку.

Под ногами хрустят недавно опавшие листья. Тропинка сужается, и Бобби пропускает меня вперед. Когда не нужно смотреть в глаза, говорить ему гораздо легче.

– Мы с тобой росли бок о бок, Джесс. Это останется с нами навсегда. Единственное различие – у тебя был чудесный вид на озеро Комо, не то что у нашей братии с Оушен-авеню, – улыбается он.

– Зато у тебя бассейн во дворе!

– Мы бы остались вместе, будь у нас бассейн?

– Это бассейн твоих родителей, не наш.

– Ты же знаешь семью Биланча. Рано или поздно все бы стало твоим. Но ты никогда не давала понять, что чего-то хочешь или что тебе чего-то не хватает.

– Кто не просит о желанном, заслуживает того, что получает.

– Что будет с «Мрамором и камнем Монте»?

– Работенка предстоит нелегкая.

– Ты могла бы устроиться в одну из крупных фирм по установке мраморных изделий.

– Я подумаю.

– Что бы ты ни выбрала, все получится, – заверяет меня Бобби. – И я всегда буду рядом.

– Но на сообщения мои ты не отвечаешь.

– Да я просто не знал, что написать, – оправдывается Бобби, пряча руки в карманы и обгоняя меня.

Уйдя от Бобби, я не думала, что он перестанет быть частью моей жизни. Лейк-Комо – маленький город, мы бы сталкивались так или иначе. Я надеялась, что общее прошлое позволит нам со временем общаться по-дружески. На самом деле самая важная клятва – та, что дается при решении расстаться. Она навсегда. У прощальной клятвы нет свидетелей в лице священника, адвоката или родственников, она касается лишь тех двоих, кому надо учиться дальше жить порознь. Это самая трудная задача.

Становится все темнее. Водная гладь, будто старинное зеркало, вся испещрена зеленым и коричневым.

– Пора возвращаться, – говорю я.

Он оборачивается:

– Не сердишься?

Я обнимаю его, прижимаясь покрепче. Чувствую прикосновение его губ к моей щеке. Бобби берет меня за руку и ведет обратно к дому. Мы медленно шагаем, не говоря больше ни слова. Он садится за руль, а я машу ему с крыльца. В памяти всплывают времена, когда хотелось, чтобы совместные прогулки длились вечно, и, приходя с одной, я жила в нетерпеливом ожидании следующей.

Я сажусь прямо на ступени и смотрю, как его машина заворачивает в Биланча-ленд на Оушен-авеню. Прогулка навевает воспоминания о дне нашего расставания. Я открываю заметки и начинаю набирать:

∴

В последний раз я обошла нашу квартиру 18 марта 2023 года. Я пыталась сделать из нее уютное семейное гнездышко. Но, сколько я ни просила, Бобби так и не убрал велосипед и доску для серфинга в хранилище на нижнем этаже, и в узком коридоре всегда приходилось протискиваться мимо его барахла. Гостиная в черно-серебристых тонах была обставлена низкой мебелью в стиле модерн. В большом зеркальном шкафу хранились свадебные подарки, распакованные, но так и не пошедшие в дело. Бобби пропадал в мясной лавке, я – в «Мраморе Монте», и нам было совершенно некогда расставить вещи по местам, где им вроде и положено быть. В конце концов я решила вернуть все в коробки, чтобы облегчить переезд в дом, когда он у нас будет.

Над диваном в раме с паспарту висела наша черно-белая свадебная фотография. Платье-футляр от Кельвина Кляйна мне очень шло, хоть и было подделкой, пошитой Бетти Клайн из Парсиппани. Высокую прическу украшали серебряные звездочки на невидимках, и когда я смотрела на Бобби, мои глаза сверкали так же.

Чемодан с моими вещами стоял у двери. Бобби ушел на работу еще до рассвета, как всегда чмокнув меня в щеку. Я притворилась спящей, но на самом деле уснуть так и не смогла, потому что в это утро собиралась уйти от него насовсем. Специально продумала дату, чтобы не ущемить никого из семьи – точнее, из обеих семей. До дня рождения матери Бобби оставалась еще пара недель, а папин мы недавно отпраздновали. Уйти абы когда я не могла, не хотелось совпадения с чьим-то праздником или годовщиной. Поднявшись с постели, я выпила кофе и позвонила дяде Луи попросить отгул.

Почти перед самым выходом я услышала поворот ключа в замочной скважине. Меня захлестнула паника. Зачем Бобби понадобилось вернуться домой в разгар утра?

Вошедшая свекровь так и застыла от удивления при виде меня. Ключи болтались у нее на пластиковом браслете-пружинке, словно подвески-шармы. По комплекту от дома каждого из ее детей. Как у управляющего, разве что она не чинила водопровод, когда приходила.

– Я просто гостинцы занесла. Не обращай внимания. На минутку только. Ничего не вижу, ничего не слышу.

Не считав обстановку, Бейб зашагала через гостиную на кухню. В руках она несла башенку из контейнеров с едой.

– Все ярлыками помечено, все готовое и совсем свежее. До четверга можно есть. И сырный шар с портвейном сделала. Бобби говорил, что позвал ребят в выходные на баскетбол, сыр доживет. Крекеры в пакете. А что до струффоли[30]30
  Обжаренные во фритюре шарики из сладкого теста, политые медовым сиропом.


[Закрыть] – я не собиралась доставать фритюрницу, но потом сказала себе: «Бейб, у тебя только один сын и одна невестка, так что давай постарайся». Дочки себе сами нажарят…

Продолжая тараторить, Бейб пошла мимо меня к выходу. Увидев чемодан, она резко замолкла. Оглядела мое наглухо застегнутое пальто. На мне и шарф был, потому что март не радовал теплом. А в руке ключи от машины.

– Поездка с ночевкой? – удивленно наклонила голову Бейб.

– Да, – ответила я тоном, намекающим на нежелательность дальнейших расспросов.

– Вот как, – хмыкнула она, будто обидевшись, что ее не известили. – Ну здорово. Куда собираешься?

– К матери.

Улыбка мигом сползла с лица Бейб.

– Я думала, вы с Бобби разобрались. Он сказал, все хорошо.

– Мы пытались, мама.

В тот день я обращалась к ней как к свекрови в последний раз. Она сделала глубокий вдох, шагнула ко мне и перешла на приглушенный рык.

– Послушай, я уже давно замужем. Думаешь, у меня в семейной жизни сплошь розовые лепестки и просекко? Ничего подобного. Тем более в избытке они вредят, от одного аллергия, от другого газы. В браке нужно иметь прицел на будущее, учитывать перспективу. Брак – это не счастливые моменты. Это вложенные годы. И вообще я не понимаю, что не так-то? Проблемы всегда есть, отрицать нечего, но вы с Бобби отлично подходите друг другу.

– Мама!

– Я правду говорю. У вас общее прошлое. Одна вера. Красивые зубы. У моих внуков был бы идеальный прикус без всяких ортодонтов и брекетов. Сэкономили бы много тысяч!

Бейб огляделась и изумленно прикрыла рот ладонью:

– Он даже не знает, что ты уходишь, да?

– Сообщу в его обеденный перерыв.

– Я сейчас заварю кофе, съедим по печенью, поболтаем, и ко времени возвращения Бобби с работы ты будешь готова начать все заново!

– Не могу, извините.

Я еле выдавила эти слова. Все боялась, что разрыдаюсь, а она неправильно поймет мои слезы. Что Бейб Биланча говорила потом, я не помню. Уже не слушала. Тогда я ощущала себя сильной. Я постояла за себя, не прогнулась. Не стала поддаваться на уговоры, снимать пальто, прятать ключи и ставить кофе, чтобы угодить свекрови и развеять ее страхи. Меня трясло, но я не предала себя ради ее спокойствия, а использовала страх как топливо, чтобы сбежать. Кроме того, отстаивая себя и свое решение, я кое-что поняла. Я поняла, что не смогу составить счастье мужа, пока не стану счастливой сама по себе. Я твердо решила начать новую жизнь, но так уж устроено, что сперва предстояло вернуться к прошлой и выяснить, куда двигаться дальше.

*

Я запихиваю телефон в карман и иду в дом. В прихожей снимаю обувь.

– Как погуляли с Бобби? – встречает меня вопросом мама.

– Дружелюбно пообщались. И не додумывай большего.

Мама, папа, Джо и Конни сидят в гостиной. Идеально отглаженные наряды, что они утром надели на похороны, изрядно помялись. Джо даже ослабил галстук. Передо мной будто комплект спущенных шин, отправляющихся на свалку.

– Гости ушли? – Я оглядываюсь по сторонам.

– Наша кузина Диана Палермо повезла тетю Лил и ее родню по домам, – отвечает Джо.

– Кофе будешь? – спрашивает меня Конни, собираясь идти на кухню, и тут в дверь звонят.

– Кто бы там ни был, проводи на кухню, – устало распоряжается мама. – Всю посуду мы отмыли, можно возвращать. Стоит кому-то умереть под праздники, так даже до следующего дня со своими корытами подождать не могут.

Я открываю дверь и вижу двух незнакомых хорошо одетых людей примерно моего возраста.

– Добрый вечер! Я детектив Камповилья. Мне нужна Джузеппина Баратта из «Мрамора и камня Каподимонте».

Я не в состоянии сказать ни слова. Мысли путаются. Что они от меня хотят? Думать о делах было совершенно некогда.

– Джузеппина! – Мать оттесняет меня в сторону. – Луи Каподимонте умер. Я сестра покойного. Камповилья? Вы итальянец?

– Филиппинец, – поясняет детектив.

– Джузеппина Баратта – это я.

– А я агент Трент, – показывая свой значок, представляется напарница детектива, симпатичная афроамериканка, которой наверняка нет и сорока.

За моей спиной вырастают папа, Конни и Джо.

– Входите, пожалуйста, – приглашает мама и подталкивает Джо вперед: – Наш сын Джо, адвокат.

Камповилья бросает взгляд на Джо, а потом на меня.

– Хорошо, пусть будет адвокат. Мы не смогли до вас дозвониться.

– Так это вы звонили? Я думала, это ребята из Трентона опять пытаются уговорить меня застраховать у них машину. Извините. Я совсем забегалась с похоронами и всем прочим.

Меня пробирает дрожь. Раньше мне не приходилось иметь дело с законом, и это пугает. А может, просто сахар в крови со времени пожирания большущего куска техасского шоколадного пирога резко упал.

– Нам надо поговорить с вами о Луи Каподимонте, – говорит Камповилья.

– Перед тем как моя сестра начнет отвечать на вопросы, я бы хотел понять, какая вообще информация вас интересует. – Джо говорит медленно, чеканя слова, будто получает плату за каждое.

Брат приглашает агентов на кухню. Папа, мама и Конни идут за нами следом. На пороге кухни Джо оборачивается к ним, говорит, что дальше справится сам, и закрывает дверь.

– Присаживайтесь, – указывает Джо на места вокруг стола.

*

На следующий день после работы Джо заходит за мной в родительский дом. Оттуда мы в ногу шагаем к дому дяди Луи, не говоря ни слова. Яркое осеннее солнце все ниже над горизонтом. Прекрасный вечер для пробежки вокруг озера, прогулки по пляжу или сбора доказательств для ФБР.

Пустая холщовая спортивная сумка у меня на плече болтается и хлопает, как парус на лодочке ловцов моллюсков. Я собираюсь набить ее чековыми книжками, папками и документами, которые помогут ФБР разобраться в делах Луи Каподимонте.

– Спасибо, что помогаешь, Джо.

Отношения с братом вошли в новую фазу. Мне нужна его профессиональная помощь.

– Ты знала, что дядя Луи темнит?

– Даже и не думала.

Я вру брату, потому что не хочу предавать дядю Луи, который никогда не предавал меня. Но совсем скрыть правду не могу.

– Дядя Луи только перед смертью рассказал кое-что.

– Джесс, федеральному бюро врать нельзя. Ты вела бухгалтерию фирмы?

– Нет.

Я ответила на все вопросы детектива Камповильи честно. У дяди Луи, конечно, был бухгалтер, но в конечном счете все цифры дядя держал у себя в голове и знал о них только сам. Агентам я так и сказала: дядя Луи вел дела по-своему и меня в них не посвящал.

– И ты не ходила в банк по его поручению?

– Нет.

– В это сложно поверить, – сочувственно говорит Джо. Брат явно беспокоится за меня.

– Осталась бы я жить в родительском подвале, проверни мы грандиозную аферу? Дядя Луи любил деньги. И зарабатывать их любил. Как все американские бизнесмены.

– Ты знала его лучше, чем я.

– Дядя Луи обожал мрамор. Связь с Италией.

– Как с ним работалось? – спрашивает Джо. – Что скажешь о ваших буднях?

– Мы с дядей Луи были как несуразная парочка детективов из телесериала девяностых на грани закрытия. Разница поколений не мешала нашей дружбе. Он вспоминал, как «Битлз» выступали в шоу Эда Салливана, я вспоминала, как Тейлор Свифт встречалась с Гарри Стайлсом. Я проездила на переднем сиденье «импалы» шестнадцать лет, но наравне мы никогда не были. «Мрамор и камень Монте» – его детище. Не бывало такого, чтобы он уехал на пару недель и оставил меня за главную. Во время его поездок во Флориду фирма не работала. Но перед самым концом, в больнице, он четко высказал желание, чтобы я заняла его место.

Джо замирает на месте:

– А ты хочешь управлять фирмой?

– Сейчас я просто тоскую по дяде Луи.

Мы подходим к дому тети Лил по дорожке из желтого кирпича.

– Я займу тетю Лил, а ты делай свое дело, – говорит Джо, перед тем как нажать на ручку двери. Та оказывается незапертой. – Тетя Лил! – кричит он.

Тетя высовывается из кухни в конце коридора:

– Я тут!

Кухня выложена белой прямоугольной плиткой с черным фризом, но все равно веселенькая. Техника яблочно-красного цвета. Стол на четверых сделан из вишни. На тете Лил темно-бирюзовый халат и тапочки в тон.

– Жаль, что курить я бросила. Ненавижу утра после похорон. Кофе будете?

– Не откажусь, – отвечает Джо.

– Мне не надо, – говорю я и вешаю сумку на спинку стула. – А вот в уборную надо.

Тетя машет рукой на дверку неподалеку.

Маленький туалет рядом с кухней оклеен броскими обоями с зелеными пальмовыми листьями на белом фоне. В память о Майами. Италоамериканцы любят декорировать интерьер по мотивам мест, где отдыхают. Поэтому в наших домах часто можно встретить цвета оберток соленых ирисок и зонтиков от коктейля «Май Тай»[31]31
  Родина соленых ирисок – Атлантик-Сити, коктейль «Май Тай» ассоциируется с отдыхом на Гавайях.


[Закрыть].

Я сдвигаю дверку аптечки в сторону. Дядя Луи не шутил. У тети Лил обширная коллекция винтажа «Эйвон». Узкие полочки плотно уставлены флакончиками размером с палец: изящное матовое стекло, молочное стекло, вычурный фарфор. Еще не вскрытые коробки духов. Я нажимаю на ручку смыва, чтобы приглушить звуки. В спешке открываю коробки одну за другой в поисках жесткого диска. «Летняя роса», «Где-то там», «Возьми мое сердце», «Цветочное поле». Мой личный ад, в котором можно целый день прокопаться. Не помню, назвал мне дядя Луи «Брызги солнца» или «Поездку в сене», но это неважно – диска нет нигде. И я вожусь уже слишком долго. Тянусь к коробке с надписью «Сладкая честность», открываю и заглядываю внутрь. Победа, накопитель! Какая ирония.

– У тебя все хорошо? – спрашивает тетя Лил через дверь.

– Сейчас выйду!

Коробка отправляется обратно на полку, накопитель – ко мне в карман, а дверца аптечки – на свое место.

– Подвигай ручку из стороны в сторону, тогда перестанет течь, – подсказывает тетя Лил.

– Попробую, – отвечаю я, мою руки и выхожу на кухню. – Джо, займись сливом.

– Все сломанное в доме чинил Луи, – всхлипывает тетя Лил. – Не знаю, что я буду делать. Так и жду, что он вот-вот войдет в дом. Я совсем одна. Не представляете, как это страшно.

– Бояться нечего, – успокаивает ее Джо. – Есть охранная сигнализация и наши мама с папой по соседству.

– Не забывай про кузину Кармину. Сотрудница полиции штата всего через шесть домов, – подхватываю я.

– Внешний мир меня не пугает, пугает одиночество внутри.

Я заключаю тетю Лил в объятия:

– Дядя Луи очень сильно тебя любил. Говорил, что ему повезло больше всех в мире, потому что ты за него вышла.

– Правда?

Я киваю.

– Если он не говорил о мраморе, то хвастался своей Лил.

– Он ведь знал, как сильно я его люблю?

– Да! – отвечаем мы с Джо хором.

– Он ушел первым, потому что мысль о том, чтобы потерять тебя, была невыносима, – утешаю я тетю.

– Спасибо, Джесс, – вытирает слезы тетя Лил. – Он любил тебя, как родную дочь.

– Джесс, сходи пока в кабинет дяди Луи за документами, которые тебе нужны, а я посижу с тетей Лил.

– Хотела бы я помочь. Но я в дела Луи никогда не лезла. – Тетя Лил поднимает перед собой руки, будто сопротивляется аресту.

– Я быстро.

– Забирай все, что нужно.

Я вешаю пустую сумку на плечо и поднимаюсь в домашний кабинет дяди Луи по устланной ковром лестнице. Наверху в мягко освещенной нише стоит мраморная скульптура «Рождение Венеры». Справа от нее кабинет дяди Луи. Слева – их с тетей спальня.

На цыпочках пробираюсь в спальню. Хрустальная люстра на потолке горит приглушенным светом. На огромной кровати изумрудно-зеленое атласное покрывало, под ногами пушистый ковролин такого же цвета, на окнах роскошные шелковые шторы в зелено-белую полоску, перехваченные белыми шнурами с кисточками. Популярность символики Дня святого Патрика и мода на ковры с длинным ворсом пришли сюда слиться и умереть.

Я открываю дверцу стенного шкафа, подняв декоративную ручку в виде львиной морды. В нос бьет аромат «Уайт даймондс». Не тот шкаф. Закрываю дверцу и поднимаю львиную морду на соседней. Как метеорит, на меня обрушивается запах одеколона «Вудхью». Включаю свет и захожу внутрь. Дядины костюмы-тройки 42-го размера развешены аккуратно, как на распродаже в шоуруме. Туфли дяди Луи, итальянские лоферы с золотыми цепочками, выстроены на полках до самого потолка, а в самом низу ютятся кроссовки и шлепанцы. На полке для аксессуаров виднеется фото тети Лил в соблазнительной блузке, чуть ниже фотография дядиных родителей в 50-е годы. Они стоят на площадке для бочче[32]32
  Итальянская игра, в которой игроки бросают шары так, чтобы они оказались как можно ближе к первому шару.


[Закрыть] в Патерсоне с суровым видом. Наверное, проиграли.

Начинаю выдвигать полки. Отглаженные носовые платки. Носки. Трусы-брифы. Трусы-слипы. Такое мне видеть было необязательно. Майки. Ноута нигде нет. Открываю шифоньер. Вращающаяся стойка заполнена шелковыми галстуками. На полках шляпы. На лето – стопка панам из рафии, на зиму – темно-синяя федора «Борсалино». Я чувствую, как накатывает паника, и спрашиваю себя, куда дядя Луи мог спрятать ноутбук.

Встав на колени, смотрю под костюмами. Внутри стенного шкафа тоже ковровое покрытие. Провожу пальцами вдоль края ковра возле шифоньера. Как-то раз мы останавливались пообедать в Оушен-Сити и дядя Луи велел мне спрятать деньги под коврик в «импале». Клиенты часто платили наличными, так что я не насторожилась. Обшаривая углы, я чувствую что-то твердое под полками с обувью. Отворачиваю ковер – ага, нашла! Ноутбук отправляется в сумку, а я быстро проверяю, все ли осталось как было.

К выходу из комнаты я пячусь задом, то и дело наклоняясь взъерошить свободной рукой примятый ворс ковролина, ведь тетя Лил всегда замечает, что кто-то топтался по ковру после того, как она пропылесосила.

Переходя в кабинет дяди Луи, я слышу снизу отзвуки голосов Джо и тети Лил. Шторы в кабинете задернуты. Стол из ореха отполирован до блеска. Позади него висит картина в духе импрессионизма: дощатая дорожка у озера Комо. В зеркальной витрине со стеклянными полками стоят в рамочках еще фото тети Лил. На самом верху черно-белый снимок восемь на десять: дядя Луи в лас-вегасском «Плейбой клабе» в 1975 году. Улыбка на грани похабства, в зубах наполовину выкуренная тонкая сигара.

Я сажусь за дядин письменный стол и открываю один из ящиков. Шариковые ручки. В отделении с папками полно накладных, писем и контрактов. Вынимаю все и пристраиваю рядом с ноутбуком. Потом до предела выдвигаю неглубокий ящичек сверху. Внутри открытый с боков кожаный футляр, в котором дядя Луи хранил «плиточки» – образцы каррарского мрамора для клиентов. Когда я была маленькой, он всегда разрешал нам играть с плиточками. Больше всего я любила «калакатта голд», похожий на ванильное мороженое с золотистой прослойкой. Полупрозрачная плиточка так и сверкает, если взглянуть на просвет.

Дядя Луи рассказывал мне, что великие итальянские скульпторы выбирали «калакатта голд» за пористость, обрабатывать его было легко, как глину. Он описывал тосканские каменоломни, и я представляла себе эти выдолбленные в Апуанских Альпах белоснежные комнаты со стенами из мрамора «калакатта», уходящими в самые небеса. Мысль о том, что дядя уже не сможет показать мне те горы, снова погружает меня в печаль. Для отказа от мечты не бывает подходящих моментов, так что я буду хранить надежду на поездку в Италию сколько меня хватит.

Вот и дядина записная книжка. Подрядчики в основном указаны без фамилий. Омар. Дасти. Хирам. Отдельная страничка с заголовком «Каррара». Я нахожу драгоценные залежи контактов с пометками. Некоторые фамилии я слышала раз или два, но не вспомнила бы. Таска, Челлини, Тромбетта, Милани, Апульетта… Книжка тоже отправляется в сумку.

В том же ящичке стоят вертикально толстые конверты с фотографиями, которые отдавались на проявку в ателье. В кармашках лежат негативы. Я беру стопку черно-белых фотокарточек с белым узорным краем.

Молодой, холостой и живший в Италии сам по себе дядя Луи был очень симпатичным. Он особо не распространялся об изнурительной работе в карьере, а вместо этого вспоминал еду, родных, дух товарищества, старый мотоцикл, на котором разъезжал, и, конечно, красивых женщин. Я не видела дядю Луи несчастным, но на этих фотографиях он на вершине блаженства. На одном из снимков рядом с дядей незнакомая мне девушка. У нее копна черных кудряшек и яркая помада, и она не тетя Лил. Фотографии я тоже прячу в сумку. Ни к чему тете видеть мужа с какой-то там красоткой.

Самый большой ящик остался напоследок. Там чековые книжки и учетные журналы в кожаном переплете. Из одной папки на кольцах выпадает несколько бумажек, это конверты. Я сгребаю их с пола и вдруг вижу на одном надпись рукой дяди Луи. Италия.

Осторожно вскрываю запечатанный конверт, зная, что дядя Луи был последним представителем того поколения италоамериканцев, что еще хранили деньги в конвертах. Но внутри ни денег, ни записки, только два авиабилета из Ньюарка в Милан и обратно с открытой датой. Один на имя дяди Луи, один на мое. Я прижимаю билеты к сердцу. Это был не сон, мы правда должны были лететь в Италию.

– Джесс! – кричит Джо снизу. – Нам пора!

Я подхватываю сумку, раздувшуюся от папок, счетов, чеков и выписок, словно младенца, которого должна вынести из зоны боевых действий.

– Джесс? – настойчиво зовет Джо.

– Иду!

«Никому не верь», – учил меня дядя Луи. А сам при этом к каждому новому знакомому относился как к лучшему другу. Не отталкивал белых ворон, изгоев и сомнительных личностей. Секреты есть у всех, но я надеюсь, что дядя Луи скрывал ото всех только сделанную в 2010-м подтяжку век и семнадцать детей со всего мира, над которыми он взял шефство в рамках программы «Спасем детей» еще в 1987 году. Вообще, он не был человеком чувствительным, но не стеснялся рыдать, ежегодно получая от них письма. Не знаю, известно ли ФБР об этой стороне Луи Монте, да мне и все равно. Я держу в руках то, что поможет опровергнуть обвинения и восстановить дядино доброе имя. Когда-нибудь мы встретимся в другой жизни, и я скажу ему, что думаю на самом деле. Я очень злюсь, что он поставил меня в такое положение, но во много раз сильнее грущу, что потеряла его.